Обнаружил солнце

Сердце бьется где-то в горле, глухо и часто, каждый удар отдается в висках тупой, навязчивой болью. Стены смыкаются над ним, грозя раздавить немой, безразличной тяжестью. Звук собственных шагов — приглушенный стук — оглушает, сливается с бешеным стуком крови в ушах. Белый шум — и сквозь него прорываются обрывки, осколки, клочья. Отец. Он в порядке, верно? С ним все будет хорошо? Он спотыкается и едва не падает, хватаясь за стену. Замирает, пытаясь вдохнуть, выдохнуть, выровнять дыхание. Это он своим наивным, глупым желанием привлек все эти неприятности для отца; его любовь и тоска оказались ножом, направленным в спину единственного человека, который всегда ждал его возвращения. Мысль эта — горькая и едкая, он сглатывает ее, выпрямляясь. «Тот, кто увидит новый рассвет, уже не будет тобой» — сказала Мона, и, может быть, это и есть тот самый рассвет? Этот уродливый, серый зимний рассвет, что застал его у окна? Рассвет, после которого ничего уже не будет по-прежнему? Впереди вырастают знакомые двери. Казуха перебирает в мыслях слова, полный надежды услышать хорошие новости, полный ужаса услышать плохие — и шагает в приоткрытую окудзюмэсю створку. — Ваше высочество. Он останавливается на почтительном расстоянии, опускается на колени и кланяется, касаясь лбом пола — давно уже не приходилось так делать, но тело двигается само, пока разум парализован. Обернувшийся от окна Скарамучча выглядит почти изумленным. — Встань. Казуха поднимается, делает несколько шагов вперед, опуская взгляд. Ждет. Секунды тянутся, как смола, густые и липкие, он почти слышит, как снаружи завывает ветер. — Посмотри на меня. Он поднимает глаза. Лицо Скарамуччи бледнее обычного, под глазами — темные тени. Он выглядит изможденным, таким Казуха видел его лишь однажды — в болезни, когда тот метался в жару. — Ты знаешь, зачем я позвал тебя? Он молча качает головой. — Мне, — начинает Скарамучча, и его голос низок, почти бесстрастен, — сегодня утром доложили о весьма… интересном разговоре. Казуха сжимает губы. Скарамучча, вглядываясь в его лицо, выглядит почти разочарованным. — Оказывается, один из моих слуг, пользующийся… моим доверием, замыслил ни много ни мало — похитить собственного отца, выкрасть с территории, подконтрольной непосредственно императрице, без ее ведома и разрешения, использовав для этого… — он делает паузу, и Казуха чувствует, как воздух сгущается, — моего генерала. Не мог же Горо быть тем, от кого Скарамучча узнал об этом?.. — Ваше высочество, я… — Молчи. Ты позволил себе не просто нарушить правила, а вовлек в свои… аферы человека, чья верность не должна была подвергаться сомнению. Ты поставил под удар не только себя и его, но и весь дворец. Что за игры? — Они были уже там, солдаты приходили к нему в дом, и вы сами сказали мне, что не имеете к этому отношения! Что мне было делать? Ждать, пока произойдет что-то ужасное? Просить вас? — он замечает, как брови Скарамуччи чуть поднимаются. — Вы бы мне отказали! Вы уже отказали! Сказали — правила, исключения, и я понимаю это, но… я не мог просто ждать. Он мой отец. Я бы умер за него. В горле пересыхает, глаза заволакивает предательская влага, и он яростно моргает, отказываясь позволить ей пролиться. Не здесь, не перед этим человеком. Между ними повисает молчание. Скарамучча смотрит, и Казуха не может даже предположить по выражению лица, что там в его голове. — Так, — наконец произносит он тихо. — Ты решил, что можешь действовать в обход меня, использовать моих людей, плести интриги у меня за спиной. Он делает шаг вперед. Казуха инстинктивно отступает. — После всего… Ты никому здесь не доверяешь, не так ли? Ненавидишь нас всех, считаешь злодеями, способными убить твою семью? Так ты думаешь о моей матери? Обо мне? — Я видел, как это работает, что происходит с теми, кто оказывается на пути у приказов ее величества. Ваша милость ставит меня в опасное положение, и вы сказали, что защищаете меня этим, но мне не жаль себя — мне страшно за моих близких, которые такой защиты не имеют. Я подставил генерала Горо, это моя вина, и я ее признаю. — Горо, — перебивает Скарамучча, и в голосе снова появляется тот странный, холодный оттенок, — находится у себя в покоях под арестом до выяснения всех обстоятельств. Казуха замирает. Значит, жив. — А что… — он сглатывает. — А что с… островом? С… Он не может договорить. — Твоему отцу ничего не угрожает. На данный момент. — На данный момент? — В качестве меры предосторожности он взят под наблюдение. — Взят… под наблюдение? — собственный голос кажется ему чужим. — Под какое наблюдение? Что это значит? — Ты слышал меня. Ее величество сочла необходимым обеспечить… спокойствие после твоих необдуманных действий. Чтобы избежать дальнейших… эксцессов. — Эксцессов, — сухо повторяет Казуха. Эксцессов. Какое прекрасное слово. — Ее величество так опасается простого слуги? Так почему бы ей просто не казнить меня как бунтовщика? Это был ее приказ — или все же ваш? — Будь осторожен в своих словах, — тихо предупреждает Скарамучча. — Ты сам во всем этом виноват. — Я виноват? — Казуха почти смеется. — Я попросил генерала о помощи, потому что не знал, кого еще просить! Вы говорите о доверии и держите моего отца в заложниках — за что? За то, что я захотел его увидеть? За то, что попытался защитить? Это и есть ваша справедливость? Ваша благородная власть? Он говорит это, чувствуя, как затягивается петля на шее, но так сильно желая ранить, заставить почувствовать хотя бы тень той боли, что разрывает его самого. В моменте ему кажется, что он почти ненавидит человека перед собой, глядящего сейчас так уязвимо. — Ты снова видишь лишь то, что хочешь видеть! — резко отзывается Скарамучча. — Я пытаюсь… Архонты, да что я вообще пытаюсь объяснить тому, кто уже все для себя решил! Он делает стремительный шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Его глаза горят. —Каждое твое слово, каждый шаг немедленно становится ей известен, и если бы не моя защита, и ты, и твой отец давно уже кормили бы червей под землей! Может, тебе больше понравится, если его приволокут сюда и бросят в темницу у тебя на глазах? Обезглавят, чтобы научить тебя наконец, как нужно себя вести? Он смотрит на Казуху с горьким разочарованием. — Не будь как Розалина, — говорит наконец. — Не плети эти заговоры за моей спиной, не устраивай проблем, не предавай мое доверие. Не будь таким. Слова повисают в воздухе, тяжелые и ядовитые. Казуха замирает — услышать это все равно что получить пощечину. Как Розалина. Сравнение настолько жестокое, что на секунду вся ярость в нем гаснет, поглощенная обидой. — Как она?.. Что вы от меня хотите, я не понимаю! Я никогда не желал здесь оказаться, не желал покидать свой дом! Вы говорите о доверии, но используете столь ужасный способ привязать меня к этому месту… Я никогда не буду как она, я… — голос срывается, но он заставляет себя продолжать, выжимая слова сквозь стиснутые зубы, — я всего лишь пытаюсь выжить и защитить тех, кто мне дорог, от вас, от вашей матери, от всей этой… этой безумной, кровожадной машины, что вы называете властью… Ваше высочество, я верю, что вы не настолько подлый человек, прошу вас, оставьте в покое моего отца, дайте ему прожить свою старость в мире, даже если он никогда больше не увидит единственного сына. Свет ламп дрожит. — Ты закончил? — спрашивает Скарамучча тихо, отворачиваясь. — Да, — выдыхает Казуха, внезапно ощущая страшную опустошенность. — В следующий раз, когда захочешь сжечь все мосты, убедись, что не поджигаешь тех, кто стоит за спиной. Твой отец будет в порядке, если ты не станешь лезть туда, куда тебя лезть не просят. Я сумел сохранить твою жизнь, но за его не ручаюсь. Казуха смотрит на его спину, на волосы и аккуратный край рукавов, понимая, что здесь больше нечего сказать. Он прислоняется лбом к стене, пытаясь перевести дух. Как Розалина. Так обесценить все его страдания и борьбу, сводя ее к мелкому, подлому коварству! Он чувствует себя одновременно униженным и ошарашенным, но куда ужаснее осознание полного бессилия. Он не может ничего изменить, отец — заложник, Горо под арестом, он сам — загнан в угол, где любое движение может стать смертельным для тех, кого он пытался защитить. И как теперь быть? Куда идти, что делать? Может, думает он мрачно, стоило придержать язык и не ссориться со Скарамуччей сейчас — но слова уже выскользнули, и обратно их не забрать. Он отталкивается от стены, раздумывая, где искать Тому, но Тома находится сам неподалеку от покоев Казухи. Сначала слышится его приглушенный голос, и Казуха замедляет шаг, прислушиваясь. — …нельзя просто так приходить, когда вздумается. Сейчас не время. — Но это важно! — отвечает голос Дзиро. — Я узнал кое-что о тех исчезновениях. Мне нужна помощь. — Дзиро, — голос Томы звучит устало и предостерегающе. — Оставь это. Не лезь не в свое дело. Ты же видишь, к чему приводят такие расследования. — Они никуда не исчезали, они где-то во дворце, — шепчет Дзиро с жаром. — Мы должны найти их поскорее! Тома что-то бормочет устало, затем слышатся удаляющиеся шаги. Казуха не преследует их — сейчас, в его положении, любое неосторожное движение, любой лишний вопрос может стать последней каплей. Какая ему разница до этих людей, которых он даже не знает? Нужно сосредоточиться на другом. Он пробирается в свою комнату, падает на футон и смотрит в темноту потолка, где призрачными пятнами колышутся отблески уличных фонарей. Образ отца смешивается с лицом Футабы в последний миг, с шепотом Дзиро, с ледяными глазами Скарамуччи. Он должен выжить, должен понять, что здесь происходит, должен вытащить отца из этой западни, даже если ценой станет его собственная жизнь. Он ищет Харуто, но того нет во дворце — Минато лишь равнодушно пожимает плечами. — Говорят, на островах опять неспокойно, солдат гоняют туда—сюда, людей привозят во дворец — не слышал ничего об этом? — Лучше тебе не интересоваться солдатами и их делами — целее будешь. В канцелярии комиссии Тэнрё молодой писец, увидев его, почтительно вскакивает. — Его Высочество поручил мне проверить один вопрос, — голос Казухи звучит ровно, хотя внутри все обрывается. Он учится лгать, и это получается у него пугающе хорошо. — Недавние перемещения стражи на острове Рито — мне нужны списки патрулей и их рапорты за последние две недели. Писец бледнеет. — Господин, эти документы… они под грифом «для внутреннего пользования комиссии», мне нужен официальный запрос от… — Его Высочество не любит ждать, — Казуха вкладывает в эти слова легкую, почти незаметную угрозу, смотрит на писца непроницаемым взглядом. — Это срочное дело, связанное с безопасностью. Вы хотите, чтобы его высочество лично интересовался причинами вашей задержки? Дрожащими руками писец приносит несколько свитков. Он пролистывает их с каменным лицом, сердце колотится как бешеное. Ни слова о задержаниях или арестах. Ничего интересного, на самом деле. Он пытается использовать другие пути, все связи, что приобрел, но никто ничего не знает — вежливые, озадаченные ответы. Иногда ему кажется, будто все происходящее — лишь странный сон, безумная больная иллюзия, и на самом деле отец все еще дома, а его просто пытаются запугать. Он пытается встретиться с Горо, чтобы извиниться и убедиться, что он в порядке, но даже упоминание Скарамуччи не дает эффекта — стража, караулящая генерала, подчиняется самой императрице, а затем приходит хмурая Кудзё Сара, и Казуха покидает комиссию, стараясь не попасться ей на глаза. По крайней мере, думает он — легкое утешение, — Горо не в тюрьме. В тюрьму его, конечно же, не пускают тоже. Все пути ведут в тупик, двери захлопываются перед его носом. Он — почти советник наследника, но против невидимой стены, возведенной вокруг отца, он бессилен. И в этот момент, когда отчаяние достигает пика, в голове рождается грязный, отчаянный план. Если система не хочет говорить с ним на его языке, он заговорит с ней на ее; если нельзя получить информацию сверху, единственный шанс — добыть ее изнутри. — Ты с ума сошел, — говорит Тома, глядя на него как на сумасшедшего. — Ты не можешь этого иметь в виду. — У нас нет другого выбора. Мне нужна информация, а ты единственный, кому я могу доверять. Возможно, тебя даже не заподозрят, если все сделать правильно. — Сделать что? Обвинить меня в краже? В убийстве? Казуха, одумайся, это безумие! Они же меня казнят! — Это необходимость! — Казуха хватает его за плечи. — Я не прошу тебя сделать это навсегда — на день, максимум — на два. Я найду способ вытащить тебя оттуда, клянусь. Он видит, как Тома колеблется в борьбе страха и преданности, его проклятия и спасения. — Ты просишь меня добровольно сойти в ад, — тихо говорит он. — Ради твоего отца. — Ради нас всех, — поправляет Казуха. — Если они могут вот так забрать его, то смогут сделать это с кем угодно. Это предупреждение, Тома, и я не намерен его игнорировать. Он убирает руки и отступает на шаг, давая пространство, чтобы принять решение, которое, он знает, не является решением вовсе. Тома вздыхает. — Что я должен сделать? Он мысленно примеряет на себя чужую кожу — кожу Розалины, вспоминая ее ледяную осанку, ее взгляд, скользящий по людям как по предметам, ее голос, не оставляющий места сомнениям. Он должен это сделать. Он должен. «Схватить его. Бросить в темницу». Он пытается представить, каково это — чувствовать такую уверенность, такое право вершить суд. Он замечает Тому у стены, разговаривающего с одним из слуг. Рядом — пара стражников на посту. Идеально. — Тома! Они оборачиваются. Слуга вздрагивает и отходит от Томы на шаг. Ах, эта прекрасная поддержка. — Что—то случилось? Каждое произносимое слово отзывается внутри фальшью и горечью. — Моя заколка, — он выдерживает паузу. —Ее нет на месте. — Может быть, ты положил ее куда—то сам? — Еще утром она была в шкатулке. В комнате с тех пор находился только ты. Тома озадаченно моргает. — Но ты же… ты ее пока не носишь? Казуха заставляет себя издать короткий, презрительный смешок — точь-в-точь как Розалина. — Ах, значит, ты действительно обратил на нее внимание? — голос становится сладковато—ядовитым. Он видит, как улыбка сходит с лица Томы, сменяясь настороженностью. — Подумал, раз она пылится без дела, то я ею пренебрегаю? Что ее можно просто взять? Губы Томы дергаются — ему это нравится не больше, чем самому Казухе. Он повышает голос, обращаясь уже ко всем присутствующим в коридоре. — Эта вещь — дар Его Высочества! Знак милости, который вор осмелился осквернить своим прикосновением! Я обыщу тебя прямо здесь, при всех! Или ты признаешься сам? — Он вспоминает, как Розалина отдавала приказы, и копирует ее жест — резкий, отрывистый взмах рукой в сторону стражников. — Стража! Этот человек обвиняется в краже! Поверхностный обыск — и, о чудо лживой постановки, из складок пояса Томы «случайно» выпадает заколка, камни радостно отражают свет. — Отведите его в темницу. Немедленно! Стражи, привыкшие к повиновению, мгновенно смыкаются вокруг Томы. Тот не сопротивляется. — Но я не… Я не брал ее! Я ничего не сделал! Проходящие мимо слуги останавливаются, глядя на эту сцену, перешептываются. Казуха поднимает заколку и беспокойно хмурится — столько зрителей он не ожидал, ведь после возвращения Томы придется что—то делать с этим клеймом вора. Слухи во дворце разносятся быстро — уже к вечеру весь будут знать о случившемся. — Занимайтесь своими делами, — советует он любопытствующим, и те постепенно разбредаются. Надо же, думает он, как легко, однако, обвинить здесь в чем—то человека — ни у кого и вопросов не возникло. Первая часть плана проходит идеально — и у него перехватывает дыхание от тошноты. Два дня проходят в мучительном ожидании. На занятиях господин Мадарамэ отчитывает его за рассеянность, заставляя повторять и переписывать одно и то же десятки раз, но все, что Казуха читает, тут же вылетает из головы. — Он действительно украл эту вещь? — спрашивает Скарамучча с любопытством, когда они видятся в следующий раз и Казуха мешкает на простую просьбу рассказать, чему научился. Приходится сознаться, где теперь царят его мысли. — Это даже звучит нелепо. — Вы правы, — соглашается Казуха. — Он ничего не крал. — Разве не ты сам обвинил его и приказал отправить в темницу? — Вышло…недоразумение. Скарамучча хмыкает: — Уже дважды происходит недоразумение, связанное с воровством, и ты в его эпицентре. Прошлый урок тебя ничему не научил? Спина холодеет. У Томы не должно быть судьбы Такеру, нельзя позволить этому произойти. — У меня унизительная просьба. Я совершил ошибку, и Тома не должен расплачиваться за нее. Прошу вас, помогите мне освободить его. Он и правда ни в чем не виноват. — Ты хочешь, чтобы я вмешался в работу стражи и отменил арест на основании твоей «ошибки»? — Скарамучча качает головой. — Ты многого просишь. Опять. Твои действия становятся все более странными — начала ты врешь мне в лицо, затем подставляешь своего единственного друга… Объяснись, Казуха, что за игра? Что ж, он не злится — уже хороший знак. — Это не игра, —вздыхает Казуха, опустив голову. — Это… необходимость. Я пока не могу объяснить, но прошу вас, помогите мне. Молчание затягивается. Скарамучча изучает его, словно пытаясь разгадать ребус, который ему не дается. — Ты испытываешь мое терпение, — наконец говорит он и тянется к чистому листу бумаги. — И мое доверие. Я догадываюсь, ради чего ты это затеял, и надеюсь, что осознаешь последствия. Он быстро пишет несколько строк, ставит печать и протягивает свиток Казухе. — Забери своего слугу и больше не устраивай цирк. Мне это не нравится. Тома выходит из темницы бледный, осунувшийся, пахнущий сыростью и страхом. Они молча идут по коридорам, и только оставшись наедине в покоях Казухи, Тома выдыхает. — Его там нет. Эти слова обрушиваются на Казуху с сокрушительной силой. Весь план, вся эта грязная инсценировка — все напрасно? — Что? — Я проверял все, расспрашивал, слушал. Даже подружился с парочкой заключенных, но никто не видел старика с Рито и не слышал о новом заложнике. На самом деле, последний пленник прибыл еще три недели назад, после этого никого не приводили, только уводили. Твоего отца нет в дворцовой темнице. Казуха вскакивает на ноги, затем садится опять. — Если отца нет в темнице, то где он? Тома пожимает плечами. — Где угодно. Дворец огромен. — Они могли солгать мне? Могли, отвечает он себе мысленно. Конечно же, могли. От всего происходящего у него начинает болеть голова. — Почему она играет со мной в эти игры? Причем здесь мой отец? Почему просто не убить меня как заговорщика — и все на том? Они некоторое время молчат. Казуха сковыривает кожу у ногтя до крови и кривит губы от вспышки боли. — Его высочество защищает тебя, — говорит Тома наконец. — Может быть, дело в этом. — Какая разница. Он не идет против ее приказов. — Значит, ей от тебя что—то нужно. Это звучит так глупо, что Казуха не может сдержать насмешливого фырканья. — От меня? Ей? Что я могу дать ей, кроме головной боли? — Разве я похож на того, кто знает ответы? — Тома проводит рукой по лицу. — Не спеши умирать раньше времени, все еще может повернуться неожиданным образом. Она не стала бы просто держать рыбу на крючке, не имея цели. Может, ты не рыба. Может, ты ключ. — Ключ к чему, Тома? От какой двери? — Надеюсь, от той, которая приведет нас к благополучию, — вздыхает Тома, принюхивается к ткани на вороте и морщится. — Ох, ну и вонь, мне нужно помыться. И еще, будь добр, объясни всем во дворце, что произошла ошибка, и я не вор — уже представляю, что начнется, если я встречу кого-нибудь по пути. Иногда ему кажется, что он бегает по замкнутому кругу — все начинается со Скарамуччи, им же заканчивается. — Вы сказали, мой отец под наблюдением и будет в порядке. — Да, так я и сказал. — Где он? Действительно ли он в безопасности? Я хочу увидеть его. Скарамучча потирает переносицу. — Так и знал, — бормочет он. — Так и знал, что этот фарс с темницей не просто так. — Его нет там, ваше высочество, скажите же, что мне сделать, чтобы убедиться, что он в порядке? Скарамучча молча смотрит на него, и Казуха вдруг осознает — он не знает. Он тоже ничего не знает. Это откровение пугающее и тревожное. — Ваше высочество… — голос Казухи срывается. Он опускается на колени, забыв о гордости, о достоинстве, обо всем. — Прошу вас. Умоляю, найдите его. Я не прошу даже увидеться, просто убедиться бы, что он жив и здоров. Я сделаю что угодно, прошу вас, просто скажите мне, где же он, не дайте им навредить ему. — Встань же ты… Встань, Казуха. С каких пор ты так полюбил падать передо мною на колени? Казуха не торопится вставать — перед глазами все плывет, и он закрывает их, жмурится до боли. — Я поговорю с матерью, — произносит Скарамучча неохотно, словно встреча с матерью для него скорее тяжесть, чем радость. — Попробую что—нибудь узнать, но тебе придется подождать. — Просто найдите его, — шепчет Казуха, и слова тонут в гулкой, зловещей тишине. — Пожалуйста. Воздух в личных покоях императрицы пахнет благовониями, подаренными послом из Сумеру — откровенно говоря, Скарамучче никогда не нравился этот запах. — Садись. Ты хочешь вновь обсудить тот инцидент? Скарамучча медленно опускается на подушки. Все внутри сжимается под взглядом ее темных, бездонных глаз. — Тот, где ты отдаешь приказ арестовать невинного старика? Да, я бы хотел обсудить это. Уголок губ императрицы дергается в чем—то, отдаленно напоминающем усмешку. — Или тот, где твой… питомец вновь демонстрирует неблагодарность и склонность к подлым, закулисным интригам, а ты вместо того, чтобы применить всю строгость закона, идешь у него на поводу. — Он напуган, — сквозь зубы произносит Скарамучча. — У него есть на то причины. — У него не должно быть причин для страха, если он знает свое место и ведет себя соответственно, — парирует она. — Но ты сам даешь ему эти причины. Моя мера — лишь способ вернуть все на круги своя. Скарамучча сжимает кулаки под столом. —Это подло. Ты вмешиваешь в это людей, не имеющих…. — Его отец не невинная овечка, как бы ни пытался убедить тебя в обратном. Этот человек знает и помнит больше, чем следовало бы. Однажды я уже наказала его, но позволила жить… видимо, зря. — О чем ты говоришь? — слова матери кажутся ему почти безумными. — Причем тут его отец? Что значит «наказала», за что? Может, хватит видеть везде опасность и помнить исключительно старые обиды? — Ты не понимаешь… — она качает головой. — Эти семена цветут под землей. Мне нужно быть решительнее… Поверь, если он наслушался сказок отца, рано или поздно он предаст тебя и принесет в этот дворец лишь хаос и разрушение. Контроль — единственный язык, который понимают те, кто рожден подчиняться. Они смотрят друг на друга через стол — две волны, столкнувшиеся в немом противоборстве. — Тогда почему, — тихо спрашивает Скарамучча, —ты не избавилась от него в самом начале? Почему позволила дожить до этого дня? Наступает тишина. Сладковатый запах благовоний вдруг становится удушающим. — Мама? Почему ты не отвечаешь, думает он — что это, нежелание или невозможность? — Некоторые решения, — наконец начинает она, глядя куда—то в пространство за его спиной, — не всегда лежат на поверхности. Есть факторы… соображения, которые ты, в своей юной горячности, не в силах пока понять. — Какие соображения? Что может быть важнее безопасности твоего престола? Она опускает ладонь на стол, и он невольно вздрагивает. — Довольно! Эта дискуссия окончена. Мое решение ты услышал, твое дело — подчиниться ему и не противиться. — Скажи хотя бы, где ты держишь его отца, — просит Скарамучча, тянется к ее ладони и знает уже, что будет дальше. Она убирает ладонь. Шелестит тихо ткань рукава. — Зачем? Ты хочешь освободить его, словно мятежник, потому что тебя попросил твой слуга? — Я… — он внезапно теряется от столь прямого вопроса. — Нет, с чего ты решила? Я просто… — Вмешиваться в мои распоряжения — значит подписывать ему приговор, — говорит она мягко и вкрадчиво, не сводя взгляда с его лица. — Понял ли ты меня? Всего лишь одной моей фразы будет достаточно, чтобы наблюдение сменилось на нечто… менее комфортное. Ты ведь не хочешь такого исхода? Угроза, облаченная в форму заботы, как похоже на нее. Внезапно ему хочется смеяться. Чем старше он становится, тем меньше понимает свою мать. — Я понял, — произносит он глухо, поднимаясь на ноги. — Как пожелаешь. Она кивает благосклонно, удовлетворенная этим ответом. — Передай ему, что его отец будет жить, пока он не делает ничего, что выходит за рамки. Мне не приносит наслаждения жестокость ради жестокости — пускай считает это своеобразным договором. Скарамучча замирает, оборачиваясь. — Последняя просьба. Позволь ему хотя бы раз увидеть отца. Уверен, так он станет гораздо сговорчивее. Она холодно улыбается. — Нет, — отвечает спокойно. — Эту награду нужно заслужить. Пускай постарается получше. Двери заперты, когда он приходит — нет света за бумажными фусума, не слышно голосов. Воздух вокруг мертв и неподвижен. — Госпожа Мона? — его голос звучит жалко и глухо в пустом коридоре. — Это Каэдехара Казуха. Умоляю, уделите мне минуту! Тишина. — Госпожа Мона? Он отступает от дверей, охваченный отчаянием и досадой. По пути в комнату натыкается на Дзиро, караулящего неподалеку, и не успевает скрыться — тот замечает его и устремляется навстречу. — Дзиро, я… — Выслушай, у меня есть план! Где—то на нижних этажах библиотеки есть проход в секретный архив, и там хранится информация о тех, кто пропал, и о том, что происходит с ними. Если мы распространим эту информацию… — Дзиро, мне правда не… — Я не смог поговорить с тобою раньше, но пропал еще один человек — и я успел увидеть, как его уводят в здание, где темницы. Казуха озадаченно хмурится. — Разве это не означает, что там они и находятся? — Но он туда так и не попал. Они вошли в эти двери — но оказались в каком—то другом месте, а затем эти люди вышли, я последовал за ними и услышал про архив. Мы на верном пути, мы так близко! Казуха смотрит на горящие глаза Дзиро, на его сжатые кулаки, на всю эту истеричную одержимость, которая сейчас кажется ему такой мелкой и нелепой, и ему хочется крикнуть, что у него нет времени на эти детективные игры, что его отец, возможно, в эту минуту в беде, а этот юноша бегает по коридорам с теориями заговора, но горло сжимает — он все еще винит себя в смерти Футабы, и говорить с Дзиро резко или грубо попросту не получается. Стал бы он таким, останься Футаба жива? — Дзиро, — голос звучит хрипло и устало, он поднимает руку, пытаясь остановить этот поток. — Послушай, сейчас не лучшее время. У меня… свои проблемы. — Но это важно! — не сдается Дзиро, его голос дрожит от обиды и отчаяния. — Ты же сам интересовался, ты хотел знать, а теперь, когда у меня есть зацепка, ты отмахиваешься? Ты становишься таким же, как все они! Да, ядовито думает Казуха, я как вы все, сумасшедшие обитатели этого сумасшедшего дома, где каждый зациклен на своем собственном горе, не видя чужого. На самом деле, в чем—то Дзиро прав — когда—то он сам подливал масла в огонь его одержимости, поддакивал, слушал, потому что ему было интересно, потому что это была отвлеченная загадка, но теперь загадка стала плотью и кровью, его кровью, и игра кончилась. — Я не отмахиваюсь, — бормочет, чувствуя, как последние силы покидают его. Голова гудит от бессонной ночи и бесплодных раздумий. — Просто… не сейчас. Я помню об обещании. Лицо Дзиро искажается разочарованием, и вдруг, словно сквозь толщу собственного отчаяния, до него доходит простая мысль. Секретный архив — вполне подходящее название для места, куда свозят все тайны дворца, где может храниться правда о тех, кого здесь прячут. Вдруг там есть хоть какая-то запись, приказ, упоминание отца. Расследование зашло в тупик, а это… это хоть какая—то нить. Он выдыхает. — Что ты знаешь об этом архиве? Где именно в библиотеке он находится, как туда попасть? Дзиро сникает. — Я… не знаю. Меня не пустят, но ты ведь видишься там с тем господином, который тебя учит — может быть, получится отыскать вход? — Господин Сугимото вряд ли останется в восторге, если начну разгуливать по библиотеке и разглядывать углы. Я и без того ему заметно не нравлюсь. — У тебя хотя бы есть возможность. Казуха напрягает память — когда—то он помогал библиотекарю с уборкой и мелкой работой, когда—то очень давно, броил меж стеллажей, раглядывая корешки книг. Было ли там что—то. было ли? — Ладно, хорошо. Ты прав, — говорит он, и Дзиро замирает, глядя на него с надеждой. — Я попробую. Когда буду в библиотеке, осмотрюсь, но мне нужно время. И никому ни слова, ты же понимаешь? — Конечно! Конечно, я понимаю! Я знал, что могу на тебя рассчитывать! Можешь ли, горько думает Казуха, глядя ему вслед. Ты рассчитываешь на призрак того человека, которым я был месяц, два, три назад — можешь ли? Планируя в одиночестве переварить эту новую информацию, выстроить какой—никакой план, он натыкается на Тому и мысленно вздыхает — в последнее время Тома приносит в основном не слишком хорошие вести. — Тебя ищут, — коротко сообщает тот. — Харуто вернулся и хочет с тобой поговорить. Говорит, дело срочное. — Почему всем внезапно захотелось поговорить со мной именно сегодня, — ворчит Казуха. — Где он был, когда я искал его со срочным делом? Харуто ждет, прислонившись к стене, и не делает ни малейшего движения навстречу — лишь следит взглядом темных глаз. — Наконец—то. Я начал думать, что ты решил забыть о наших договоренностях, когда это нужно не тебе. — К чему яд? — сухо интересуется Казуха, останавливаясь в паре шагов — ему не хочется подходить ближе. — Мы заключили обоюдную сделку, ты заработал на ней немало моры. Если у тебя ко мне дело — говори, не тяни время. Харуто усмехается — короткий, беззвучный выдох. — Прямо к делу, как мило. Общение с его высочеством явно не проходит для тебя даром. Хорошо, перейду к сути. Мой брат Минато — он пропал. Казуха медленно моргает. Сначала слова не доходят до сознания, занятого лишь одним именем — отца. Пропал? Что значит «пропал»? — Что? — переспрашивает он тупо. — Пропал, — повторяет Харуто мрачно. — Другие слуги сообщили мне, что пару дней назад его отправили с сообщением куда—то, и он не вернулся. Никто не знает, где он, никто его больше не видел. Он просто исчез. В голове Казухи щелкает — человек, которого увели, который не дошел до тюрьмы, тот самый, о котором говорил Дзиро — мог ли это быть Минато? Но зачем, какой смысл вести его туда? Минато живет здесь долго, гораздо дольше Казухи, он не агрессивен и обычно не устраивает громких конфликтов — почему именно он? Или же он просто попал кому—то на глаза в неудачное время и поплатился за это? — Я обыскал все, что мог, — продолжает Харуто, сжимая кулаки. — Но я — все еще простой гонец, и многие места, многие каналы информации для меня закрыты. А ты… — он бросает на Казуху тяжелый, оценивающий взгляд, — ты теперь близок к самому наследнику. Ходят слухи, что ты станешь его советником. Влияния у тебя больше, и я хочу, чтобы ты узнал, где мой брат и что с ним. Ты мне должен, и вот моя просьба. — Должен, — повторяет Казуха задумчиво. Да, формально — должен. Этот долг висит на нем до сих пор, но сейчас, когда у Харуто не осталось над ним власти, не осталось писем, которые можно перехватить, когда адрес отца известен даже ее величеству, он мог бы отказаться — сказать, что не может, что это слишком опасно, отшвырнуть наконец это тягостное обязательство. Что он ему сделает теперь, чем сможет шантажировать? Если информация об отце окажется правдой, Харуто станет для него бесполезен. Он разглядывает Харуто — его сведенные от бессильной ярости брови, напряженную линию губ, и видит такого же заложника, что и он сам. Того, кого система лишила самого дорогого, того, кто мечется в поисках крючка, за который можно зацепиться. Чем они сейчас отличаются, на самом-то деле? Я не откажу, понимает он, это осознание холодное и бессильное, но от него почему—то спокойнее. Не откажу, ведь наши проблемы — отражения друг друга. Пропавший брат, плененный отец. Разные люди, одна судьба, один и тот же недосягаемый враг. — Хорошо, — тихо говорит он. Слово давит на язык, будто отлито из свинца. — Я уже кое—что слышал об исчезновениях, на самом деле. Один юноша кое—что расследует, он говорил о человеке, которого увели, но который не попал в тюрьму. Возможно, это был Минато. Харуто замирает, его глаза сужаются. — И что же? — У него есть некоторая зацепка. Я… я как раз собирался это проверить. Я узнаю о твоем брате все, что смогу, обещаю. Харуто долго смотрит на него, словно пытаясь разглядеть ложь. Затем медленно кивает. — Ладно. Я буду ждать. Но не затягивай, каждый день может быть последним. — Надеюсь, что это не так, — тихо говорит Казуха, думая об отце. Харуто разворачивается и уходит, оставляя его одного. Он закрывает глаза. В висках стучит. Отец, Дзиро, Минато. Секретный архив. Паутина, в которую он оказался вовлечен, становится все гуще и страшнее, нити обвиваются вокруг горла, и он почти чувствует их. Что, к бездне, происходит в этом дворце? Тень, отбрасываемая на стеллажи, кажется ему чужой и уродливой — угловатой, нервной. Каждый скрип половицы звучит в звенящей тишине пустой библиотеки как выстрел. — сердце замирает в ожидании, но ничего не происходит. Дрожащий свет лампы выхватывает из мрака корешки фолиантов, причудливые узоры на стеллажах. Дворец спит — и для Казухи нет возможности лучше. Днем все иначе. Казуха сидит напротив господина Мадарамэ, выводя иероглифы почти автоматически. Учитель что—то говорит о налоговых реформах третьего императора, но слова доносятся будто сквозь воду — он ловит лишь обрывки, в то время как взгляд скользит по бесконечным стеллажам, уходящим в полумрак. Где—то здесь должен быть вход. Каждый шкаф, каждый закоулок он мысленно отмечает, изучает, пытается найти что-то необычное — потертость на полу, неприметную дверь, смещенный ряд книг. Занятие, наконец, заканчивается. Господин Мадарамэ собирает бумаги и бросает на Казуху оценивающий взгляд. — Твои мысли витают где—то далеко, Каэдехара. Надеюсь, к следующей встрече ты обретешь способность концентрироваться. Иназуме нужны чиновники с ясным умом, а не поэты—мечтатели. — Прошу прощения. Я… останусь ненадолго, чтобы повторить материал. Учитель фыркает, но не возражает. Как только его фигура скрывается за дверью, Казуха медленно выдыхает и поднимается с места, делает вид, что просматривает свитки на ближайшей полке, но пальцы скользят по корешкам без всякой цели. Он движется глубже, в сердце библиотеки, туда, где свет из окон едва проникает и воздух кажется еще более спертым, методично, стараясь не вызывать подозрений, проходит вдоль стен, заглядывает в щели между стеллажами, изучает пол под коврами — везде, где может скрываться вход. Ничего. — Господин что—то ищет? — раздается за спиной сухой голос. — Может, я могу помочь? Каталог составлен с величайшей тщательностью. Казуха вздрагивает. — Да, я… — мысли лихорадочно путаются. — Я ищу труды по… по истории налоговой системы раннего периода правления архонтов. Господин Сугимото хмурится. — Вы ищете совсем не там. — … просто разминаю ноги после долгого сидения. И… наслаждаюсь атмосферой. Здесь так много знаний. — Бесцельное блуждание среди свитков редко приводит к знаниям. Чаще — к беспорядку. — Конечно, — мирно соглашается Казуха, скрипя зубами. — Вы абсолютно правы. Господин Сугимото, некоторые фолианты на верхних полках покрыты пылью. Позвольте помочь с протиркой? Или, может быть, нужно переставить какие—то тяжелые тома? Он надеется, что предложение помощи отвлечет старика, даст хоть какую—то свободу передвижения, однако тот смотрит с равнодушием. — Ваше рвение похвально, но я в состоянии поддерживать порядок. Ваша задача другая, и, предположу, у вас не так много времени, чтобы тратить его на бессмысленные прогулки вместо учебы. Последние слова звучат как прямое предупреждение. Он продолжает стоять неподалеку, пока Казуха, сжав зубы от бессилия, не возвращается к столу и не погружается в чтение, не видя букв перед глазами. Мысль о запертом люке, о котором говорит Дзиро, не дает ему покоя. Он уверен — вход где—то здесь. Но где? Еще несколько раз он пытается сменить локацию, сделать вид, что углублен в чтение какого—нибудь трактата по земледелию, но постоянно чувствует на себе пристальный, неотступный взгляд. В конце концов, Казуха понимает, что сегодня ничего не добьется. С почтительным поклоном он прощается с библиотекарем и покидает зал, чувствуя себя побежденным. Вечером, в покоях, он в ярости ходит от одной стены к другой, не в силах успокоиться и не обращая внимания даже на принесенный мирно вяжущим в углу Томой чай. — Что не так, бездна его дери, с этим стариком? — Как будто ты его первый раз видишь — сам знаешь, какой у него характер. Поверь, как только ты станешь советником, он тут же изменится до неузнаваемости. Он прав — Казуха помнит, как лебезил библиотекарь с Азаром. Значит, понимает он, днем мне там делать нечего. — У меня нет столько времени. А библиотека… она на ночь закрывается? — как бы невзначай интересуется он. Тома качает головой. — Нет, ученым мужам из комиссий иногда нужен доступ и по ночам, но чаще всего внутри никого нет. — Ты это серьезно? — Я всего лишь поделился информацией о распорядке дворца, — нейтрально отвечает Тома. — Что ты решишь делать с этой информацией — твое личное дело. — Храни архонт твою светлую голову, Тома, — ласково говорит Казуха. Решение созревает мгновенно. Вот так, прокравшись по спящим коридорам и проскользнув мимо дремлющего дежурного стражника, Казуха оказывается в библиотеке посреди ночи. Он просматривает шкафы, проверяет стены, ползает по полу, просвечивая щели между досками, стучит по ним костяшками, прислушиваясь к звуку. Время течет, и он начинает тревожиться, что одной ночи не хватит, когда находит в полу небольшой, почти незаметный люк с металлической тусклой ручкой, заставленный двумя коробками со старыми географическими картами Тейвата. — Неужели? — шепчет он, оглядываясь по сторонам, хватается за ручку, тянет, нажимает, пытается сдвинуть, но люк не поддается — он намертво заперт. От досады хочется кричать. Он отползает от люка, прислоняется к стеллажу, пытаясь перевести дух. Ключ. Где ключ? Может быть, библиотекарь не носит их с собой и прячет где—то в столе? Вскрыть его наверняка легче, чем этот замок — не то чтобы Казуха в целом хоть что—то вскрывал ранее, но так ему кажется. Он возвращается ко входу, прислушиваясь к тишине за дверью, начинает открывать ящики. Первый заполнен чистыми кистями, палочками туши, печатями и прочими принадлежностями, второй — счетами и накладными, каталогами, описями и свитками, Казуха перелистывает их без интереса. На столе — аккуратные стопки бумаг, подставки для кистей, песок для просушки, тяжелая бронзовая чернильница — заглядывает под стопки бумаг, проводит рукой по нижней стороне столешницы, проверяет дно ящиков. Ничего, ни намека на ключ. На мгновение ему кажется, что снаружи звучат шаги — он отшатывается, торопливо гасит лампу и замирает, прислушиваясь, в любой момент готовый нырнуть под стол, но ничего не происходит. В коридоре царит тишина. Люк здесь, в нескольких шагах, правда, возможно, прямо под ним — а он не может до нее добраться, ну что за разочарование! В полной темноте, прижимаясь к стене, он пробирается обратно к выходу. Ночь за окном кажется еще чернее. Следующее утро застает Казуху в состоянии тяжелой, липкой апатии — всю ночь ему снится, как его ловят у стола библиотекаря и бросают в темницу. Мысль о предстоящем занятии вызывает у него тошноту. Дзиро, которого он находит намывающим пол в коридоре второго этажа, напротив, полон нервной энергии. Он буквально подпрыгивает на месте, увидев Казуху. — Ну? Что узнал? Ты был там? Казуха утаскивает его в угол, подальше от чужих ушей, и кивает, опускаясь на скамью. — Люк есть, но он заперт. Я не нашел ключа. Дзиро задумчиво мычит. — Значит, ключ у него с собой? — Это самое очевидное предположение, — устало соглашается Казуха. — Но как достать? Мы же не сможем просто так подойти и обыскать его. Он рисует в воображении абсурдную картину того, как два одержимых слуги пытаются обшарить карманы старого библиотекаря посреди бела дня. Безумие. — Надо выяснить, где его покои, — Дзиро говорит это с такой простотой, будто предлагает сходить на кухню за водой. — Пока его нет, мы могли бы попробовать… Казуха смотрит на него, и вдруг его охватывает волна леденящего ужаса. На какую еще грязную тропу он готов встать? Кража, взлом, проникновение в личные покои — это он, сын своего отца, воспитанный на понятиях о чести, всерьез обсуждает сейчас такой план? — Ты осознаешь, что предлагаешь? Это уже преступление. Он не договаривает, последствия ясны без слов. — Я понимаю, но что нам остается? Ждать, пока и мы исчезнем? Знаешь, я уверен, что стану одним из них рано или поздно. Казуха закрывает глаза. — Хорошо, — выдыхает он, и это слово дается ему легче, чем он думал. — Где его покои? Ты знаешь? Дзиро замирает. Пыл внезапно сменяется растерянностью, затем досадой. Он отводит взгляд. — Я никогда не задумывался, где он живет. — Значит, это тупик. Мы не знаем, где он спит, не знаем, как подобраться к ключу. Мы ничего не знаем. Он поднимается с скамьи. Мир вокруг кажется серым и безразличным. — Тогда узнай, — говорит он. — Один не лезь, найди меня, когда узнаешь, и мы решим, что делать дальше. Он надеется лишь, что на Дзиро действительно можно рассчитывать. Вечером он ужинает со Скарамуччей. Казуха водит палочками по краю пиалы, заставляя зерна риса перекатываться с места на место. Пламя свечи в бронзовом подсвечнике пляшет, отбрасывая на стены причудливые, нервные тени, которые кажутся ему куда более живыми, чем он сам в этот момент. — Ты сегодня необычайно молчалив. Или, может, моя компания настолько испортила тебе аппетит? Он заставляет себя поднять глаза. Скарамучча сидит напротив, откинувшись на подушки, но эта расслабленность обманчива. Сколько времени он наблюдал за мной, думает Казуха. — Прошу прощения. Тексты, которые мы разбирали с господином Мадарамэ сегодня, были… сложными. Голова гудит, — это полуправда. Голова и впрямь гудит — от навязчивого стука сердца о ребра, от звука, который издает замок, когда он, Казуха, тянет ручку в темноте. — Ты стал мастером односложных ответов. Раньше ты мог часами рассуждать о форме облака или смысле старого хокку, а сейчас от тебя не вытянешь и слова. Не нравится еда? Я могу приказать поварам приготовить что—то другое. — Нет, все прекрасно, — поспешно говорит Казуха, отправляя в рот кусочек рыбы. — Все очень вкусно, благодарю вас. Скарамучча тяжело вздыхает. — Я не слепой и не дурак. Со дня той… нашей беседы… ты ходишь как призрак. — У нас была беседа, в которой вы ясно дали мне понять мое место. Я лишь стараюсь ему соответствовать. —Я сказал тогда многое в гневе. Ты не можешь быть настолько обидчивым! — Я не обижаюсь, ваше высочество. Скарамучча смотрит на Казуху с таким выражением, будто не знает, с какой стороны подступиться — юноша, впервые столкнувшийся с неподвластными контролю эмоциями. — Хочешь вино? — неожиданно предлагает он, его голос смягчается. — Мне прислали несколько бутылок из Ли Юэ. Говорят, оно согревает душу. — Я не пью, ваше высочество. Но благодарю за предложение. Скарамучча наливает себе и выпивает в несколько глотков. — Иногда мне кажется, — начинает он, глядя на пустую чашу, — что чем больше я пытаюсь тебе дать, тем дальше ты отдаляешься. Книги, образование, должность… даже эта проклятая поездка, о которой ты так просил… Все это будто становится камнями в стене между нами. —Я просил лишь о справедливости. — А я не бог, чтобы вершить справедливость — я зажат в тисках традиций и политики, разве ты до сих пор этого не понял? Он умолкает, снова наливает себе вина, но на этот раз делает лишь небольшой глоток. — Ладно, — выдыхает, отставляя чашу. — Забудь. Я не для того позвал тебя ужинать, чтобы снова ссориться. Его взгляд скользит по лицу Казухи. — Ты можешь обращаться ко мне менее формально, когда мы наедине, мы уже говорили об этом, не так ли? И еще… Я распорядился, чтобы тебе заказали новые качественные кисти и бумагу. Та, что ты используешь, уже почти закончилась. Очередная попытка, жест, который должен сказать — я вижу тебя, я помню, что ты любишь. В горле встает комок — смесь благодарности и горькой жалости к этому человеку, который может быть таким жестоким и таким беспомощно—нежным в одно и то же время. — Это… очень щедро с вашей стороны. То есть… с твоей стороны? На секунду в голосе прорывается искренняя теплота, и Скарамучча улавливает это изменение. Его лицо светлеет, в уголках губ — намек на улыбку. — И еще… весной начнутся фестивали, мы бы могли… Ты бы мог сопроводить меня в город, чтобы увидеть их. Комиссия Ясиро получила щедрое финансирование в этом году, должно быть очень красиво. Он произносит это с такой осторожной надеждой, что у Казухи сжимается сердце. — Если вы так пожелаете. — А ты не желаешь этого? — Желаю, — признается он. — Но до тех пор я бы хотел знать, что мой отец в порядке, чтобы суметь повеселиться как следует. Что—то мелькает во взгляде Скарамуччи. Казуха невольно напрягается. — Насчет этого… Я поговорил с матерью, и она подтвердила, что твой отец в добром здравии, но… увидеть ты его сможешь только когда она позволит. Облегчение от того, что отец в порядке, на мгновение затмевает все остальное, но затем он осознает вторую часть предложения, и это — как холодная вода в жаркий день. Очередная уловка, обещание, лишенное всякой определенности. Правда ли это? Скарамучча наблюдает за ним с тревожной, почти выжидательной напряженностью. — Вот как, — роняет он. — Ее величество хочет, чтоб я был послушным? — Казуха… — он тянется через стол, но Казуха инстинктивно отодвигает свою пиалу, и рука наследника замирает в воздухе. — Она не злой человек. У всех ее решений есть свои причины. — Я делаю все, что вы от меня просите, что еще я могу дать? Что еще ей нужно? Скарамчча медлит. — Я полагаю, — говорит он задумчиво. — Может быть, она… боится тебя? Он готов услышать что угодно, кроме этого, и не может сдержать смеха. — Шутка ли? Я не представляю никакой угрозы для ее величества. Разве что угрозу вашему покою, но, кажется, и с этим вы уже смирились. — Перестань, — тихо говорит Скарамучча. — Не говори так. Ты знаешь, что это не так. — А что я знаю? Даже та милость, которую вы мне оказываете, — образование, должность, — это цепи, за которые держите не только вы, но и она. Кто я, ваше высочество, ваш советник, ваша собственность, ваш ученик, ваш заложник? Скарамучча откидывается назад. — Ты мой… — он запинается, не в силах подобрать слово. — Ты здесь, со мной, потому что я этого хочу. — А чего хочу я? — шепотом спрашивает Казуха. Пламя свечи колеблется. Слышно, как потрескивает фитиль и как за стенами воет ночной ветер. — Разве это легко? Я пытаюсь… Архонты, я не знаю, как еще я могу попытаться! Я не прошу тебя забыть о твоем отце. Я не могу… я не могу освободить его сейчас, но разве то, что я даю тебе, ничего не значит? Лед вокруг сердца Казухи на мгновение дает трещину. Он вспоминает того Скарамуччу, который с детским азартом тащил его по ночному городу, который смотрел на фейерверк с немым восторгом, который просил называть его по имени. Который поцеловал его — но все еще пытается купить то, что не продается. — Это значит, — говорит Казуха осторожно, подбирая слова как острые осколки, — что я ценю вашу доброту, но она не может заткнуть дыру, которую оставляет в душе отсутствие дома. Она не может заменить уверенность в том, что самый дорогой человек в безопасности. Вы даете мне все, кроме единственного, чего я по—настоящему хочу, и просите за это то, что я дать пока не в состоянии. Он отодвигает миску, чувствуя отчего—то легкое головокружение, словно пил вместе со Скарамуччей. — Позвольте мне удалиться. Я устал и хочу спать. Скарамучча не пытается его остановить. Силуэт в тусклом свете выглядит бесконечно одиноким. — Да, — глухо произносит он. — Иди. Казуха кланяется и поворачивается к выходу. Рука на ручке двери дрожит. Он чувствует, что сзади на него устремлен тяжелый, полный мучительного вопроса взгляд. — Казуха. Он замирает, не оборачиваясь. — Весной, — говорит Скарамучча в последней, отчаянной попытке, — мы все же поедем на фестиваль. Я обещаю. Казуха не отвечает. — Тебе нужно посетить комиссию Тэнрё и кое с кем встретиться, — говорит Тома на следующий день. Кисти и бумагу доставляют рано утром, и Казуха тестирует их, пытаясь понять разницу. — Встретиться с кем? — С госпожой Хийраги. Она в столице, — Тома делает паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. Казуха медленно опускает кисть. — Она хочет тебя видеть, но попасть во дворец не так просто. Молодой господин Кудзё помог устроить вашу встречу. Он замирает, ощущая, как что—то сжимается внутри. Хийраги Тисато, знающая его отца, знающая, что именно случилось в деревне. Та, чей отец погиб из—за него. Сможет ли он смотреть ей в глаза? — Ох, — бормочет он. — До ее свадьбы еще есть время, я думал, она прибудет позже… Так или иначе, это прекрасная новость, Тома! Я буду счастлив встретиться с ней. Призрачная надежда, крошечная и хрупкая, как первый лед, шевелится в нем где—то глубоко, под толщей усталости и отчаяния. Тисато здесь. Она может… что именно она может? Он не позволял себе формулировать эту мысль, боясь сглазить и этот, последний, слабый проблеск. Комиссия Тэнрё встречает привычной уже суетой. Его проводят по боковым коридорам, где звук шагов поглощают мягкие циновки, и вот он находит себя перед резной дверью в одной из бесчисленных приемных. В дверях встречает Кудзё Камадзи, и его лицо, обычно исполненное спокойной уверенности, сегодня кажется слегка напряженным. — Каэдэхара. — Господин Кудзё. Мне передали… — Она внутри, — он кивает на двери. — У вас есть время. Я пока оставлю вас. Он отступает в тень коридора, и Казуха остается один на один с расписной створкой. Глубокий вдох, еще один — и он сдвигает ее. За низким столиком из темного дерева сидит Тисато. Казуха, переступив порог, на мгновение застывает, не веря своим глазам. Это она, почти не изменившаяся за прошедшее время — во всем облике сквозит сдержанная утонченность, подчеркнутая дорогим, но неброским кимоно цвета увядающей вишни, волосы убраны в простую, но безупречно исполненную прическу, открывающую тонкую шею и бледное, словно выточенное из фарфора, лицо. Она поднимает взгляд — смесь волнения и печали, и эта тень в ее глазах заставляет сердце сжаться. — Казуха, — произносит она мягко. — Садись, пожалуйста. Я так рада наконец—то увидеть тебя! — Госпожа… — Тисато. Для тебя я всегда буду просто Тисато. Он подходит, опускается напротив, не сводя с нее глаз. Между ними на столике стоит чайник и две простые керамические чашки, она наливает ему чай — неестественная, вымученная плавность в движениях ее рук. — Я пыталась увидеться с тобой раньше, но мне даже весточку передать не позволили. Я рада, что ты в порядке. Хорошо выглядишь, тебе идет этот наряд. И волосы отрасли… — Ты тоже прекрасно выглядишь, Тисато. Господин Кудзё должен быть счастлив иметь возможность жениться на тебе. Пока она отвлекается, поправляя складки кимоно, рука, будто сама собой, совершает давно отработанное движение. Медальон на мгновение касается края чашки, но цвет камней не меняется. Стыд обжигает щеки. Он делает глоток, чувствуя себя подлецом, но в этой новой жизни даже доверие становится роскошью, которую он не может себе позволить. Они говорят: о том, как изменилась деревня, о новых домах, о старых соседях, о столице, о непривычном климате, о виде из окна ее временных покоев. Слова текут плавно и легко, словно ничего не случилось, словно они все еще на Рито, в ее доме. Казуха кивает, поддакивает, задает встречные вопросы, и все это время чувствует на себе ее взгляд — пристальный, изучающий, полный невысказанной тревоги. Он видит, как ее пальцы бессознательно мнут край рукава, как она временами словно уходит куда—то вглубь себя, в какие—то явно невеселые мысли. Эта странная, едва уловимая нервозность, гнетущее ощущение чего—то несказанного висит между ними тяжелой завесой, и с каждой минутой оно становится все невыносимее. — Тисато, —голос звучит хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. Он перебивает ее рассказ о подарках, отправленных господином Кудзё, и она тут же замолкает. — Тисато, прости меня. Пожалуйста, прости меня за твоего отца. Я… я знаю, что никакие слова не вернут его, моя вина никуда не денется, ведь если бы не я, он бы был жив. Мне так жаль… Он готов к упрекам, слезам и справедливому гневу, но Тисато лишь качает головой, и в ее глазах он видит не осуждение, а бесконечную, изнуряющую печаль. — Нет, Казуха. Не говори так. Мой отец… он принял собственное решение. Он знал, на что идет, и погиб за то, что считал правильным. В его смерти нет твоей вины. Вина на тех, кто отдал приказ — только их. Не твоя. Ее слова должны принести облегчение, но отчего—то легче не становится. — А… а мой отец? — вырывается вопрос, который он боялся задать с самого начала. — Ты… ты ничего не слышала о нем? — Он часто вспоминал тебя, — отвечает она после недолгого молчания, отставляя чашку. — Твой отец. После того как тебя забрали, мы все старались помогать ему по мере возможности, и каждое твое письмо, каждая весть… они делали его таким счастливым. Она замолкает, ее пальцы снова находят край рукава, сжимают так, что костяшки белеют. — Потом пришли солдаты. Они задавали вопросы, пытались в чем—то обвинить его, мол, он замешан в заговоре или что—то вроде. Пытались обыскать дом, но он не пускал их. Казуха слушает, не дыша. Сердцебиение оглушает. — Никто в деревне не верил им, ведь все знают, какой он — господин Каэдехара. А потом… потом пришел тот приказ. Воздух в комнате становится густым, как сироп. Казуха чувствует, как холодная тяжесть сдавливает ребра. — Какой приказ, Тисато? Она отводит глаза, и в этом жесте — неизбежность грядущего удара. — Его арестовали. Официально — для дачи показаний в столице, но все понимали, что все не так просто. Либо у тебя проблемы, либо он нужен для шантажа, ведь он на самом деле не может участвовать ни в каких заговорах. — Куда они его увезли, ты знаешь? Его нет в тюрьме, но я сделаю все, я найду его, я… — Казуха. Одно слово, произнесенное с такой беспросветной нежностью и таким бесконечным горем, что он замолкает мгновенно. Мир сужается до бледного лица напротив. Он не хочет, чтобы она говорила. — Его никуда не переводили. Твой отец… Казуха, твой отец умер. В тот же день, когда его арестовали, он отказался подчиниться. Мы все пытались просить за него, но завязалась драка. Кто-то из солдат опрокинул жаровню… было сухо, дул сильный ветер с моря, огонь… он схватился так быстро… Она замолкает, закрывая глаза, будто пытаясь отогнать ужасное видение. —Он погиб. Огонь перекинулся на соседние дома, кое—кто еще покинул нас, но… Казуха, — ее рука тянется через стол, но не решается коснуться его. — Казуха, мне так жаль! Мы не смогли его защитить. Сначала — ничего, абсолютная, оглушающая тишина. Ему кажется, что звук извне доносится как сквозь толщу воды. Потом — медленный, нарастающий гул, леденящее оцепенение. — Нет… — это не он, этот хриплый, сдавленный звук не может исходить из его горла. — Нет, не может быть. Они сказали… Они забрали его… — Я бы отдала все, чтобы это оказалось ложью. Мы похоронили его, он покоится с миром на родной земле. — Кто… Кто еще?.. — Дом Йоимии был одним из первых, кто занялся, но все остались живы. Госпожа Танака погибла, а еще… ох, мне так жаль. Томо в тот день не было дома, но его мать… — она замолкает, прекрасно зная, как близки были Казуха с Томо. Качает головой. Некоторое время он сидит неподвижно, словно это может помочь. Горе поднимается из самой глубины, из того места, где только что рухнул и рассыпался в прах весь мир, сдавливает горло и грудь, заставляет его согнуться пополам, как от физической боли. Он падает вперед, упираясь лбом в прохладную поверхность стола, не слыша слов Тисато, ее бормотания, и сжимает зубы, чтобы сдержать слезы. Тисато не произносит больше ни слова — просто сидит напротив, позволяя ему горевать, ее собственное горе — тихое, выношенное — теперь стало и его горем. Два островка горя в городе, который отнял у них все. Когда дверь открывается, Кудзё Камадзи молча замирает на пороге. Делает несколько бесшумных шагов вперед, останавливаясь рядом с Казухой, даже не поднявшим головы. Последнее, что его сейчас интересует — формальности и приличия. — Господин Каэдэхара, приношу свои соболезнования. Твоя потеря невосполнима. Слова повисают в воздухе, Казуха не реагирует, даже не пытается отвечать. Соболезнования? Какие могут быть слова перед лицом этой бездны? Эти слова ничего не весят, ничего не значат. Он медленно заставляет себя выпрямиться. Глаза сухи и горячи, будто в них насыпали раскаленного песка. Он смотрит на Тисато, и во взгляде видит то же самое отражение кошмара. Она знает, она может понять его. — Мне пора, — говорит сухо и поднимается на ноги. Тисато встает вместе с ним. — Казуха, пожалуйста… — она ищет слова, но находит лишь самые простые, самые важные. — Береги себя. Он кивает. Какой смысл? Он прибыл во дворец, старался выжить, делал все, что от него зависело, ради одной лишь цели — увидеть отца. Теперь отец мертв — так ради чего стараться? Ради чего теперь жить в этом ужасном месте? Разве что—то теперь может его остановить? Кудзё Камадзи молча отступает к двери, давая ему пройти. — Моя госпожа, останьтесь здесь ненадолго. Мне нужно передать господину Каэдехара несколько слов наедине. Казуха переступает порог, выходя в прохладный, полутемный коридор, делает несколько шагов и слышит голос Кудзё Камадзи. — Я хотел бы просить тебя кое о чем. Замирает, не оборачиваясь. — Не сочти за грубость, но сам видишь, что происходит вокруг тебя. Тисато — моя будущая жена, для меня важны ее счастье и ее безопасность… они не должны быть омрачены твоей судьбой. Пожалуйста, держись от нее подальше. По спине проходит холодная дрожь, но он не находит в себе сил возмутиться, потому что в глубине души знает, что это правда — горькая, уродливая правда. Он встречает взгляд Камадзи — в нем нет ни ненависти, ни злобы. — Я желаю ей лишь счастья и... принимаю твои условия. Позаботься о ней. — Я сделаю это. — Хорошо. Он отворачивается и уходит, не обернувшись, оставляя за спиной комиссию Тэнрё, Тисато, последнюю ниточку, связывающую его с прошлым, и холодные слова. Слепящий дневной свет режет глаза, ветер обжигает лицо ледяным холодом. Ему хочется перелезть через стену и упасть в океан, ему хочется подняться по сотням ступеней лестниц и рухнуть вниз, но он не делает этого — потому что есть еще кое-что, что ему следует сделать. Пусть и не сразу. Ноги сами несут к покоям Скарамуччи. Он не думает о последствиях — нужно лишь сказать, бросить эту правду в лицо. Горе никуда не уйдет — врастет в него ядовитыми корнями, но он не будет бежать, не будет искать смерти. Смерть — это слишком легко. Стражи у дверей молча пропускают его. Дверь открывается, и он входит, не дожидаясь разрешения. Скарамучча поднимает голову на звук — привычная усталость, смешанная с легким раздражением. Затем, возможно, он видит его лицо — Казуха не хочет и думать о том, как выглядит после таких новостей — и взгляд меняется. — Что случилось? — Он мертв, — вырывается отчаянно и болезненно. Скарамучча вскидывает брови. — Кто мертв? — Мой отец. Он погиб, когда солдаты твоей матери пришли его арестовывать. Он отказался подчиниться, и они убили его! Это явное неуважение Скарамучча пропускает мимо ушей — он выглядит искренне изумленным, и Казухе неожиданно становится чуть легче от выражения его лица. — Что? Это невозможно. С чего ты так решил? — Я видел человека, который был там в тот день, — он надеется, что сможет обезопасить Тисато хотя бы так, не называя имен. — Он прибыл, чтобы сообщить мне об этом. — Не думаешь, что эти слова могут оказаться ложью? — Я смогу узнать это лишь встретившись с отцом. Но я доверяю этому человеку. Мой отец мертв, и я хочу знать, почему это произошло. Скарамучча качает головой. — Нет. Ты не прав. Мама… Ее величество приказала взять его под стражу для предосторожности, это стандартная процедура… Зачем ей убивать его? Это не имеет никакого смысла, невыгодно даже с финансовой точки зрения! Казуха задыхается от невысказанной ярости. Финансовая точка зрения? Выгода? Он говорит о жизни его отца или о бухгалтерской отчетности? — Невыгодно? Речь идет о моем отце! Твоя мать отдала приказ, который привел к его смерти, и ты… ты покрываешь ее! Ты знал, что его забрали, и ты лгал мне! Позволил мне надеяться, когда его уже не было в живых! — Я понятия не имею, о чем ты говоришь! — восклицает Скарамучча, хмурясь. — Повторюсь, матери нет смысла убивать твоего отца! Ты обвиняешь императрицу на моих глазах, даже не зная, правда ли это! — Я виню ее, — соглашается Казуха, и как же сладко ему теперь говорить, ничего не боясь. — Я виню ее больше всего на свете! Но я виню и тебя, потому что ты — часть этой машины. Ты ее сын, и тоже смотришь на мир через ее глаза! Она императрица, разве есть причина у нее убить кого—то просто потому что ей так захотелось? — Замолчи сейчас же! Еще одно слово — и я прикажу бросить тебя в темницу. — Прошу вас, ваше высочество. Мне теперь ничего не страшно. Они замокают, глядя друг на друга. Скарамучча бледен, и Казухе нравится то, что он видит в его глазах. — Дай мне проверить это, — наконец говорит Скарамучча отрывисто. — Твой… информатор, с которым ты как—то умудрился встретиться за моей спиной, может лгать. Моя мать может лгать. Так или иначе, я узнаю правду. — И сообщишь ее мне? — спрашивает он с надеждой. Конечно же, он доверяет Тисато, но… Но все же… надежда цветет внутри, заглушая логику — вдруг он жив, вдруг солдаты спасли его. — Пожалуйста, мне нужно знать! Скарамучча вздыхает. — Я расскажу тебе все, когда узнаю, что произошло. А теперь ступай к себе и держи язык за зубами — если кто—то еще услышит такие слова, какие услышал сейчас я, ты не увидишь завтрашнего рассвета. Казуха не может не признать, что озадачен — тот ли это человек, что мучал его меньше года назад, а сейчас даже не наказывает за открытые оскорбления власти? Тот ли это человек, что идет у него на поводу и сдерживает злость вместо того, чтобы отправить его за решетку? Может ли он, безродный парень с Рито, быть настолько важен? — Если это окажется ложью, я… я прошу прощения за свои слова. Гнев и отчаяние ослепили меня. — Может, она права в том, что я позволяю тебе слишком многое, — бормочет он еле слышно и взмахивает рукой. — Ступай, ты достаточно озадачил меня на сегодня. Стражник у поста — молодой парень с простоватым лицом — напрягается, увидев его. Казуха уже знает — с ним проблем будет меньше. Он подготовился на этот раз. — Мне нужно увидеть Горо, — говорит он. — Господин, генерал Кудзё запретила… — Мы сможем договориться, не так ли? — Казуха перебивает его мягко, но настойчиво. — Следующая зима — слишком долгое ожидание для свадьбы, а это поможет устроить ее быстрее. Стоит монетам тихо звякнуть в руке стражника, как железная дверь с глухим скрежетом приоткрывается ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть внутрь. — Ненадолго, — шепчет стражник. — Скоро пересменка. Третья дверь слева. Горо сидит в центре полупустой комнаты, одетый в простое темное кимоно. Он не выглядит изможденным или замученным — скорее сосредоточенным, — и вскакивает, увидев Казуху. — Как тебя впустили? Казуха входит внутрь, и дверь с глухим стуком закрывается за ним. Он прислоняется к холодному металлу, на секунду прикрывая глаза, слушая, не раздадутся ли шаги снаружи. — Он запросил за это тройную цену, —кивает в сторону двери. — И поклялся, что если нас обнаружат, он первым вонзит в меня меч, чтобы доказать свою бдительность и преданность. Уголок губ Горо вздрагивает в чем—то, отдаленно напоминающем усмешку. — Звучит как честная сделка. Что привело тебя сюда, Казуха? — Я пришел извиниться. Это я втянул тебя в эту историю. Мне жаль. Как скоро тебя выпустят из-под ареста? Взгляд Горо скользит по его лицу. — Извинения принимаю, — отзывается он мирно. — Но оставь их при себе. Я сделал свой выбор сознательно и знал, на что иду, у меня достаточно высокий пост, чтобы защитить даже от гнева императрицы. Уже скоро меня выпустят. Но рад, что ты в порядке — я беспокоился именно о тебе. — Мой отец мертв, — выдыхает Казуха. — По крайней мере, так сказал человек, которому я доверяю, императрица же утверждает обратное. Сердце подсказывает мне правду, но я не хочу в нее верить. Так что… я бы не сказал, что я в порядке. В глазах напротив вместо удивления он видит горькое понимание. — Вот бездна… Я боялся этого. Мне очень жаль. — Что мне теперь делать? — шепчет он больше самому себе. — Я оставался здесь, терпел все это… ради него. Теперь… теперь ничего нет. — Не говори так. Ты жив, и твоя жизнь теперь — твое оружие. Они убили твоего отца, думая, что уничтожат твой дух. Не дай им этого. Его голос понижается до едва слышного шепота. — Если бы мне тогда удалось его вывезти… Я бы отвез его на остров Ватацуми. Слово повисает в воздухе. Ватацуми. Остров—святилище, место, о котором Казуха слышал только легенды. — На Ватацуми? Почему туда? — Там собираются те, кто хочет иной жизни: беженцы, диссиденты, те, кто потерял все. Сопротивление еще не оформилось, оно разрозненно, как островки тумана, но оно есть. Люди ждут. — Ждут чего? — А чего можно ждать в такой ситуации? Знака. Удачного времени. Возможности. Открытые действия сейчас сродни самоубийству, армия императрицы и страх перед ней слишком сильны, но каждый день несправедливости, каждый новый налог, каждый суровый закон — это дрова для костра, который однажды полыхнет. Казуха слушает, и его дыхание сбивается. Он представляет себе отчаявшихся людей: рыбаков, ремесленников, солдат — и среди них призрачную фигуру его отца, нашедшего бы там приют. — А что… что с Скарамуччей? Они ждут и его свержения? — Наследник… это сложный вопрос, — Горо хмурится. — Он — первый законный претендент на престол и сын своей матери, но … он нравится людям куда больше нее. Возможно, часть думает, что сможет управлять им, но большинство уверены, что он сможет дать Иназуме больше. — Но он же ее сын, он часть этой системы. — Он пытается балансировать на лезвии ножа, — возражает Горо, — и не может открыто пойти против матери — слишком молод, слишком много влиятельных врагов при дворе, которые с радостью используют любой его промах, — но он умен, справедлив и не проявляет той жестокости, что его мать. Люди видят в нем надежду, верят, что если он взойдет на трон, все может измениться. Медленно, но измениться. Казуха изумленно качает головой — не черное и белое, а бесчисленные оттенки серого. —Знает ли он о Ватацуми? О недовольстве? Горо пожимает плечами. — Я не могу говорить о том, что он знает или не знает, но лично я точно знаю одно — если гроза разразится, мы должны сделать все, чтобы его защитить, сохранить эту надежду для Иназумы, какой бы хрупкой она ни была.Теперь ты понимаешь, почему я согласился помочь? Это не только твоя борьба, а часть чего—то большего. Казуха отводит взгляд, разглядывая выкрашенные краской голые стены. Он пришел сюда с личным горем, а ему показали карту грядущей войны, где его боль — лишь один из многих стратегических элементов. — И что теперь? Сидеть сложа руки и ждать, пока Ватацуми накопит достаточно сил для открытого восстания? — Твое появление, пожалуй, хороший знак, — задумчиво отзывается Горо. — Если ты получишь доступ к рычагам влияния, это очень ускорит процесс. Не хотелось бы вмешивать тебя во все это, Казуха, но ситуация складывается странным образом. Если ничего не делать, все станет только хуже. Тлеющий огонь могут попросту затоптать, не дав ему разгореться. За дверью раздаются голоса и гулкий стук сапог по каменному полу. Они замирают, прислушиваясь. Шаги приближаются. Рука Горо ложится на плечо Казухи. — Запомни, — шепчет Горо, глядя ему прямо в глаза. —Смотри, слушай, играй по их правилам, если это необходимо, но никогда не забывай, ради чего ты это делаешь — ради памяти отца, ради будущего, которое они у него отняли. Дверь с грохотом открывается. — Время вышло, господин, — говорит стражник. Казуха кивает Горо. — Держись и береги себя. — Ты тоже. Стены вновь разделяют их. Мыслей в голове слишком много. Он проводит тяжелую, беспокойную ночь, а на следующее утро решает заняться ключом. Пока Скарамучча проверяет информацию об отце, пока мир кажется зыбким и ненадежным, эта практическая, почти осязаемая цель немного приземляет его. Он не может сидеть сложа руки, не может позволить горю и отчаянию парализовать себя. После утреннего занятия с господином Мадарамэ, который снова ворчит на его рассеянность, он остается в библиотеке, делая вид, что углубляется в изучение свитков, разложив перед собой несколько фолиантов по истории кланов Иназумы, но взгляд постоянно скользит вслед за господином Сугимото. Библиотекарь перемещается между стеллажами, темное кимоно почти сливается с сумраком дальних углов. Ключ. Где он его носит? На поясе, в рукавах, в складках одежды? Сделав вид, что устал от чтения, Казуха покидает библиотеку. Нужно найти Дзиро, вместе они могли бы что—то придумать, обсудить наблюдения... Но Дзиро нигде нет. Сначала он думает, что тот просто занят своими обязанностями, обходит знакомые коридоры, заглядывает в служебные помещения, на кухню — ничего. Тома на его осторожные расспросы лишь пожимает плечами. — Не видел его с вчерашнего дня. Тревога, холодная и липкая, ползет по спине. Он чувствует себя так, будто идет по тонкому льду, который вот—вот треснет у него под ногами — это все не может быть случайностью. Беспокойство Казухи нарастает с каждым часом. Он не может отделаться от ощущения, что исчезновение Дзиро как—то связано с их интересом к библиотеке. Он расспрашивает нескольких слуг, с которыми у него сохранились более-менее нейтральные отношения. Большинство разводит руками, но один, почесав затылок, задумчиво говорит: — Он с госпожой жрицей разговаривал у дверей, кажется позавчера. С тех пор я его не видел. Ледяная рука сжимает сердце. Он бормочет что—то невнятное в благодарность и отступает, чувствуя, как стены коридора смыкаются вокруг. Мона. Снова Мона. Она возникает на его пути с пугающей, зловещей регулярностью. Что Дзиро нужно было от нее? Или, скорее, что нужно было Моне от Дзиро? Что она знает, какую вообще роль она играет во всей этой истории? Ее покои заперты — он стучит сначала сдержанно, потом настойчивее. — Госпожа, откройте! Проходит несколько томительных секунд, прежде чем дверь сдвигается, и в щели возникает бледное, невозмутимое лицо жрицы. На ней простое темно—синее кимоно, волосы распущены, словно она только что проснулась. — Каэдехара Казуха, какой неожиданный визит. Что привело тебя сюда? — Мне нужно поговорить с вами. Это очень важно. Он пытается заглянуть за ее спину, в полумрак комнаты. Она отступает, жестом приглашая войти, подходит к низкому столику, заваленному астрологическими картами и чертежами, но не садится, а поворачивается к нему, скрестив руки на груди. — Говори. — Дзиро, — начинает Казуха, тщательно подбирая слова. — Один из слуг, юноша, что прибыл во дворец со мной… Он пропал. Я слышал, вы разговаривали с ним на днях. Брови ее чуть приподнялись в вежливом удивлении. — Ах, тот юноша? Да, мы обменялись парой слов. Он показался мне взволнованным, даже… одержимым. Я дала ему пару советов. Ее слова звучат гладко, слишком гладко. Что—то в ней не дает Казухе покоя. — Что именно вы ему сказали, госпожа? О чем вы беседовали? — О чем беседуют с жрицей? — в ее голосе проскальзывает легкая, почти неощутимая колкость. — О будущем, о тщетности некоторых поисков. О том, что порою мудрость заключается в том, чтобы не совать нос туда, куда не следует. Он был любопытен, слишком любопытен для своего положения. Холодный пот выступает на спине Казухи. Она знает, понимает он, она знает, о чем они говорили с Дзиро. — И что же с ним случилось после этого? Где он сейчас? — Что могу я знать о слугах и их поручениях? Возможно, судьба настигла его. Возможно, он просто переведен на другую работу. Каждому — своя истина. Гадание редко дает однозначные ответы. — Не играйте со мной в слова, госпожа. Он смотрит на ее спокойное лицо и вдруг с пугающей ясностью осознает: она лжет. Она знает больше, чем говорит, знает, куда делся Дзиро. Знает, почему он пропал. — Он был неосторожен. А во дворце неосторожность — роскошь, которую мало кто может себе позволить. — Вы следили за нами? Мона слегка наклоняет голову. — Слово «слежка» грубое. Твои планы и тайные беседы отбрасывают длинные тени, мне нет нужды следить — тени сами приходят ко мне. — Вы доложили кому—то? Поэтому его устранили? Он смотрит на нее, и между ними повисает тяжелое, враждебное молчание. Доверие, хрупкое, едва начавшее зарождаться после того, как она спасла его от Нанако, теперь рассыпается в прах. Он видит в ней не союзницу, а еще одного игрока на этом шахматном поле, чьи мотивы ему неведомы. Мона проводит пальцем по поверхности хрустального шара, в котором тускло отражается лицо Казухи — лицо незнакомца, бледное, с заострившимися скулами и цепким взглядом. Где-то там, глубоко, под слоями подозрений и ненависти, живет совесть; она сжимается в комок боли, когда он думает о тех, чье добро к нему обернулось потерями, о тех, чье доверие он предает раз за разом. — Во дворце каждый выживает как может, — говорит она наконец с усталой откровенностью, от которой не становится легче. — У каждого есть своя цена, свои мечты, своя маленькая область свободы, за которую он готов платить. Для кого-то это власть. Для кого-то — богатство. Для кого-то — безопасность близких. А для кого-то — возможность заниматься своим делом. Она замолкает. Казуха молчит тоже. — Тебе не стоит так волноваться о других, позаботься о себе для начала. Мне больше нечего сказать. Она отворачивается к своим картам, ясно давая понять, что разговор окончен, и ему ничего больше не остается, кроме как уйти. Эти дни он живет надеждой — вдруг Тисато ошиблась, вдруг произошла какая—то невероятная путаница, и его отец, вопреки всему, жив и где—то скрывается? Эта надежда — хрупкая, как первый зимний лед, — рушится в одно мгновение, когда к нему подходит слуга с бесстрастным известием: «Его высочество требует вашего присутствия». Ноги сами несут по знакомым коридорам. — Казуха, — одного слова, произнесенного с такой неестественной мягкостью, достаточно. Надежда гаснет, не успев разгореться, он молча ждет, чувствуя, как пол уходит из—под ног. — Мои люди вернулись с Рито, — начинает Скарамучча, глядя куда—то мимо него. — Они поговорили с местными, осмотрели место. Все подтвердилось. Он делает паузу. — Твой отец… он погиб. Это правда. Воздух выходит из легких Казухи беззвучным свистом. Вот и все. — Там был… твой друг. Он передал тебе это. Он протягивает сверток. Казуха разворачивает его негнущимися пальцами — внутри лежит маленькая деревянная птичка, темная от времени и ласковой полировки бесчисленными прикосновениями. На ее спинке он наощупь узнает вмятину — след, который он сам оставил на ней в детстве. Одна из первых игрушек Казухи, которую сделал ему отец — насколько же он тосковал, что вспомнил про нее? Птца, думает он, поглаживая чуть шероховатую спинку. Птица — это душа умершего, улетевшая на свободу. Какая ирония. С трудом сдерживая слезы, он сжимает игрушку в ладони так сильно, что острое крыло впивается в кожу. Боль — острая и реальная — на мгновение отвлекает от душевной агонии. Это все, что осталось. — Казуха. Мне… мне жаль. Я понимаю, что… — Благодарю вас, ваше высочество, за предоставленную информацию, — перебивает он, не позволяя договорить. Эти слова, жалкие попытки утешения — почти насмешка. Твоя семья сделала это, хочется кричать ему, но он знает — Скарамучча знает это тоже. — Если позволите, я удалюсь. Скарамучча хмурится. — Казуха… — пытается он еще раз, но Казуха уже поворачивается к двери. — Прошу прощения, ваше высочество. Мне нужно побыть одному. Лишь добравшись до покоев и оставшись в полном одиночестве, он прижимает птицу к груди и позволяет себе слезы. Ничего, думает он, ничего, рано или поздно мы встретимся где—то, где отец все еще ждет меня, а пока… Пока что я возьму все, что Скарамучча захочет мне дать: стану его советником, его любовником, всем, кем он хочет меня видеть, займу место рядом с ним, буду пить из его рук, буду принимать его ласки и советы, чтобы однажды, когда императрица почувствует себя в полной безопасности, обрушить на ее голову весь этот проклятый дворец.