Обнаружил солнце

Всё кончено, — стучит в висках. Все кончено. Все кончено. Все кончено. Это бессмысленно. Это все бессмысленно. Смысл, за который он цеплялся все эти месяцы, рассыпается в пепел на ладонях; мир застывает в плотной тишине. Так он проводит день. Затем второй. Никто не трогает его, кроме Томы — верного, доброго Томы, приносящего еду, предлагающего новые книги, пытающегося отвлечь, — и, вероятно, Горо, голос которого Казуха, кажется, слышит пару раз за дверями. Приходил ли Скарамучча? Он не знает и, честно говоря, даже не хочет спрашивать. Всё кончилось. Всё только начиналось. Третий день рожается так же, как и предыдущие: тусклый свет, аккуратно сложенная одежда, запах травяного чая, который Тома оставляет на столе. Казуха лежит, уставившись в потолок, и чувствует, как пустота внутри медленно заполняется чем-то тяжелым и горячим, глухое и неумолимое зреет под ребрами, пульсирует в висках. Это чувство заставляет встать, одеться, заплести волосы. Рука сама тянется к кисти— строки ложатся ровными столбцами, и голова работает с непривычной ясностью. За этим его и застает Тома. — Ты… — он замолкает. — Я думал, ты еще… — Принеси еще туши, — говорит Казуха, не отрываясь, — Эта заканчивается. Тома молча исчезает, возвращается, помогает ему растереть тушь в молчании, явно не зная, о чем говорить. — Его высочество приходил, — сообщает он спустя некоторое время. — Вчера. И позавчера. — Почему не зашел? — Я сказал, что ты спишь. Казуха бросает на него быстрый взгляд. — Ладно, может, так даже лучше. Мне следовало многое обдумать. Зачем он приходил? — Он мне не отчитывался. Может, просто хотел увидеть тебя. — Увидеть меня, — повторяет Казуха сухо. — Надо же. Но я знаю, что ему нужно, Тома, я знаю. И я ему это дам. — О чем ты? Он не отвечает. Дописывает после паузы еще несколько строк и откладывает лист сушиться. Потягивается. — Как я выгляжу? Тома растерянно моргает, явно не ожидая такого вопроса после трех дней молчания. — Ну… Как человек в трауре? Как человек, который нормально не ел три дня? Казуха качает головой — нет, это не подходит. Ему нужно получить все, ему нужно завладеть всем. — Помоги мне, Тома. Я иду к его высочеству — сделай так, чтобы я выглядел достойно. Дворец не меняется — ничего не меняется, кроме него, и это прискорбно, и это прекрасно. Он идет по коридорам, встречает людей, чьи лица ему знакомы, здоровается с ними, говорит с ними, и никто из них даже не подозревает, что произошло в его жизни, какая буря бушует внутри него. Для них все по-старому, и он тоже хочет выглядеть по-старому для них — вежливый, хороший, всегда знающий, что сказать. Славный парень, которым можно попробовать манипулировать, если подарить ему каплю доброты. Чем меньше они знают, тем лучше. — Я не вызывал тебя, — первое, что говорит Скарамучча, когда Казуха входит и кланяется. — Я знаю, ваше высочество. Прошу прощения за дерзость. Синие глаза смотрят на него с напряженным ожиданием. — Вы пожаловали мне дар, которого я никогда не буду достоин, — начинает Казуха, сцепив руки за спиной. — Вы предложили мне место советника, и ранее я отказывался по малодушию и глупости. Теперь же, осознав всю меру вашей щедрости, я готов его принять — если, конечно, ваше предложение ещё в силе. Скарамучча выглядит изумленным и растерянным — эти эмоции мелькают на его лице так открыто, что Казуха читает их без труда, — затем быстро берет себя в руки. Казуха продолжает: — Вы позволили мне учиться, доверили свои мысли, открыли двери, закрытые для таких, как я, и я долго размышлял о том, как могу отблагодарить вас. Если мои скромные познания о жизни за стенами дворца могут быть полезны в управлении империей, я готов служить вам, ваше императорское высочество. Скарамучча не двигается — лишь пальцы постукивают по поверхности стола. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук — так же бьется и сердце Казухи. Он не отступает, не поднимает глаз, пока Скарамучча с шорохом встает и останавливается в двух шагах от него. — «Ваше императорское высочество» — как официально. Ты обещал называть меня по имени, когда мы одни, или твое слово ничего не стоит? — Я не смею забываться, — тихо говорит Казуха. — Теперь более, чем когда-либо. Если я приму предложенную вами роль, малейшая фамильярность может быть истолкована против вас. — Кого это волнует? — Скарамучча делает еще шаг. Казухе хочется сдвинуться назад — слишком близко, слишком странно, — но он заставляет себя оставаться на месте. — Ты думаешь, я позволю кому-то диктовать мне, как разговаривать с тобой? — Вам придется. — Неужели? В воздухе между ними — невысказанные слова. Казуха поднимает взгляд, скользит по лицу напротив. Скарамучча выглядит уставшим, губы сжаты в тонкую линию. Он пытается казаться холодным, но во всей позе сквозит что-то неуверенное, и в этой неуверенности тонет даже радость от долгожданного согласия. Казухе хочется видеть в нем кого-то вроде Томо — человека, способного стать другом, по сути, такого же еще мальчишку, но он не может. Скарамучча — это что-то совершенно иное. Даже после произошедшего Казуха не может понять, как к нему относиться — в нем странным образом нет ненависти; нет и любви, но что-то не дает ему успокоиться, тянет в груди, колет и сжимает. Как назвать эти эмоции, как их понять? Нет ненависти, нет любви — но и равнодушия тоже нет и в помине. — Ты изменился, — произносит Скарамучча. — После всего… Я понимаю, но… Ты стал другим. Казуха позволяет себе легкую, едва уловимую улыбку — она не доходит до глаз. — Мы все меняемся, Ваше Высочество, — он делает паузу, давая словам осесть, впитаться, как яд. — Я предлагаю вам сделку. Вы получаете преданного советника, который будет говорить вам горькую правду, который знает цену вашим указам, потому что платил ее сам, а я… я получаю возможность быть полезным. Или вы считаете, что я не справлюсь? — Я не сомневаюсь в твоих способностях, но не хочу, чтобы это было просто сделкой. Мы же не торговцы на рынке. — А чем еще это может быть? — Казуха наклоняет голову, и свет от лампы скользит по его волосам. — Вы — наследник престола. Я — человек, которому некуда возвращаться. Все, что у меня было, осталось там, в пепле, дворец стал моим домом, а в этом доме есть только одна валюта. Я хочу быть полезным, позвольте мне быть полезным вам. Последняя фраза звучит почти как мольба, но произнесена она так холодно, что Скарамучча вздрагивает. Пальцы останавливаются в сантиметре от рукава Казухи, не касаясь. — Замолчи, перестань так говорить. Я знаю, что ты злишься, и я принимаю твою злость. У меня не было ничего, что было бы по-настоящему моим, кроме тебя — и теперь ты отбираешь и это. Казуха молчит несколько долгих секунд, раздумывая, что на это ответить. Дыхание Скарамуччи греет кожу, и ему жарко и холодно одновременно — как никогда хочется отодвинуться, но ноги словно приросли к полу. — Я не злюсь, ваше высочество, — говорит он почти нежно. — Злость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Подарите мне цель, и я буду идти к ней теми путями, которые вы проложите. Он пытается поклониться, но Скарамучча подхватывает его. — Хорошо, — вздыхает он. — Будь по-твоему, мой советник. Я оформлю приказ. Он поворачивается спиной, отходит к столу. — Собери вещи, будешь жить в покоях рядом, чтобы я мог вызвать тебя в любой момент. У тебя будет свой кабинет, ты будешь присутствовать на всех моих совещаниях, готовить мне сводки, анализировать прошения, давать рекомендации, и ты будешь… — он замолкает, ищет слово, — ты будешь говорить со мной откровенно, как и обещал. Казуха склоняет голову, хотя Скарамучча даже не смотрит на него. Все складывается вполне успешно. — Возьми вот эти документы, ознакомься с ними и завтра принеси свои соображения по новому налоговому указу для прибрежных деревень. На сегодня все. — Как прикажете. Он разворачивается к двери. — Казуха. Он останавливается у самого выхода, не оборачиваясь. — Да? Пауза. Скарамучча смотрит на него. — Ничего, — глухо говорит он. — Иди. Казуха возвращается в свои старые покои — уже не свои, если разобраться, — и застает Тому за вязанием. Тот, услышав шаги, вскидывает голову с облегчением на лице, будто ждал чего-то худшего. — Ну? — спрашивает он, откладывая спицы. Опять свитера для бездомных животных — его страстная идея. — Как прошло? Казуха снимает с плеч хаори, аккуратно складывает на краю футона. — А как думаешь? — Ну, не томи. — Он согласился. Отныне я советник его императорского высочества и буду жить в покоях на том же этаже. Тома молчит несколько долгих секунд. Лицо у него странное — не то радостное, не то испуганное. — Поздравляю! Это… невероятно. Никто из слуг… ну, ты понимаешь, — он вздыхает. — Только будь осторожен, ладно? Береги себя. Береги себя — слова, которые он слышал уже много раз: от отца, от Томо. Теперь — от Томы. Береги себя, когда кругом пытаются убить, отравить, сломать. Береги себя, когда внутри ничего не осталось, кроме единственной цели. — Постараюсь, — говорит Казуха вслух, и звучит это пусто. Вещей у него не так уж много: несколько комплектов одежды, подаренная Скарамуччей заколка, ножны с кинжалом, флейта, бумага, кисти и тушечница, мешочек с оставшимися деньгами, пачка писем, перевязанная шнурком, оставленная отцом фигурка, несколько книг и свитков. Чайный набор от отца — тот самый, подаренный Скарамуччей, — Казуха аккуратно заворачивает в мягкую ткань. — Уже третий раз переезжаю, — замечает он вслух, больше для себя, чем для Томы. — Покои советника — это же комната Азара, я правильно понимаю? Тома морщится. — Его бы удар хватил, узнай он об этом. — Ну и поделом ему. Когда большая часть вещей упакована, стражники помогают перетащить их, а Казуха и Тома идут следом по бесконечным коридорам. Путь на этаж наследника он знает уже наизусть: повороты, лестницы, арки, скользящие по стенам тени от фонарей. Комната Азара находится в конце короткого коридора с единственной лампой, створки седзи из темного дерева отходят в стороны, и Казуха переступает порог своего нового жилища. Если бы он не знал, что здесь жил Азар, он бы догадался сразу. Ничего от чистых линий, легких перегородок и приглушенных цветов — комната выдержана в сумерском стиле, и все здесь кричит о богатстве: пол застелен коврами с замысловатым переплетением узоров, вместо футона — высокая кровать с деревянным резным изголовьем, покрытая плотным покрывалом, у дальней стены стоит длинный стол на массивных ножках, и все застыло в моменте, где было оставлено. На стенах — картины в рамах: изображения пустынных пейзажей, архитектурных сооружений с куполами и арками, густые леса и цветы; места, которые он никогда не видел ранее. Тома, войдя следом, свистит сквозь зубы. — Ну и ну… Будто Азар никуда и не уходил. Чувствуешь, как пахнет? Казуха медленно проходит дальше. Его скромные пожитки, оставленные у двери, кажутся жалким пятном на этом цветастом великолепии. Он проводит пальцами по резной кромке изголовья — дерево гладкое и теплое. — У его высочества похожая, — говорит не к месту. Тома издает неясный звук. — Нужно будет все осмотреть. Кажется, комнату все же обыскивали и явно вынесли ценные вещи, но, может, найдется что-то полезное. — Хочешь, поменяем все? Выкинем эти картины, ковры? Казуха оборачивается. — Зачем выкидывать? Ты представь, столько денег можно выручить за ковер из спальни советника самого наследника империи? Коллекционеры убьют ради этих картин, и безделушки тоже можно отлично сбыть. Стол оставь, он удобный, и кровать пусть пока стоит, мне всегда было интересно, каково спать на такой. А остальное — продай. — Не боишься лишних вопросов? Казуха пожимает плечами, смотрит на стол. Он завален бумагами: аккуратные стопки свитков, несколько книг, листы с пометками, черновики указов. — Ну и что? Если спросят — скажешь, что новый советник наводит порядок, избавляется от наследия предателя. Кто посмеет осудить? — Думаю, жалованья тебе теперь вполне хватит для безбедной жизни, куда же больше? — Поверь мне, нам скоро понадобится очень много денег, Тома. Он не объясняет, но Тома и не требует объяснений. Возможно, он и без них все понимает — всегда был неглупым. — Ладно, я найду, кому все это сбыть, не беспокойся. — Четверть от вырученного можешь забрать себе. Казуха подходит к окну. Он выходит не на внутренние сады, как в прошлой комнате, а на внешнюю стену дворца и дальние крыши города. Комната красивая — безвкусно богатая, вычурная, но красивая; в ней есть тяжеловесная гармония, привнесенная из далеких солнечных стран, все округло, пышно и терпко, но он поменяет все под себя рано или поздно, и когда-нибудь в будущем следующий советник императора будет стоять на пороге и думать о том, кто жил здесь до него. Тома начинает раскладывать вещи, пока Казуха наблюдает, размышляя о том, как странно устроена жизнь: вот он стоит в комнате убитого им человека — пусть и не своими руками, — и теперь будет спать на его кровати, работать за его столом, избавляться от всего, что было ему дорого. — Спасибо, — говорит он вдруг. Тома оборачивается, улыбается криво. — Да брось. Я же твой помощник. — Ты мой друг, Тома. Спасибо тебе за это. Закончив с вещами, Тома отдает приказы стражникам разобраться с картинами, а сам принимается выносить мелкие предметы: золотую статуэтку какого-то чужого божества, пару подсвечников причудливой формы, различные бессмысленные безделушки. Казуха тем временем садится за стол. Перед ним — хаос: свитки беспорядочно разбросаны, некоторые свёрнуты небрежно, другие аккуратно перевязаны шёлковыми шнурами разного цвета. Кисти валяются тут и там, испачканные засохшей тушью. Вероятно, Тома был прав — некто здесь был, но перебирал все небрежно и неаккуратно. Большинство бумаг, которые он просматривает первыми — отчёты, уже потерявшие актуальность; цифры, печати, сухой канцелярский язык. Он пробегает их глазами, откладывает в сторону, берет перевязанные свитки — черновики писем, написанных нервным, угловатым почерком Азара. Разворачивает один лист. «…и потому считаю необходимым усилить надзор за гаванью в Наруками. Слухи о контрабанде товаров из Лиюэ участились, и если не принять мер, мы рискуем потерять…» Он комкает лист и бросает на пол. Бумага мягко шуршит. — Как с мусором, — замечает Тома, возвращаясь. — Так и есть. Мусор. Выбрасывает приглашения на давно прошедшие приёмы, списки покупок, устаревшие расписания дежурств стражи, переписка с каким-то торговцем из Лиюэ с обсуждением тарифов на шелк. Пол постепенно покрывается слоем смятой, исписанной бумаги. «...собери досье на чиновника Хигасикату, Подозревается в чрезмерных симпатиях к клану Камисато, рекомендуется повысить налог на владения его семьи под благовидным предлогом…» «Подтверждаются волнения из-за нового указа о сборе риса. Агент предлагает арестовать зачинщиков до начала сева» Казуха медленно перелистывает страницу за страницей. Длинный список фамилий, должностей, дат; рядом с некоторыми пометки: «лоялен», «колеблется», «под контролем», «подозрения в сношениях с Ватацуми». Он узнаёт некоторые — чиновники из Трикомиссии, военные среднего ранга, управляющие поместий, — вероятнее всего, другой части уже и в живых-то нет, — но все же пытается запомнить их фамилии, мало ли пригодится. Выдвигает ящики стола. Здесь уже не только бумаги — печати, несколько пустых мешочков для моры, старые бруски туши, и Казуха вываливает всё на стол, сортирует на полезное и бесполезное. В дальнем ящике, под еще одной стопкой старых отчетов, он находит сложенный в несколько раз листок без подписи. «Доверяй только тому, что можешь проверить. Слова «верный» и «полезный» — не синонимы. Помни: твоя тень длиннее, чем ты думаешь, и у неё могут быть свои интересы. Огонь в очаге императрицы горит ровно, но дрова подбрасывают разные руки. Ищи, чьи.» Он долго смотрит на эти строки. Почерк не принадлежит Азару, кто это писал? Кому и зачем? Это предостережение? Совет? Подсказка? Он откладывает лист, планируя сохранить, и продолжает поиски, ловя себя на том, что каждые несколько секунд прислушивается к тишине, а пальцы сами собой ищут край рукава, чтобы потеребить ткань. Еще несколько строк на другом листе, написанных уже вновь Азаром, но более неровно, словно в спешке или волнении: «источник на Ватацуми подтверждает получение». Пожалуй, думает он, следует показать это Горо. «Её Величество снова спрашивала о прогрессе. Требует результатов.» Находит набросанную от руки карту: схематичные контуры Иназумы, побережье, острова. Возле подписанных Рито и Ватацуми — мелкие, едва заметные символы и стрелки, тонкие, как волоски, протянутые от этих островов к столице, к дворцу. Казуха разглаживает карту на столе, прижимает края, смотрит, не мигая. В ушах шумит. Причем тут Рито? Сколько секретов, бездна его побери, таил этот Азар? Потайной ящик стола он обнаруживает почти случайно, наткнувшись пальцами на углубление под столешницей. Небольшой прямоугольник дерева отходит, и в горле у Казухи пересыхает. Он бросает быстрый взгляд на дверь, прежде чем просунуть два пальца в проем и нащупать что-то гладкое. Потайной ящичек оказывается неглубоким: всем, что он скрывает, оказывается небольшой ключ в узкой шкатулке. Казуха берет его, поворачивает в руках, ловя слабый свет от окна. Это не ключ от комнаты или сундука — слишком маленький, бороздка причудливой формы. Что это может открывать? Шкатулку? Потайную дверцу? Сундук? Ящик в другом столе, в другой комнате, в другом конце дворца? Казуха понятия не имеет, но откладывает шкатулку, вновь проверяет тайник, но не находит больше ничего, аккуратно складывает самые важные из найденных бумаг и прячет их туда же, запирая. Если ключ все еще тут, значит, кто бы ни рылся в комнате после смерти владельца, о потайной нише он не в курсе, и пока что вещи должны быть в безопасности, но следует подумать, куда их перепрятать. Нашел он — найдут и другие. Он работает ещё час, может, два. Время теряет смысл, растворяясь в монотонном шелесте бумаги. Он находит хозяйственные отчёты за прошлый год, доклады шпионов о настроениях в городе, черновики указов с правками Скарамуччи на полях, и все это либо сохраняет для дальнейшего изучения — маленькая, аккуратная стопка — либо отправляет на пол. Когда стол, наконец, очищается от чужих следов, он чувствует странную легкость в груди. — Кажется, нашёл кое-что, — говорит он, когда Тома возвращается с перекусом. — Ты знаешь, откуда этот ключ? Тома внимательно разглядывает его. — Понятия не имею, тут никаких меток или обозначений. Где ты его взял? — Нашел в ящике, — легко врет Казуха. — Он явно от чего-то важного, иначе зачем Азару хранить его отдельно? Хранить в тайнике, добавляет он мысленно. После перекуса, когда Тома убирает с пола всю бумагу, Казуха принимается за назначенную Скарамуччей работу, но мысли то и дело возвращаются к тайнику, ключу и бумагам. Загадочная записка, карта с метками на Рито, заговоры, непонятно что открывающий ключ…. Вырисовывается нечто любопытное, и по спине у него бегут мурашки от мысли, что он может раскрыть какой-то важный секрет. Может быть, секрет настолько важный, что пострадает даже императрица? Все кончено, — думает он. Теперь можно начинать. А потом берет со стола первый свиток, отданный Скарамуччей, разворачивает и начинает читать. К вечеру Казуха откладывает свиток с налоговыми выкладками, чувствуя, как ноет под черепной коробкой. Цифры пляшут перед глазами, сливаясь в серые пятна, но внутри горит иное — тайник, ключ, карта. Он не может ждать до завтра. Тома уже ушёл, в комнате тихо, лишь изредка доносится отдалённый скрип дерева или шаги стражи в коридоре. Казуха подходит к окну, смотрит на тускло зажигающиеся в городе огни — через бумагу они кажутся очень далёкими, — затем накидывает поверх косодэ и хакама простое тёмное хаори, прячет в складках одежды найденную записку и схематичную карту и проверяет, не выпирает ли рукоять кинжала на поясе. Добравшись до казарм, он находит главный тренировочный зал — просторное помещение с высокими потолками, где даже сейчас, под вечер, несколько пар упражняются с оружием, — и замирает у входа, пока глаза привыкают к тусклому свету ламп, ищет знакомую фигуру и вскоре находит её: Горо, без доспехов кажущийся еще меньше, в простом тренировочном кимоно с деревянным мечом в руке легко уворачивается от атак молодого стражника. Казуха наблюдает, не вмешиваясь, за тем, как он делает ловкий подсекающий выпад — противник с глухим стуком падает на татами, — вытирает лоб рукавом, поворачивается и замечает его. На мгновение на его лице мелькает удивление, затем он широко улыбается и спешит навстречу, отложив бокэн. — Казуха! Какое счастье видеть тебя. Я слышал о новом назначении — поздравляю от всей души. — Все уже знают? — удивляется Казуха. — Его высочество только сегодня сказал, что подпишет приказ. — Я — не все, друг мой, у меня есть определенные связи. Но ты прав, официально еще не объявили — иначе дворец зашумел бы как сотня ос. Казуха невольно улыбается. — Спасибо, генерал. Мне нужно поговорить с тобой. Улыбка на лице Горо гаснет, сменяясь внимательной настороженностью. — Конечно, говори. — Не здесь, — тихо, но твёрдо прерывает Казуха. — Где тут самое укромное место где нас точно не услышат? Мне уже хватило одного раза. Горо изучает его лицо, затем коротко кивает. — Есть такое место. Иди за мной. Он ведёт через лабиринт коридоров мимо бесконечных дверей, останавливается у одной неприметной, обитой железом, достаёт ключ. Внутри — небольшое помещение без окон, свет от одинокой лампы, которую Горо зажигает, выхватывает из тьмы пыльные стеллажи, заваленные свитками. — Здесь хранят старые архивы стражи, — поясняет Горо, прикрывая дверь. — Никто не заходит сюда годами. Говори. Казуха достаёт сначала записку, потом карту. Горо подносит их к свету, быстро скользит взглядом по строчкам, хмурясь все сильнее. — Где ты это нашёл? — В столе Азара в его бывших покоях. Там было много бумаг, но это показалось мне важным. Я думаю… я почти уверен, что у вас есть шпион, который работал с ним, а, значит, мог работать и на императрицу. Он не называет имени Скарамуччи — почему-то мысль о том, что он тоже может быть замешан, кажется отвратительной и горькой. Горо некоторое время молчит, размышляя. — Ты прав, — говорит он наконец. — Ты чертовски прав. Я чувствовал, что что-то не так, но доказательства… Проклятье! Сколько же времени он передавал информацию? — Не знаю, но теперь вы знаете и можете действовать. — Азар был хитёр, как лис, его сеть информаторов была огромной. Мы знали, что у него есть осведомители в самых неожиданных местах, но чтобы внутри Ватацуми… — он резко обрывает себя, сжимая переносицу пальцами. — Если это правда, то это ужасная новость. Спасибо, Казуха. Ты рисковал, принося это мне. Казуха пожимает плечами. — Это не всё, — говорит он. Горо снова глядит на него с тем же напряжённым вниманием. — Я хочу знать, как ещё могу помочь. — Помочь кому? — Восстанию, Ватацуми. Всем, кто хочет… переменить это. Горо не выглядит удивленным — в его взгляде тревога смешана с жалостью. — Ты уверен? Ты только что получил положение, власть и безопасность, находишься в самом сердце системы, зачем тебе лезть в эту трясину? — Безопасность — это иллюзия, генерал, вы же понимаете, почему я ненавижу императрицу. Руки мои давно не чисты. Теперь, с этой должностью, я могу делать больше. Через меня будет проходить множество информации, которая может быть полезной для вас всех: я буду знать, какие указы готовятся, какие решения принимаются, кто в чём подозревается, но… я не Азар, у меня нет скольких шпионов и союзников. Мне нужна своя сеть, такая же, как была у него. Горо облизывает губы. — Хорошо, если ты действительно готов… Есть человек. Он раньше работал в комиссии Тэнрё, был одним из лучших их шпионов-аналитиков, теперь, ну… Скажем так, он работает лишь на себя. Его имя — Хэйдзо Синканоин. От этого человека ничего нельзя утаить, и если кто-то и сможет помочь тебе охватить все вокруг, не докладывая об этом нежелательным лицам, — Казухе нравится, как он ловко обходит титулы и имена, которые всем известны, — то только он. Но он исчез после одного дела, и связаться с ним, а уж тем более заинтересовать — та еще задачка. — Ты уверен, что он не сдаст меня императрице? — Как в том, что меня зовут Горо. — Где его найти? — Попробуй поговорить с владелицей городского бюро «Бантан Санго», скажи, что ты от меня. Но должен предупредить — у Хэйдзо свои принципы и своя цена. — У меня есть чем заплатить, — отвечает Казуха рассеянно, запоминая информацию. — И, думаю, я найду, что ему сказать. Горо вздыхает, протягивая ему обратно записку и карту, кладет руку на плечо и смотрит со странной, тревожной нежностью. Казуха отводит взгляд, ощущая неловкость. —Я передам всё нужному человеку на Ватацуми. Спрячь это хорошенько, осторожность теперь наш главный союзник. — Спасибо, генерал. — Не благодари, все мы делаем то, что должны. Я всегда готов помочь тебе всеми доступными способами, помни это. Иди и… береги себя. Казуха просыпается, потому что ему слишком мягко. Сознание возвращается медленно. Он лежит на спине и несколько секунд не может понять, где он. Потолок другой, воздух пахнет не так. Память нагоняет с опозданием: покои советника, кровать Азара. Он приподнимается на локтях. Тело, привыкшее к тонкому футону на полу, протестует противоестественной податливости нового матраса. Всё кажется неправильным: слишком высоко от пола, слишком тихо, слишком просторно. Ощущение незаслуженной роскоши щекочет где-то под ложечкой. В комнате полумрак — видимо, еще раннее утро, — и очертания предметов кажутся призрачными и ненастоящими. Здесь всё чужое. Даже сон, пришедший к нему ненадолго и без сновидений, был каким-то чужим и безвкусным. В дверь осторожно стучат. — Входи, Тома. — Доброе утро. Не слишком хорошо спалось на новом месте, я смотрю. — Слишком хорошо. Непривычно. — Его высочество звал тебя. Желает позавтракать с тобой и обсудить планы на день — так мне сказали. Казуха поднимает глаза. — Сейчас? Так рано? — Для него это не рано. Кажется, он вообще почти не спит. — Да, — соглашается Казуха со вздохом. — Ты прав. Помоги мне собраться. Он выбирает тёмно-синее косодэ без вышивки и светлые хакама. В зеркале — бледное лицо с едва заметными кругами под глазами, и он шлепает по щекам тыльной стороной ладони, вызывая румянец и прогоняя сон. Скарамучча уже ждёт его. Низкий столик заставлен посудой: лакированные пиалы с рисом, мисочки с прозрачным, дымящимся супом, тарелочки с маринованной сливой, хрустящими овощами, свернутым тонким омлетом. Казуха кланяется, опускаясь на приготовленное для него место напротив. — Благодарю за приглашение, ваше высочество. — За еду благодарят после, а не до, — сухо замечает Скарамучча. — И я почти готов перестать говорить с тобой, пока ты не начнешь выполнять свои обещания. Сначала Казуха напрягается, не понимая, чем уже успел его рассердить, и лишь спустя время понимает, о чем речь. — Господин Скарамучча? Тот поднимает брови. — Уже лучше, но попробуй еще раз. — Скарамучча, — со вздохом говорит Казуха, — ты очень упрямый человек. — Да, мне так говорят, — соглашается тот, выглядя при этом крайне довольным. Они молча едят — Казуха то и дело чувствует направленный на себя взгляд, но когда поднимает глаза, Скарамучча смотрит куда угодно, кроме него. Это даже немного забавляет. — Ну? — тот прерывает молчание, вылавливая из супа тофу. — Что скажешь по налоговому указу? Они обсуждают его задание, и в конце, получив похвалу, Казуха, не сдержавшись, высказывает мысли, которые то и дело приходили ему в голову во время чтения выданных документов: — Ты когда-нибудь видел, как на самом деле выглядит увеличение сбора на пятнадцать процентов? Это значит, что семья отдаст то, что откладывала на черный день, а старики будут есть похлебку из бобовой шелухи, чтобы дети могли получить хоть горсть настоящего зерна. Благодарности не будет, не будет верности — лишь пустота в желудке и злость, которая копится годами и однажды прорвется наружу! — Ты говоришь так, будто мы ничего не знаем о жизни за стенами. — Доклады не пахнут потом работяг, не плачут по ночам от голода, не хоронят детей, умерших от лихорадки, потому что не было лекаря или денег на него. Ты пытаешься изменить что-то, но ее величество… — он запинается, чувствуя, как опасная грань вот-вот будет пересечена. — Политика императрицы слишком сурова, она душит тех, кого должна защищать. Ее указы делают все только хуже. Скарамучча скрещивает руки на груди. — Будь осторожен в своих словах, Казуха. Ты сейчас не в своей деревне, и я — не твой сосед, с которым можно посетовать за чашкой сакэ. — Я знаю, — выдыхает Казуха. — Я прекрасно знаю, кто ты. Но я теперь твой советник, а разве советник должен лгать? Некоторое время они молчат. Казуха ждет ярости, но получает не ее. — Мать считает, что страх — лучший способ удержать империю от распада. Сильная рука, железная воля — она верит, что только так можно сохранить порядок. Что мягкость — это слабость, а слабость ведет к мятежам. — Но ты — ее наследник и будешь править после нее, ты согласен с тем, как она ведет дела? Веришь, что ее методы верны? Что забирать последнее у голодных — это путь к сильной империи? — Что я считаю, не имеет столь большого значения, — отвечает он. — Пока на троне сидит мать, ее слово — закон, а мой долг — обеспечивать исполнение этого закона, пусть и с некоторыми… поправками. — Хорошо, — говорит Казуха, чувствуя, что еще немного — и тот начнет злиться. — Тогда, как советник, я скажу, что мне больше нравится предложенная тобой программа поддержки ремесленников. Дайте им инструменты, а не отнимайте хлеб. Скарамучча смотрит на него задумчиво. — Расскажи мне поподробнее, что ты об этом думаешь. Время за разговорами течет быстро — слуги уносят еду, а они перебираются за стол, где Казуха теперь сидит не на подушках внизу, а рядом, как равный, и смотрит на профиль, на узкие плечи под дорогой тканью, на движущиеся губы. В этом человеке столько противоречий: жестокость и моменты почти детской уязвимости, власть и очевидное бессилие, холодность и жажда внимания. Он поддерживает мать? Боится её? Ненавидит ее? Насколько он предан ей? Восстание на Ватацуми, по словам Горо, готовится в том числе и ради него — чтобы свергнуть императрицу, посадить на трон ее сына, который, возможно, будет лучше, но что если он не лучше? Что если он лишь другая сторона той же монеты — более умная, более приятная, более жалкая, но всё та же монета? В процессе работы пальцы Скарамуччи, холодные и тонкие, касаются тыльной стороны ладони Казухи, лежащей на столе, и прикосновение это неожиданное, почти случайное, но Казуха замирает, чувствуя, как по коже разбегаются мурашки. Он не отдергивает руку. — После полудня будет объявлен приказ, — говорит Скарамучча. — О новом советнике его высочества. Казуха медленно выдыхает. — И как… отнесутся к этому? — спрашивает он, опуская взгляд на их руки. Его кожа на фоне белизны рук Скарамуччи кажется темнее и грубее. — Трикомиссия, придворные и те, кто годами ждал этого места? Скарамучча коротко усмехается. — Неужели ты их боишься? — От меня пытались избавиться и за меньшие провинности. — Пусть говорят. Ты под моей защитой, и тот, кто посмеет тронуть тебя, ответит передо мною лично. Казуха заставляет себя не отстраняться, приподнимает голову, встречает взгляд синих глаз. Стать ближе, стать нужным — если для этого придется играть в такую игру, подыгрывать его странной, болезненной привязанности… что ж, что значит еще одно пятно на совести? — Ты слишком многого от меня ждёшь. Я всего лишь деревенский парень, что я знаю о большой политике? — Ты знаешь то, чего не знаю я, — серьёзно отвечает тот. — Видишь мир с другой стороны через ту дверь, в которую я никогда не входил, и теперь будешь там моими глазами. Его голос звучит почти нежно, опасно нежно. Казуха чувствует, как по спине пробегает холодок, как учащается дыхание, и не может понять — игра это или что-то иное, неумолимое и опасное. Он позволяет взгляду смягчиться, задержаться на лице Скарамуччи — на резких скулах, искусанной нижней губе, на тёмных ресницах. — Я буду. Но я беспокоюсь не только о себе. Могу поделиться с тобой своими беспокойствами? Взгляд Скарамуччи тоже скользит по его лицу — Казуха в целом не уверен, что его слушают, но тот все же кивает. — Дзиро, мой друг, с которым я приехал — он пропал, и я не могу не думать, что с ним что-то случилось. Может, из-за меня. — Почему с ним что-то должно случиться из-за тебя? — Это лишь мысли. В последний раз его видели с госпожой Моной, и… Он понимает, что попытка обречена на провал, когда Скарамучча хмурится. Очарованное выражение, с которым он смотрел, тает. — К чему ты говоришь о ней? Мона — верная служительница храма, она не стала бы вредить слуге без причины. Он говорит это с такой уверенностью, что у Казухи сжимается сердце от внезапной, острой жалости. Как же он одинок, если доверяет этой странной женщине и ему, пленнику, который теперь вынужден разыгрывать привязанность. — Я хочу верить в это, но госпожа Нана тоже была жрицей, и она предала тебя. Если госпожа Мона что-то знает… — Не говори о Нане! — жестко осекает Скарамучча. — Ни о Нане, ни об Азаре! Я не желаю слышать эти имена впредь! Казуха отмечает, что одно имя он все же не произносит. — Что она может знать? Ты что-то скрываешь? Всё, думает Казуха, я скрываю всё — но качает головой, позволяя на лице отразиться искреннему — на этот раз настоящему — беспокойству. — Я просто… я действительно боюсь за него. Его сестру убили на моих глазах, и он остался один, сломленный… Я не хочу потерять ещё кого-то. Иногда кажется, что с каждым таким исчезновением от того человека, которым я был, остается все меньше. Эта правда — едкая слабость, и Скарамучча смягчается. — Я велю разузнать, — говорит он после паузы. — Дзиро — слуга дворца, и его исчезновение — вопрос моей чести тоже. Но Мону не трогай. Она под защитой храма и под моей защитой. Я знаю ее много лет. Доверься мне в этом. Довериться. Слово, которое звучит как насмешка. — Как скажешь. Он чувствует, как рука Скарамучча снова находит его — теперь касается запястья, пальцы легко обвиваются вокруг кости как браслет. — Не смотри так, не закрывайся. Я вижу, как ты отгораживаешься. Не делай этого. Казуха поднимает взгляд. Хрупкое, голодное что-то, что просит — нет, требует — тепла, которого у него самого уже не осталось — вот чем сейчас является Скарамучча. Он наклоняет голову, прижимается щекой к чужой ладони, всё ещё лежащей на его запястье. Закрывает глаза. — Прости, — выдыхает он. — Просто… много мыслей. И Дзиро… Он напоминает мне о том, каким я был: наивным, верящим, что правда что-то значит. Пальцы Скарамуччи впиваются в кожу сильнее. — Ты всё ещё наивный, — говорит он. — Иначе не пытался бы спасти всех подряд. Но это славно… не теряй этого. Казуха открывает глаза. Смотрит прямо в лицо, подпуская ещё ближе, позволяя почувствовать мнимое тепло, мнимое доверие. — Я постараюсь, — говорит он, и это самый искусный из его сегодняшних обманов. Оставшееся до обеда время растворяется в монотонном шелесте бумаги и приглушенном шорохе кисти. Новое положение отзывается внутри Казухи странным, двойственным чувством: с одной стороны — головокружительная близость к центру власти, с другой — постоянное, щемящее ощущение ловушки. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение холодных пальцев к его руке при разборе свитков заставляет напрягаться. Он видит за цифрами реальные судьбы, и иногда хочется закричать, как ребенку, возмущенно затопать ногами от несправедливости, но он сжимает губы и формулирует мысли иначе, сглаживая, облекая в приемлемые для ушей власти формулировки. Скарамучча слушает внимательно, подпирая ладонью подбородок, иногда он спорит, иногда молча кивает, и Казуха ловит себя на том, что изучает его так же, как и изучают его самого, пытается разгадать, что движет этим человеком: истинное желание что-то изменить или просто усталость от бремени, которое он несет? Возможно, оба варианта верны и оба опасны. Приносят обед. — После полудня тебе нужно будет нанести несколько визитов, — говорит Скарамучча. — В комиссию Кандзё — передай этот свиток господину Хида. Передашь Кудзё Саре вот этот указ о перераспределении стражников на границе с Ватацуми — никому больше, — и заберешь у неё отчёты за прошлый квартал. Загляни к казначею Мацудайре, узнай, почему задерживают выплаты вдовам погибших на северных рубежах. Можешь немножко надавить — после этого он работает усерднее. Смотри, как они реагируют, запоминай, кто начнет лебезить первым, кто попытается увести разговор, кто поспешит согласиться. Ты теперь мои глаза и уши не только за стенами, но и внутри них. Затем… Казуха кивает, запоминая — слова, имена, места. Если Азар справлялся, то и он сможет. — Я все сделаю, Ваше… Скарамучча. Тот лишь усмехается и разворачивает следующий свиток. — Ты теперь мой представитель. Будь почтителен. — Я всегда почтителен. — Со мной — не всегда. В комиссии Кандзё его встречают с холодной вежливостью на грани презрения. — Передайте его высочеству, что все будет исполнено в срок. И… поздравляю с назначением, господин Каэдехара. Не каждому выпадает такая честь. В голосе — тонкая издевка, но Казуха кланяется ровно настолько, насколько требует этикет. — Благодарю. Честь действительно велика, как и ответственность. Госпожу Кудзё он застаёт на тренировочной площадке за обучением новобранцев стрельбе из лука, и от наблюдения за ней у Казухи на мгновение перехватывает дыхание — императрица явно знала, кого брать себе в генералы. Не забывай, напоминает он себе, эта женщина однажды помогла тебе, но она верна твоему врагу, и когда ты выступишь против ее величества, именно Кудзё Сара первой встанет на твоем пути и станет самой серьезной угрозой. Может, следует избавиться от нее поскорее? Она замечает его, не останавливаясь, лишь кивает, давая понять, чтобы ждал, и Казуха послушно ожидает поодаль, сложив руки за спиной, продолжая наблюдать, как наблюдал бы за своим противником перед дуэлью. Наконец она подходит к нему, оставляя учеников тренироваться самостоятельно. — От его высочества? — Да, госпожа, —он протягивает свёрнутый указ. — Он попросил отчёты за прошлый квартал. Она принимает указ, не глядя, суёт за пояс. Смотрит на него оценивающе. —Двор полнится слухами, но не думала, что он решится на такой шаг. Ты понимаешь, на что подписался? — Стараюсь понимать. — Надеюсь. Отчёты я пришлю позже, скажи его высочеству, что инвентаризация ещё не завершена. Были… некоторые нестыковки. — Нестыковки? — Пропажи. Небольшие, но частые. Есть подозрения, что это мятежники, но их явно кто-то поддерживает из дворца, — сообщает она так спокойно, словно это совершенно обычное дело. — Возможно, разбираться с этим придется как раз тебе, советник. Казуху как кипятком обдает. — Я передам ваши слова его высочеству. С вашего позволения. Она кивает и тут же забывает про его присутствие, возвращаясь на площадку, стремительная и прямая. Казуха обдумывает ее слова, делая очередную мысленную пометку позже спросить Горо. Чиновник, которому он передаёт указ — немолодой мужчина с лицом, похожим на высохшую грушу, — принимает свиток с церемонной почтительностью, но глаза скользят изучающим взглядом по лицу Казухи, пытаясь прочесть что-то за маской вежливости. — Его высочество беспокоится о благополучии прибрежных регионов, — говорит Казуха. — Ожидает быстрого исполнения. — Разумеется, разумеется, — чиновник кланяется, но в поклоне чувствуется неискренность, привычная гибкость спины того, кто годами гнётся под ветром переменчивой власти. — Всё будет сделано в наикратчайшие сроки. Казуха кивает, не улыбаясь, и удаляется, чувствуя, как за спиной тут же зарождается шёпот. Казначей Мацудайра оказывается полной противоположностью — круглолицый, улыбчивый. При виде Казухи он расплывается в улыбке, будто встретил старого друга. — Ах, господин советник! Какая честь! Чем могу служить? Казуха излагает суть вопроса, и Мацудайра слушает, кивая. — Бюрократия, бумажная волокита! Всё упирается в отчётность из гарнизонов, понимаете? Не предоставляют списки вовремя, нет имён, нет печатей… Его тон сладок до тошноты. — Его высочество просил ускорить вопрос. Это долг чести перед павшими. Если отчётности нет… возможно, мне стоит послать проверяющих в гарнизоны, чтобы прояснить ситуацию? Улыбка на лице Мацудайры замирает. — О, нет необходимости беспокоить войска! Я лично займусь этим, всё уладим в течение недели, максимум двух! — Через три дня я приду за ответом, — Казуха слегка наклоняет голову. — Благодарю за понимание. Он выполняет ещё несколько мелких поручений: относит распоряжение в канцелярию, забирает справки, передаёт устное напоминание начальнику стражи о смене караулов у личных покоев наследника. Возвращается к Скарамучче уже затемно. В комнате горят лампы, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, и тот стоит у окна, глядя в темноту. — Всё передал? — спрашивает, не оборачиваясь. Казуха пересказывает все, что увидел и услышал. — Славно, — говорит Скарамучча после паузы. — Садись, отдохни. Казуха не садится. — У меня есть просьба. — Говори? — Чтобы эффективно работать, мне нужен доступ в город. Я не могу полагаться только на доклады твоих чиновников, я им не доверяю. — А как же загадочные враги? — Я буду осторожен. Мне нужно видеть город своими глазами, Скарамучча, мне нужно узнать его. Он использует имя намеренно, сбрасывая формальность, и это работает. — Хорошо, — выдыхает тот. — Но не забывайся, в первую очередь ты нужен мне здесь. — Благодарю! — Казуха низко кланяется. — Тебе нужно что-то еще? Они вместе присаживаются на край постели, и Казуха с трудом сдерживает зевок. — Устал? — спрашивает Скарамучча с мягкой насмешкой, заметив это. — Привыкай. Так будет почти всегда. — Ты обрек меня на это, — обвиняет Казуха. — Они не воспринимают меня всерьез. — А ты думал, что все будет так просто? Сначала завоюй их уважение — или же вызови страх. Он замолкает, и Казуха замечает, каким печальным враз становится его лицо. — Что-то не так? — Спой мне, — просит он на выдохе. — Я плохо сплю и скучаю по твоей музыке. Просьба звучит так просто, что под ней почти не чувствуется приказа. — Хорошо. Он поет простую, незамысловатую песню-романс, и тоска, бесконечная и тихая, как туман над утренней рекой, бередит душу от ее звуков. Скарамучча смотрит на него, и свете лампы его лицо кажется ещё бледнее — медленно опускаются напряженные плечи, пальцы, до того беспокойно теребившие ткань одежды, разжимаются. Мелодия затихает, растворяясь в тишине. — Спасибо, — говорит тот. — Славная песня. Сдвигается ближе, наклоняется, и прежде чем Казуха успевает отпрянуть, голова Скарамуччи опускается ему на плечо. Казуха замирает, чувствуя волосы, щекочущие шею. Жест доверия, которого он не просил. Жертва, которую ему навязывают. Посмотри на себя, думает он, глядя в пространство перед собой, императорский сын, будущий император. Какая слабость. — Не напрягайся, — шепчет Скарамучча приглушенно. — Я не укушу. Это я могу укусить, проносится в голове Казухи стремительная, ядовитая мысль. Чужая рука шевелится, пальцы находят руку Казухи, касаются кожи. Холодные. Всегда холодные. Казуха смотрит на трепещущую тень от лампы на стене. Ему странно, неловко, почти физически больно от этой неестественной близости. — Спи, — произносит Казуха не своим голосом. — Я спою тебе еще. — Мне следовало сделать тебя своим личным бардом. — Я и так твой. Советник, бард, слуга… Какая разница? Ты владеешь всем, что у меня осталось. — Все хорошо? — спрашивает Тома, забирая на стирку одежду. — Пока да. Он разрешил мне выходить в город. — Ты просил об этом? Сам? После всего, что было? — Именно поэтому и просил, — Казуха садится на край кровати, чувствуя, как дрожь усталости наконец накрывает с головой. — Тома, мне нужна твоя помощь. Узнай, где в городе находится бюро «Бантан Санго». Я должен поговорить с владелицей. — Что ты задумал? — То, что должен был задумать давно. Не спрашивай, просто помоги мне. Тома молча кивает. Больше не спрашивает, зачем это Казухе, потому что хороший друг. Хороший слуга. Потому что другого выбора у него нет. — Узнаю, дай мне день-два. Казуха кладёт руку ему на плечо и сжимает в молчаливой благодарности. — Господин советник. Чем могу служить? Голос библиотекаря звучит учтиво — но не так, как с Азаром. Не так. — Мне нужен доступ в архивный отдел. — Какая часть архива вас интересует — открытая или закрытая? — Разумеется, закрытая. Он пытается повторить тон Азара — человека, уверенного в беспрекословном подчинении. Тон Азара, тон Розалины. Он ненавидит этих людей — но они смогли научить его кое-чему, не желая того. Однако лишь уверенности, видимо, мало. — К сожалению, в связи с недавним проникновением постороннего лица, теперь доступ к архивам, опечатанным личной печатью Её Величества или относящимся к закрытым делам Трикомиссии, невозможен без письменного разрешения его императорского высочества. Таковы правила. Казуха сжимает кулаки. Ну неужели? — Я действую от имени его высочества. Моя просьба — его воля. — Без письменного подтверждения — лишь слова, — мягко, но непреклонно парирует господин Сугимото. — Принесите разрешение с печатью, и двери архива откроются. Та же пренебрежительная вежливость. Он не воспринимает его всерьез. — Понятно, — говорит Казуха на выдохе. — Благодарю за разъяснения. — К вашим услугам, господин советник. Он выходит из библиотеки, ощущая взгляд на спине, останавливается посреди коридора, упираясь ладонью в каменную стену. Закрывает глаза. Позже, за совместной работой, он осторожно, прощупывая почву, заикается об этом, и Скарамучча, не отрываясь от свитка, лишь бросает короткий взгляд. — Сугимото сказал тебе про разрешение? — Да. — Когда архивы понадобятся тебе для работы — тогда и получишь разрешение. Это не место для прогулок. Казухе хочется взвыть — да что же это такое, почему все так сложно? Даже такой высокий пост не развязывает ему руки! — Как тебе новые покои? — спрашивает вдруг Скарамучча, словно пытаясь перевести тему. — Странно. Слишком богато. — Азар любил роскошь. — Теперь это все мое. — Теперь это все твое, — эхом отзывается Скарамучча. — Трогательно, не находишь? Советник империи жалуется на слишком хорошую жизнь. — Я не жалуюсь. Ты сам спросил. Некоторое время они молчат. Скарамучча вертит в пальцах нефритового дракончика — подарок кого-то из купцов Лиюэ. Казуха следит за его руками — красивые руки, опасные. Сколько жизней он уже отнял этими руками ради империи и своей матери? — Я велел Томе все продать, — говорит он. — Оставлю только стол и кровать. Скарамучча смотрит на него с непонятным выражением: — Почему? Казуха пожимает плечами. — Зачем оно мне? Это его вещи. У меня будут свои. Какое-то время они работают, пока Казуха не просит сделать перерыв, и Скарамучча откладывает кисть, потягиваясь. — Расскажи мне что-нибудь. О чём угодно. О деревне, о детстве. Иногда в нем просыпается это внезапное желание узнать о Казухе больше — на самом деле, чем дольше они знакомы, тем чаще это желание высказывается вслух, и Казуха каждый раз слушается, потому что возможность говорить об этом кому-то еще сладка и болезненна одновременно. Ему хочется, чтобы Скарамучча знал. Ему больно знать самому, что все это осталось позади. — О чём ты хочешь услышать? — О еде. Ты умеешь готовить, не так ли? — Конечно, — кивает Казуха с улыбкой. — Если ты не умеешь готовить, шансов выжить становится гораздо меньше. Рис у нас варили в большом котле на всю семью, ловили в море рыбу, сушили её на солнце, вялили, солили на зиму. В деревне был рыбак, он всегда говорил, что рыба чувствует, кто её ловит, если злой — не поймаешь ничего. Томо, мой друг, однажды рассердился на него за что-то, пошёл рыбачить — и правда вернулся с пустыми руками, мы смеялись потом целый вечер. Он осознает, что улыбается — Скрамучча смотрит на эту улыбку так завороженно, что Казуха смущенно сжимает губы. — Томо умел готовить очень вкусный суп с водорослями и рисом, научился у матери — она добавляла какие-то травы, и получался такой странный вкус, знаешь, раз попробуешь — никогда больше не забудешь. В хорошем смысле, разумеется. Она говорила, что это секретный рецепт, и она расскажет мне его, когда… — он осекается, вспоминая, что та женщина уже мертва. — Она не рассказала. Какая глупость. Рядом с ним человек, держащий в руках его жизнь, свободу и будущее — и этот человек слушает рассказы о супе с детским любопытством в глазах. — Твой отец, — медленно произносит Скарамучча, и Казуха невольно напрягается. — Мне действительно жаль. Я вижу, что ты скучаешь по нему, он был хорошим человеком, не так ли? — Был, — эхом отзывается Казуха, и слово это царапает горло. — Есть. Он есть. Он просто… Он не договаривает. Скарамучча касается его ладони. — Я не знаю, буду ли скучать по матери, когда она покинет меня, — говорит он, и Казуха вскидывает взгляд, не уверенный, что ему можно это слышать. — Я люблю ее, конечно же, но иногда… Нет, подожди. Не стоит об этом. Я сам не знаю, что за глупости несу, в голове сумятица. Эту тему определенно стоит продолжить — на мгновение Казуха чувствует облегчение от мысли, что смерть императрицы не столь сильно ранит Скарамуччу, как могла бы. В следующее он ругает сам себя — почему ты жалеешь его, пускай же страдает! — Когда ты последний раз спал? — спрашивает он. Скарамучча дёргает плечом. — Не помню. Какая разница? — Большая, —вздыхает Казуха. — Ты же человек, мой господин, тебе нужен сон. Он бормочет что-то неразборчивое в ответ. — Что? — Ничего. Тебе послышалось. — Хочешь, я сегодня тоже тебе сыграю? Скарамучча задумчиво глядит на него в ответ: — Разве ты не устал? — Музыка не требует сил, она их дает. — Ты сейчас говоришь как настоящий бард. — Я и есть настоящий бард, — Казуха позволяет себе легкую улыбку. — Ты сам меня таким сделал. — Ты зол на меня за это? Я был жесток. — Ты такой, какой есть. Скарамучча хмыкает, но ничего не отвечает. Они вновь принимаются за работу. Казуха поглядывает краем глаза, как мелькает печать, оставляя на бумагах знак, и что-то темное и мрачное рождается в голове. Он уходит по делам, возвращается, уходит снова — разговоры, бумаги, посылки, слухи. К вечеру, как и обещал, он играет для лежащего на постели Скарамуччи медленную тягучую мелодию, глядя, как расслабляется напряженное лицо. Когда мелодия прекращается, он не может не спросить: — Почему тебе так нравится моя музыка? — Ты уже спрашивал это. Когда-то очень давно. — Да, но ты не ответил. Ведь у тебя столько возможностей, множество музыкантов — почему я? — Я не знаю, как это объяснить, — звучит в ответ, и Казуха вскидывает брови в недоверии. Скарамучча открывает глаза, разглядывая потолок, и Казуха тоже запрокидывает голову, словно ожидает увидеть там что-то новое. — Мои кошмары прогоняет только она, и когда я слышу ее, я будто… не знаю, это ощущение, будто что-то, что должно было стать моим с рождения, что-то, чего я был лишен, наконец-то возвращается ко мне. Что-то, чего он был лишен с рождения — странная фраза, странное признание. Чего мог быть лишен наследник империи, что может дать ему такой человек, как Казуха? — Останься сегодня здесь, — теперь это звучит как приказ. Казуха склоняет голову. — Я останусь, пока ты не уснешь. — Нет, ты не понял. Я хочу, чтобы ты не покидал мои покои сегодня. До утра. Казуха замирает, смотрит на него, тот смотрит в ответ, и в этом взгляде — все то же знакомое, голодное и требовательное, но сейчас что-то еще, что-то, отчего у Казухи внутри все холодеет. Он знает, о чем его просят, знает, о чем всегда просят в таких случаях. Несмотря на то, что всего несколько дней назад он мысленно примерял на себя эту роль, был готов отдать ради цели все, даже тело, когда этот момент настает, когда все становится реальным, его вдруг прошибает холодный пот. Слишком быстро, слишком внезапно — у них ведь даже поцелуй был всего один! Разве это правильно? Слова застревают в горле. Он открывает рот, чтобы сказать «нет», придумать хоть какую-то причину для отказа, достаточную для Скарамуччи, но язык не слушается. Скарамучча — нетерпение, смешанное с ожиданием, и Казуха понимает: если откажет, он разозлится. Он всегда злится, когда что-то идет не по его плану. — Я… — голос срывается, и он ненавидит себя за эту слабость. — Я не думаю, что… Он замолкает, не зная, как объяснить, как отказать человеку, который никогда не знал отказа. Губы Скарамуччи кривятся в усмешке. — О чем ты подумал? Щеки Казухи заливает жаром — все лицо горит. Скарамучча откидывается назад и хохочет — звонкий, насмешливый звук, и отчего-то становится легче. Кажется, он что-то упустил? — Я просто хочу, чтобы ты спал рядом сегодня. Сон — это когда ты закрываешь глаза и… — Я знаю, что такое сон! — перебивает Казуза с легким раздражением. — Ты покраснел, знаешь? Никогда не видел, чтобы ты краснел, это забавно. — Перестань! Ты специально так сказал, чтобы… — Чтобы что? — Скарамучча склоняет голову набок, откровенно веселясь. — Ну и о чем же ты подумал, советник? — Я… Ни о чем. Он отводит взгляд, пытаясь успокоиться. Все хорошо, все под контролем. Ситуация разрешилась наилучшим образом, но теперь он чувствует себя дураком. — Я определенно запомню момент, когда ты лишился своего красноречия. Казуха бросает на него сердитый взгляд. Скарамучча снова усмехается. — Это просто очень неожиданная просьба. Мне нужно… — он оглядывается по сторонам, торопливо пытаясь причину покинуть комнату хотя бы ненадолго, и она сама приходит на ум: — Мне нужно принести одежду для сна. — Для этого есть слуги, — лениво замечает Скарамучча. — Я сам схожу. Моя комната рядом, Тома уже ушел, не будить же его из-за такой ерунды. Тот хмурится. Ему явно не нравится этот ответ. — Хорошо, — бросает он коротко, — иди. Но если задержишься — пошлю за тобой стражу. Казуха выходит в коридор и только тогда позволяет себе выдохнуть. В висках стучит, отголоски страха постепенно сменяет злость — где же твоя уверенность, где твои заверения, что ради мести ты отдашь все, что имеешь, спрашивает он. Откуда эта заячья трусость? Он добирается до комнаты, спешно переодевается, криво завязывая наспех пояс юката, распускает по плечам волосы. Задерживается на несколько лишних мгновений, собираясь с мыслями. Ты делаешь это не просто так, напоминает он себе, ради отца, ради справедливости, ради будущего. Ради всего, что у вас отняли. В покоях Скарамуччи свет горит лишь у изголовья кровати. По спине проходит дрожь, пока Казуха приближается к постели, словно на ней не человек, а дикое животное ждет момента, когда сможет разорвать его на части. — Долго. — Я старался быстрее, — Казуха присаживается на край постели, не зная, как себя вести. — Мне лечь? — А ты хочешь стоять? Казуха отодвигается, оставляя между ними пространство, достаточное, чтобы поместился еще один человек. Несколько долгих минут они лежат молча, глядя в потолок. — Расслабься, — говорит Скарамучча. — Я в порядке. — Врешь. Казуха не отвечает. Он считает про себя: раз, два, три, четыре… Усни же, усни поскорее! — Никогда не спал с кем-то в одной постели? — С отцом, — отвечает Казуха. — В детстве. И с Томо пару раз. — Что за медальон у тебя на шее? Казуха поворачивает голову. Глаза Скарамуччи такие в полумраке очень темные. — Остался от матери. — Ты говорил, что не знал ее? — Это правда. Его отец отдал, когда… прежде чем я оказался во дворце. — Дай посмотреть. Он не ждет ответа — приподнимается на локте, тянется к шее Казухи. Пальцы касаются кожи, нащупывая цепочку, и Казуха задерживает дыхание. Скарамучча склоняется над ним, разглядывая узор, и лицо оказывается слишком близко — ресницы, дыхание, тени на бледной коже. Ему некуда отодвинуться, он в ловушке. — Красивый, — говорит Скарамучча тихо. — Я никогда не приглядывался. Твоя мать… она была знатного рода? — Не знаю, отец никогда не говорил о ней. Пальцы Скарамучча гладят медальон — легкое, почти невесомое касание, — и Казухе не нравится то, что кто-то чужой трогает эту вещи, самое дорогое, что у него осталось. — Старая работа. — Ты знаешь о нем что-то? — с надеждой спрашивает Казуха. Скарамучча склоняется еще ниже. — Может быть, — говорит он загадочно, смотрит на него со странным выражением — а потом целует. Для Казухи это уже второй поцелуй с этим человеком, но реакция остается неизменной — он вновь теряется; то, как легко Скарамучча может выбить его из равновесия, почти пугает. Легкое прикосновение — губы к губам, — пауза — затем дольше и настойчивее. Пальцы скользят по скуле, гладят, давят — требуют, и он подчиняется, приоткрывает рот, потому что так надо. Он повторяет это про себя, как молитву, пока пытается неловко отвечать. Скарамучча отстраняется — воздух холодит губы, — и смотрит сверху вниз. — Ты… — голос срывается на выдохе, он облизывает губы, и Казуха следит за этим движением, не в силах отвести взгляд. — Ты ответил. В висках стучит так громко, что кажется — Скарамучча тоже должен это слышать. Что на это сказать? — Я думал… — Скарамучча не договаривает. Качает головой: — Ты всегда такой странный, всё делаешь не так, как я ожидаю. Пальцы скользят выше, к виску, путаются в волосах, и нужно что-то сказать, нужно, он сглатывает, открывая рот — и Скарамучча наклоняется снова. Тело движется быстрее разума — на этот раз Казуха успевает чуть повернуть голову, и поцелуй приходится на щёку возле губ, почти в уголок рта — почти, но не совсем. Оба замирают. — Прости, — шепчет Казуха. — Я растерялся. Это правда и ложь одновременно; он растерялся, но не настолько, чтобы не понимать, что делает. Где та грань, за которой игра перестаёт быть игрой? Где та черта, за которой он перестанет принадлежать себе? — Растерялся, — повторяет Скарамучча. Казуха пытается расслышать в голосе злость, но не может. — Ложись спать. Тебе нужно выспаться. — Ты всегда так делаешь. — Как? Он отодвигается на свою половину кровати, оставляя между ними то самое расстояние, которого так старательно добивался Казуха, но теперь это почему-то не облегчение. Проходит минута. Две. Пять. — Ты не спишь? — шепот в темноте звучит почти обиженно. Казуха закрывает глаза. — Нет. — Я тоже. Пауза. Где-то в коридоре слышны шаги стражи — неужели тут такие тонкие стены? — Казуха? — Мм? — Что мне сделать, чтобы ты захотел поцеловать меня сам? Казуха сдерживает вздох. Снова странные вопросы, на которые у него нет ответа — или есть, но такой, который никого не обрадует. — Разве подобное нужно заслуживать? — Мы с тобой начали неправильно, и теперь мне все приходится заслуживать. — Это… это не так. — Ты улыбаешься, кланяешься, говоришь правильные слова, а сам думаешь о чем-то своем — о чем ты думаешь сейчас? О чем он думает? О том, что Скарамучча лежит слишком близко, несмотря на расстояние, и его можно коснуться, если протянуть руку. О том, что кинжал остался в новой комнате, и это глупо, надо всегда носить с собой. О том, что Тома, наверное, уже спит, но завтра точно узнает, где он ночевал. Что нужно каким-то образом получить допуск в архив, даже если придется подделать печать — как вообще можно подделать печать? О том, что было бы неплохо, если бы этот неловкий разговор поскорее прекратился. О том, что отец мертв, он старается не думать вовсе. — Я думаю о завтрашнем дне. О том, что нужно успеть. — О завтрашнем дне, — эхом повторяет Скарамучча. — А обо мне? Ты думаешь обо мне когда-нибудь? — Ты сейчас здесь, — говорит Казуха осторожно. — Я думаю о тебе сейчас. — Потому что я рядом. А когда я не рядом? Он чувствует, как пальцы Скарамуччи касаются запястья — легко, почти невесомо. — Ты хочешь, чтобы я думал о тебе постоянно? — Да. Он отвечает слишком быстро. — Я не знаю, как на это ответить, прости. Я никогда не был в таких отношениях и не знаю, чего от меня ждут. Скарамучча молчит так долго, что Казуха позволяет себе понадеяться — может, наконец-то уснул. — Я знаю, что был жесток с тобой, — говорит тот, ломая тишину. — Вначале. Я не умею иначе, меня так учили — быть сильным, требовать, наказывать. Мать говорила, что жалость — это слабость, и если покажешь, что тебе кто-то нужен, этим обязательно воспользуются. Он говорит это торопливо, почти зло, потом вдруг стихает. Вздыхает глубоко: — Ты не знаешь, как быть со мной, но и я как быть с тобой не знаю. Ты слишком отличаешься от Розалины, от… всех, кто был раньше, и иногда меня это злит, иногда интригует, но я не могу перестать желать. Хочу перестать думать о тебе, но не могу. Рука на запястье сжимается чуть сильнее. — Я хочу, чтобы ты был рядом, потому что ты сам этого хочешь. Я хочу, чтобы ты… чтобы ты чувствовал ко мне что-то. В груди — тяжело и липко. — Я чувствую, — говорит он, и это снова правда. — Я просто не знаю, как это назвать. — Это уже что-то. Но мне этого мало. Ты ненавидишь меня? Одно слово. Казуха открывает рот. — Я не ненавижу тебя, — говорит он — и это снова правда. Скарамучча тянется к нему — медленно, давая время отстраниться, — и Казуха заставляет себя не двигаться. Губы касаются губ — легко, почти робко, и это так не похоже на того Скарамуччу, которого он знал раньше, что на мгновение ему кажется, будто это кто-то другой. Целует как пробует на вкус, — верхняя губа, нижняя, уголок рта. — Можно? — шепчет Скарамучча, касаясь губами его шеи. Казуха кивает. Губы скользят по коже — медленно, почти благоговейно. Скарамучча целует шею, ключицы, ямочку между ними, и каждое прикосновение отзывается мурашками по спине. Руки сами собой поднимаются, ложатся на чужие плечи, острые и напряженные. Он не отталкивает, но Скарамучча все же отстраняется. — Ты не закрыл глаза. Почему? Казуха моргает. Правда? Он и не заметил. — Не знаю. Привычка. — Ты боишься меня? — Я… — он замолкает. — Я не знаю, чего от тебя ждать. — Я спасал тебя уже множество раз — и буду продолжать это делать. Помогай мне, будь со мной честным, и я буду помогать тебе. — Ты хочешь, чтобы я всегда говорил тебе правду? — Да. — Даже если она тебе не понравится? — Да. — Даже если она будет против тебя? Скарамучча молчит. Пальцы сжимаются в кулак, потом расслабляются. — Да. И Казуха — тот, кто поклялся использовать этого человека — медленно тянется вперед и целует его сам. Тот вздрагивает, потом отвечает — торопливо и жадно, словно боясь куда-то не успеть, а Казуха гладит его по голове, по спине, и ощущает странное, горькое тепло. Утром он просыпается от ощущения, что кто-то смотрит на него. Открывает глаза — Скарамучча лежит на боку, подперев голову рукой. Свет сочится сквозь бумагу сёдзи, разливается по комнате молочным туманом. — Доброе утро. Казуха моргает, прогоняя сон. — Доброе, — отвечает он хрипло. — Который час? — Еще рано. Можешь поспать еще. — Нет, мне нужно… — Куда? — голос Скарамуччи вдруг становится жестче. — Куда тебе так нужно ранним утром? Казуха тревожно смотрит на него. Это еще что? — Я твой советник, — говорит он осторожно. — У меня дела. — Дела подождут. — Но… — Я сказал — подождут. Они смотрят друг на друга, и Казуха чувствует, как внутри закипает раздражение. — Хорошо, — выдыхает он. — Еще немного. Скарамучча расслабляется и кивает. Тянется к его волосам, заправляет прядь за ухо — движение такое естественное, словно он делал это сотни раз. — А если я прикажу тебе ночевать здесь постоянно? — Не самое разумное решение, — Казуха поспешно отстраняется, и Скарамучча вздыхает. — Да, это верно. — Теперь мне придется объяснять Томе, где я провел ночь. — Скажи правду, что был у меня, — легко отвечает Скарамучча, и Казуха фыркает, представляя выражение лица Томы на этих словах. Скарамучча отдает приказ подать завтрак, они едят, обсуждая дела на день, будто не было всей этой ночной неловкой близости — но Казуха замечает теперь остро, как никогда, каждый взгляд Скарамуччи, каждое его прикосновение ощущается иначе. Прошлой ночью между ними не произошло ничего серьезнее поцелуев, но для Казухи и поцелуи уже гораздо серьезнее всего, что он ожидал, прибыв в этот дворец. Одну грань они уже переступили — что будет после нее? Шаги Горо он слышит задолго до того, как тот появляется из-за поворота. — Ты хотел видеть меня, господин советник? — Ох, прошу тебя, давай без этого, — вздыхает Казуха с улыбкой. Горо улыбается в ответ. — Нужно поговорить. Они вновь оказываются внутри пыльной комнатушки, Казуха проходит вперед, садится на корточки, прислоняясь спиной к стеллажу, и ждёт, пока Горо зажжёт лампу. — Госпожа Кудзё сказала, что со складов небольшими партиями пропадает оружие и припасы. Она подозревает мятежников, которых кто-то поддерживает изнутри. — Я знаю. Казуха ждёт продолжения. — Я не единственный в армии, кто поддерживает Ватацуми. Имен не скажу, и это, разумеется, должно остаться между нами. Мы готовимся, Казуха, и нам нужно оружие. Много оружия. — Вы собираетесь захватить столицу? — Нет, даже если мы захватим город, дворец так просто не взять. Но я знаю место, через которое можно проникнуть внутрь Тэнсюкаку или покинуть его абсолютно незамеченным. Перед глазами — голова Футабы, голос Футабы; если бы он только знал это раньше, если бы только отец был жив… Впрочем, что проку теперь думать об этом. — Ты рискуешь. Если узнают… — Если узнают, меня казнят, — невесело усмехается Горо. — Я знаю, но выбора нет. Все становится только хуже. Если мы не начнём сейчас — будет поздно. Ты нашел Синканоина? — Тома ищет. Думаю, уже сегодня-завтра будут результаты. — Слышал еще что-нибудь полезное? Казуха пересказывает ему все, что считает важным. — Скарамучча доверяет мне. Не знаю, насколько велика его вина во всём этом, но иногда мне кажется, что он тоже жертва. Горо хмыкает, садится на корточки напротив. Теперь они на одном уровне, и Казуха видит в его глазах отражение лампы. — Наследник — не его мать, ты сам говорил, он пытается смягчать её указы. Возможно, когда придёт время, он встанет на нашу сторону. — А если нет? Горо пожимает плечами. — Тогда у нас будет еще один враг. — Мне нужен доступ к закрытым архивам. Там что-то прячут, и я почти уверен, что это связано с императрицей. — Доступ к архивам без разрешения верхушки? Это почти невозможно. — Почти, — Казуха криво усмехается. — Значит, нужно найти способ. Кажется, я его уже нашел. Они замолкают. Где-то наверху слышны шаги. Казуха считает про себя: раз, два, три, четыре. Когда шаги стихают, Горо говорит тихо: — Будь осторожен, Казуха. Ты теперь на виду. Каждый твой шаг будут отслеживать. — Я знаю. Что за тайный проход, о котором ты говорил? — Под землей целая сеть тоннелей. Я нашел один спуск тут, в казармах, еще один есть в тюрьме, если пройти от левого коридора до конца — там есть скрытый люк в полу. Да и во дворце их наверняка не одна штука. Мои люди прочесывают их в свободное время и рисуют карты. Если у нас будет схема этих путей, мы сможем захватить дворец изнутри и минимизировать жертвы. — Покажешь карты? — Когда будут готовы. Знаешь, если ты хочешь помочь, у меня есть для тебя одна просьба как для советника. — Слушаю? — Найди способ сблизиться с комиссией Ясиро. Они согласны работать с сопротивлением, но я все еще им не очень доверяю — Камисато Аято своеобразный человек, и мне хотелось бы, чтобы ты пригляделся к нему на случай внезапного предательства. К нему — и к его сестре. Горо поднимается, протягивает руку, помогает Казухе встать. Ладонь у него тёплая и шершавая, и на мгновение Казухе хочется задержать её — просто чтобы почувствовать что-то искреннее и дружеское. — Береги себя, — говорит Горо — в очередной раз. Он всегда так говорит. Казуха кивает. — Ты тоже, генерал. Ты тоже. Тома появляется в дверях, когда Казуха как раз заканчивает править очередной отчет — цифры пляшут перед глазами, но хотя бы перестали расплываться. С утра голова почти не болит, и это уже победа. — Нашел, — говорит он. — В нижнем городе, неподалеку от северо-западных ворот, у маленького моста. Вывеска там такая… не пропустишь. Казуха откладывает кисть. — Кто ведет дела? — Женщина, зовут Санго. Никого похожего на Хейдзо Синканоина я не видел, — Тома мнется, и это Казуха замечает сразу. — Только… — Что? — Ты не пойдешь туда сейчас. Казуха вскидывает бровь. — Почему это? — Потому что тебя ждут в другом месте. — Тома вздыхает так, словно сам до конца не верит в то, что говорит. — Сестра императрицы, госпожа Эи, прислала приглашение на чай. Несколько секунд Казуха просто смотрит на него, ожидая подвоха. Шутка? Непохоже — Тома не шутит такими вещами. — Эи? — переспрашивает он, и имя это на языке ощущается странно — имя той, о ком Скарамучча говорит с такой нежностью, и о ком не говорит больше почти никто. — Та самая?.. Зачем я ей? — Понятия не имею, но отказываться нельзя, это сестра императрицы. Даже его высочество перед ней… ну, не то чтобы преклоняется, но считаться считается. Казуха трет переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Эи, больная женщина, редко покидающая свои покои, единственный человек, к которому Скарамучча приходит не по долгу, а по зову сердца. О ней говорят шепотом, о ней почти ничего не говорят вовсе. Что она от него хочет? — Когда? — Через час, у нее в покоях. Я провожу. — Ты что-нибудь знаешь о ней? Кроме того, что она больна и редко выходит. — Говорят, что она близка с гудзи, жертвует деньги храму и в целом хороший человек, просто немного не от мира сего, но я в это не очень верю. В этом месте слишком добрые долго не живут. За главными дверями покоев сестры императрицы находится небольшое помещение с еще двумя дверями. Служанка в светло-сиреневом провожает его к одной из них. — Госпожа примет вас здесь. Внутри — просторная комната с минимумом мебели: явно предназначенная лишь для приема гостей, она не дает почти никакой информации о хозяйке, кроме того, что она явно любит все оттенки фиолетового. Он скользит взглядом по свиткам на стенах — изящные изображения ленивыми мазками, — и по ширме с нарисованными грозовыми облаками. — Проходи, Каэдехара Казуха, — звучит спокойный голос, и Казуха впервые видит ее. Она похожа на императрицу — те же черты — но кто-то милосердный обработал края, сделал их мягче и теплее; она красива — той же пугающей красотой, — но в ней есть человеческое и болезненное. Казуха вдруг понимает, почему Скарамучча говорит о ней с такой тоской — эта женщина тает, и те, кто ее любит, вынуждены на это смотреть. — Госпожа, — он кланяется так низко, как требует этикет для встречи с членом императорской семьи. — Честь, оказанная мне, слишком велика. Я не смею и предположить, чем заслужил… — Оставь это, — перебивает она. — Подними голову, я хочу видеть того, с кем говорю. Садись. Ты здесь, потому что я тебя позвала. Он садится на указанное место — напротив, через стол, и тут же понимает, что сидеть вот так, лицом к лицу с сестрой императрицы, как-то неправильно, но Эи лишь улыбается уголком губ и пододвигает к нему пиалу. — Чай. Не отравлен, не бойся. Это звучит так просто. — Скоро принесут десерты. Я очень люблю сладкое. Скарамучча говорит, что это моя единственная слабость — он, конечно, преувеличивает. Казуха не знает, что на это ответить, поэтому просто кивает. — Его высочество очень заботится о вас, — говорит он осторожно. — Он часто упоминает ваше имя. — Правда? — уголки ее губ чуть приподнимаются. — И что же он говорит? —Что вы самый близкий для него человек, и он беспокоится о вашем здоровье. Эи слушает внимательно, склонив голову набок. В этом жесте — что-то птичье, настороженное и одновременно доверчивое. — Он хороший мальчик, — говорит она после паузы. — Сложный, травмированный, но хороший. Я рада, что у него появился кто-то, кроме меня и Мико. Казуха молчит. Их связь сложнее и грязнее, чем кажется со стороны, и Эи словно читает его мысли. — Ты напряжен, — замечает она спокойно. — И это нормально. Я не ожидаю, что ты будешь чувствовать себя здесь как дома, но и не жди от меня подвоха. Я просто хотела посмотреть на тебя. — На меня? Простите, госпожа, но… зачем? — Мой племянник редко к кому-то привязывается. Ты заинтересовал его, и мне стало любопытно, чем именно. Служанка вносит поднос со сладостями: маленькие пирожные, данго, засахаренные фрукты — все выглядит таким аппетитным, что Казуха на мгновение забывает о напряжении. — Попробуй вот это, — Эи пододвигает к нему пиалу с шариками данго, политыми сладким сиропом. Сладкие, с легкой кислинкой. — Вкусно? — Да, госпожа. Спасибо. — Еще советую тебе обязательно попробовать молоко с данго. Это уникальный рецепт, его делают лишь в одном месте — пускай Скарамучча сводит тебя туда. Она берет пирожное, откусывает маленький кусочек и медленно жует. — Ты знаешь, что моя сестра собирает на тебя досье? — спрашивает она вдруг. — Ох? — Я не знаю зачем, но она интересуется тобой и твоей семьей. Будь осторожен. — Я… благодарю за предупреждение. — Слышала о твоей утрате. Соболезную. Казуха сглатывает. Говорить об отце все еще больно, но с этой женщиной, с ее тихим голосом и внимательными глазами, почему-то легче, чем с другими. — Спасибо. Она мирно пьет чай. Больной человек, угасающий человек, но в ней чувствуется стержень, которого нет даже у Скарамуччи. Может быть, поэтому она продержалась так долго? Казуха смотрит на ее руки — бледные, почти прозрачные, с тонкими длинными пальцами. Такими руками можно ласкать, можно душить — он уже научился не доверять красивым рукам в этом дворце. — У тебя есть враги, но это ты и сам знаешь, разумеется. Есть те, кто видит в тебе угрозу, те, кто видит в тебе инструмент — и те, кто пока не определился, но будет следить за каждым твоим шагом, чтобы сделать выбор. Не позволяй им решать за тебя, кем ты станешь, не давай себя сломать, — загадочно говорит она, но тут же меняет тему: — Скарамучча говорил, что ты из деревни. С Рито, кажется? — Да, госпожа. — Знаешь, я никогда не была на Рито. Вообще нигде не была, кроме этого дворца и храма Наруками — кажется, я видела мир только сквозь бумагу седзи и чужие рассказы. Скарамучча в детстве часто приносил мне карты, мы вместе их рассматривали, придумывали истории о местах, где никогда не были. Он говорил: «тетя, вот здесь я построю тебе дом, когда стану императором». Казуха сглатывает. Он слишком хорошо представляет эту картину — они занимались почти тем же самым вместе. Вот откуда все это родилось? — Он хороший. В нем есть что-то светлое, он прячет это, но оно есть. Эи смотрит на него долго и внимательно. — Ты правда так думаешь? Казуха кивает. — Он вырос в этом дворце, — говорит она тихо. — Под присмотром матери, которая считает, что любовь — это слабость, а жалость — признак ничтожества. Знаешь, что она сказала, когда ему было пять лет и он плакал, потому что умерла его любимая пони? Она сказала: «Эта лошадь была слабой и глупой, поэтому она умерла. Если ты будешь слабым и глупым, ты умрешь тоже». Казуха сжимает тяван. — Это что-то сломало в нем, — продолжает Эи. —Я видела, как он падал с лошади, ломал руку, проходил через суровые тренироки, болел с жаром — но не плакал. Иногда он приходил ко мне или к Мико и просил посидеть с ним, пока он не уснет. И мы сидели. Казуха смотрит на чай, затем на ширму. Он не может взглянуть ей в лицо. — Зачем вы мне это рассказываете? — Затем, что ты теперь часть его жизни, и мне нужно знать, что ты это понимаешь, видишь в нем больше, чем то, что он пытается показать. Казуха поднимает голову. Их взгляды встречаются. — А что я должен в нем видеть? Эи щурится. — То же, что и я. Человека. Она отставляет тяван, поправляет рукав кимоно. Казуха замечает, как сжимаются на мгновение ее пальцы. — Ты не обязан его любить, любовь вообще вещь сложная, но если ты причинишь ему боль — осознанно, по расчету, — я узнаю, и тогда никакой статус советника тебя не спасет. Голос у нее по-прежнему тихий, почти ласковый. — Я понимаю, — говорит Казуха. Больше всего ему хочется сейчас встать и уйти — почти сбежать. — Понимаешь ли? — она наклоняется чуть вперед, и в ней вдруг проступает что-то от Скарамуччи — та же манера, та же интонация. — Ты смотришь на меня и думаешь: больная женщина, скоро умрет, чего ее бояться? Я ошибаюсь? Он молчит. — Я умру, это правда, — говорит Эи спокойно. — Может, через год, может, через месяц, может, завтра. Но пока я здесь, я буду защищать его. Она отклоняется, снова берет пирожное. Казуха смотрит на нее и чувствует, как внутри разрастается холод. — Послушай, моя сестра, — она произносит это слово без всякого выражения, словно оно ничего для нее не значит, — не любит терять контроль, а Скарамучча в первую очередь всегда был для нее инструментом — наследник, продолжение рода, способ удержать власть. Все, что может вывести его из-под ее влияния, она искореняет. — Она не любит его, — вырывается у Казухи раньше, чем он успевает подумать. На мгновение ее лицо становится непроницаемым, потом черты смягчаются. — К сожалению, моя дорогая сестра не любит ничего и никого, кроме власти. Она позволила ему существовать не потому, что хотела ребенка — потому что так было нужно. Она замолкает. — Я люблю его, — говорит она. — Не хочу, чтобы он страдал. Понимаешь? Казуха кивает — в который уже раз за этот странный разговор. — Я не люблю свою сестру, но люблю своего племянника. Все, что идет ему на благо, я готова принять. Тебя в том числе. — Я хочу помочь ему. — Я знаю. Иначе ты был бы уже мертв. Это звучит так буднично, что Казуха не сразу осознает смысл. — Он привык получать все, что хочет. Это сделало его… сложным: он не умеет просить, не умеет ждать, не умеет быть благодарным — потому что его никогда не учили, что благодарность нужна. Ты можешь научить его. Если захочешь. Он хмурится. Она говорит так, словно речь идет о ребенке, о щенке, которого нужно приучить к рукам, а не о наследнике престола, в чьей власти казнить и миловать, чьи решения меняют судьбы тысяч людей. — Я попробую. — Попробуй, — соглашается Эи. — Это все, что мы можем. Казуха слышит, как за дверями кто-то проходит — легкие шаги, шорох ткани. Служанка? Где-то далеко звенит колокольчик. — Можно задать вопрос? — Можно. — Вы сказали, что не любите сестру, но живете здесь, в ее дворце, под ее защитой. Почему? Эи смотрит в окно, за которым только молочная муть бумаги и смутные очертания ветвей. — Потому что у меня нет выбора, — отвечает она просто. — Как и у тебя. Как и у Скарамуччи. Как и у всех, кто здесь живет. Выбор — это иллюзия, которую мы создаем себе, чтобы не сойти с ума. На самом деле мы все делаем только то, что должны. Я остаюсь, потому что не хочу оставлять его с ней. Казуха сглатывает. — А если он станет императором? Что тогда? — Тогда, — она слабо улыбается, — тогда я, наконец, смогу умереть спокойно. Служанка уносит опустевшие пиалы, приносит новый чай. Сквозь бумагу пробивается бледное солнце. — Ты очень похож на нее, — говорит Эи, заставляя его встрепенуться, вынырнуть из странной атмосферы их диалога. — На кого? — На свою мать. У Казухи перехватывает дыхание. — Вы… вы знали мою мать? Эи отвечает не сразу. Долго смотрит на него — так долго, что в комнате, кажется, заканчивается воздух, — потом ставит пиалу на стол и отводит взгляд. — Нет, не совсем, — говорит она тихо. — Пожалуй, почти никто не знал ее на самом деле. — Умоляю, — просит Казуха, и все в нем трепещет, — умоляю, госпожа, расскажите мне о ней! Ему хочется упасть на колени и умолять, ему хочется слышать — и ему страшно слышать все, что она может сказать. Однако все, что она дает, умещается в нескольких фразах, и этого так мало, что ему хочется заплакать, как ребенку: — Твоя мать была человеком, который верил, что мир можно изменить, и готова была идти до конца ради своих целей. Она ошибалась, но это не делает ее веру менее прекрасной. — Что с ней случилось? — Она погибла, разумеется. — Но… — Казуха, — она произносит его имя мягко, почти по-родственному. — Есть вещи, которые тебе пока не следует знать. Правда как чай — если выпить слишком рано, можно обжечься. Ее решения не должны влиять на тебя, и ты не должен совершать ее ошибок. Ты простишь меня, — говорит она без вопросительной интонации. — Я старая, больная, и мне пора отдохнуть, а тебя, наверное, заждались дела. Он мог бы сказать, что она выглядит лишь немногим старше его самого, но спорить с ней на ее же территории, пожалуй, не лучшая идея. Он медленно поднимается и кланяется. — Благодарю за уделенное время, госпожа. — Мне было приятно поговорить с тобой. Она провожает его взглядом до дверей, Казуха чувствует этот взгляд спиной — тяжелый, задумчивый, но не враждебный. У дверей он оборачивается. — Госпожа, — говорит, сам не зная, зачем, — он правда вас очень любит. Сильнее, чем кого-либо во дворце. — Я знаю, — шепчет она. — Иди.