Обнаружил солнце

Простое, неброское кимоно, никаких украшений и знаков статуса; кинжал — под оби. Он смотрит на себя в тусклое зеркало — бледное лицо, темные круги под глазами, плотно сжатые губы. Кем ты стал? — шепчет отражение. Тем, кем пришлось, — отвечает он и выходит. Пропуск делает свое дело — ворота открываются, и Казуха впервые за долгие месяцы ступает за пределы дворца. Идет пешком, не взяв даже коня — столько времени проведя в наскучивших уже стенах, все, что он желает сейчас — идти так долго, пока не отнимутся ноги. Он вливается в поток людей — торговцев, носильщиков, служанок, чиновников, — и никто не обращает на него внимания, словно он один из многих, песчинка посреди толпы. Некоторые здания он уже видел во время путешествия в храм или прогулки со Скарамуччей на фестивале, но сейчас все ощущается иначе — он идет по городу без цели, свободный настолько, насколько свобода позволительна в его статусе, впитывая, запоминая и изучая: люди, лица, голоса; лавки, где торгуют рыбой, мастерские, чайные, откуда доносится смех, — он сворачивает в переулок, потом в другой, почти теряется, но все же выходит на какую-то широкую улицу и идет дальше. Вот лавка с тканью — рулоны шелка переливаются на солнце, — а рядом мальчишка лет десяти ловко жонглирует тремя персиками, собирая мору. Пьяный досин вываливается из чайного дома, и два его товарища подхватывают его под руки, смеясь — Казуха чувствует, как что-то щемит изнутри. Он мог бы быть одним из этих людей, мог бы сидеть в чайном доме с Томо и Йоимией, покупать ткань для отца, жечь благовония в храме. Но все случилось так, как случилось. Как и говорил Тома, бюро Бантан Санго он находит довольно быстро — здание совсем небольшое и довольно обшарпанное, окна закрыты; он прислушивается зачем-то, не слыша за дверью ни звука, и толкает ее. Внутри — шкафы, полки и стол, за которым сидит темноволосая женщина. Подняв голову на звук, она окидывает его быстрым взглядом. — Чем могу помочь? — Госпожа Санго? Я от Горо, мне нужен Хэйдзо. Женщина кивает на место напротив, и Казуха послушно присаживается. — Хэйдзо — человек, которого трудно найти, если он сам того не хочет. — Я знаю. — И еще труднее — уговорить на сотрудничество. — Тоже знаю. Она замолкает ненадолго, разглядывая его. — Горо, значит, — повторяет наконец. — И чем платить будешь? Казуха выкладывает на стол увесистый мешочек с морой, однако Санго даже не смотрит на него. — Хэйдзо не за мору работает. — А за что? — За интерес. Если сможешь его заинтересовать — он твой, если нет — хоть горы моры принеси, он и пальцем не пошевелит. Казуха мешочек не убирает, и она лениво притягивает деньги ближе к себе. — Что ему интересно? — Тайны, —отвечает Санго. — Что-то веселое, что-то необычное. — У меня есть кое-что, но я не скажу, пока не встречусь с ним. — Осторожный, это хорошо, — она лезет в один из ящиков стола, роется там и вытаскивает смятый листок бумаги. — Приходи сюда через три дня к полудню. Если он захочет тебя видеть — будет здесь. Если нет — ну, значит, нет. Казуха берет листок — он пуст. — И… это все? Санго вскидывает брови — и, кажется, даже немного улыбается. Может, просто свет так падает. — Ступай, господин советник, и передай Горо, что он мне должен две… нет, три бутылки сакэ. В порту грузят корабли — ящики, тюки, бочки; рабочие кричат, перетаскивая тяжести, надсмотрщик лениво прохаживается вдоль пирса. Казуха останавливается на мгновение, наблюдая. Где-то там, за горизонтом, лежит Рито, его дом — то, что от него осталось, и ему хочется запрыгнуть на корабль и уплыть куда глаза глядят — в конце концов, а что его теперь держит, кроме горя и мести, — но он с трудом разворачивается и идет в неизвестном направлении, вновь сливаясь с толпой. Народ выносит его на одну из городских площадей, и у лавки с украшениями он видит знакомую фигуру. Казуха колеблется мгновение — подойти или нет? — но Аято Камисато, словно почувствовав взгляд, оборачивается и улыбается. — Господин советник. Какая неожиданная встреча. — Господин Камисато. Решили прогуляться по городу? — Осматривал места для весенних фестивалей, ведь хороший праздник начинается с правильного места. Здесь будет основное шествие, если, конечно, комиссия утвердит смету. А вы? Тоже по делам? — Можно и так сказать. Аято смотрит на него с легким любопытством. — Весенние фестивали, — повторяет Казуха медленно. — Я слышал, они славятся на всю Иназуму. — Лесть, — мягко спрашивает Аято, — или искренний интерес? Казуха позволяет себе улыбнуться. С этим человеком лучше следить за словами. — И то, и другое. Но интерес — первичен. — Разумный подход, — тот проводит пальцем по одному из выложенных вееров. — Моя сестра обожает фестивали и очень мне помогает — большая часть этой славы родилась благодаря ей. — Госпожа Камисато здорова? — Настолько, насколько это возможно для человека, который пытается уследить за всем сразу, — Аято берет другой веер, вертит в руках, откладывает обратно. —Услышав, что вы стали советником, она крайне обрадовалась. — Действительно? — удивляется Казуха вполне искренне. — Прошу, передайте ей мои пожелания счастья и процветания. — Несомненно. Ей будет приятно получить их. Они проходят мимо лавки с рыбой, и запах здесь уже не такой приятный, как в начале улицы, но Аято даже не морщится. Сложив руки за спиной, он идет рядом, будто они два случайно встретившихся обычных горожанина, которым просто по пути. — Как вам новая должность? — спрашивает он между делом. — Тяжело приходится? — Есть немного, — осторожно отвечает Казуха. — Многое еще непонятно. — Это пройдет. Со временем разберетесь, на что стоит обращать внимания, а что этого внимания не стоит. Аято замолкает, и в этом молчании Казуха чувствует паузу, которую можно заполнить чем угодно, но молчит тоже, потому что знает: тот, кто спешит заговорить в такие моменты, часто говорит лишнее. — Вы знаете, — произносит Аято, когда они выходят к небольшому мосту через канал, — я наблюдаю за вами с некоторым любопытством, как и многие. Ваш стремительный рост впечатляет. — Или пугает, — тихо замечает Казуха. — Или пугает, — легко соглашается Аято. — Но я предпочитаю сначала понять, а потом уже бояться. — О вас тоже можно сказать много хорошего, господин Камисато. Возглавить комиссию в столь молодом возрасте и с каждым днем поднимать ее статус все выше и выше — это очень похвально. Я уважаю вашу стойкость. — Раз так говорит господин советник, — тот вежливо склоняет голову, — то я не смею спорить. Он смотрит на воду, и Казуха смотрит тоже. Вода мутная, с видом с обрыва на Рито, разумеется, не сравнится. — До меня доходят слухи, что вы ищете… скажем так, альтернативные пути понимания того, что происходит за стенами дворца. Напрягшись вмиг, он смотрит на отражение в воде и думает: вот оно. — Боюсь, я не совсем понимаю. — Просто размышляю вслух, господин Каэдехара. Иногда полезно проговаривать мысли, даже если собеседник их не разделяет. Он отворачивается от воды. — Генерал Горо — интересный человек: преданный, смелый, но, пожалуй, чуть более доверчивый, чем следовало бы для его должности. Вы с ним, кажется, нашли общий язык? Казуха не отвечает — лишь глядит в ответ. — Я не враг, господин советник, — мягко произносит Аято. — Более того, я, вероятно, ближе к вам по взглядам, чем вы думаете. Моя комиссия занимается праздниками, а праздники — это когда людям хорошо. Когда им хорошо, они меньше думают о бунтах. Простая математика, но ее почему-то многие забывают. Он делает паузу, словно давая Казухе время переварить сказанное. — Не хотите выпить чаю? Здесь неподалеку есть отличное место. Аято Камисато приводит их в чайный домик с вывеской, на которой указано «Коморе». Внутри — светлые стены, темное дерево, теплый свет, где-то в глубине слышен приглушенный женский смех, а у входа — пухленький рыжий пес с мордой, выражающей безграничное довольство жизнью. Лениво открыв один глаз, он смотрит на них, зевает во всю пасть и снова закрывает глаз, даже не пошевелившись. Казуха моргает, смотрит на пса, потом на Аято. — Это… — Это драгоценный работник и, можно сказать, талисман этого заведения, — серьезно отвечает Аято. — Его зовут Таромару. Пес, услышав свое имя, дергает хвостом пару раз — в целом, это вся реакция. — Он… работает здесь? — Таромару встречает гостей, следит, чтобы никто не шумел, и провожает до выхода, если посетитель ему не понравился. Говорят, его оценка безошибочна. К ним выходит молодая женщина в скромном кимоно. — Господин Камисато! Приятно видеть вас вновь. Как обычно? — Да, и распорядитесь, чтобы нас не беспокоили. Девушка кивает, скользит взглядом по Казухе и исчезает за занавеской. Казуха следует за Аято по узкому коридору мимо задвинутых седзи, из-за которых доносятся приглушенные голоса и звон посуды. Аято останавливается у одной из дверей в самом конце, отодвигает створку и жестом приглашает войти. Внутри — небольшая комната: низкий столик, две подушки, ширма с тщательно вырисованными ветвями сакуры в углу и окно, выходящее в маленький внутренний садик, а на стене — свиток с иероглифом «спокойствие», выведенным таким изящным почерком, что Казуха невольно задерживает на нем взгляд дольше положенного. Ему до такого еще далеко. Аято присаживается, двигаясь плавно и без лишних жестов — человек, привыкший, что за ним наблюдают, и научившийся контролировать каждое свое движение. Та же женщина вносит поднос с чайником, двумя пиалами и маленькой тарелкой с вагаси, расставляет все на столе, разливает чай кланяется и уходит, не проронив ни слова. — Вы, наверное, догадываетесь, зачем я вас сюда пригласил, — говорит Аято, пододвигая пиалу к Казухе. — Этот чайный домик принадлежит комиссии Ясиро, и здесь можно обсуждать дела, о которых не говорят на улицах. Я знаю, что происходит на Ватацуми, знаю, что там зреет, и я также знаю, что некоторые люди во дворце — включая вас, — пытаются найти способ если не помочь, то хотя бы не мешать. Казуха сглатывает. Он помнит — Горо просил быть осторожнее с этим человеком, но чем больше он говорит, тем больше хочется ему доверять. — Я не… — Вы не обязаны ничего подтверждать, я не прошу признаний — просто хочу, чтобы вы знали: если вам когда-нибудь понадобится совет или, скажем, безопасное место для разговора — двери моей семьи открыты. В городе нет секретов от комиссии Ясиро, если мы захотим их узнать. — Вы предлагаете себя в союзники? — Вы умный человек, господин Каэдехара, прошли большой путь, чтобы оказаться там, где вы есть, и, насколько я знаю, потеряли слишком много, чтобы оставаться равнодушным. Хочу, чтобы вы знали: союзники у вас уже есть, и речь не только о Ватацуми. В комиссиях, при дворе — мы пока не можем действовать открыто, но способны помогать — информацией, связями, ресурсами. — Зачем вам это? — спрашивает Казуха тихо. — Зачем рисковать, предлагая помощь человеку, которого вы почти не знаете? — Будем считать, что это инвестиция, и, как любой хороший инвестор, я предпочитаю вкладываться в тех, кто кажется мне перспективным. Существует система, и императрица — лишь ее часть. Если убрать ее, система не рухнет —просто найдет новый центр тяжести, и вопрос в том, кто им станет. Они смотрят друг на друга через стол. — Его Высочество мог бы стать таким центром, — говорит Казуха. — Мог бы, — соглашается Аято. — Если бы захотел. Если бы вокруг него собрались правильные люди и немного помогли. Нравится вам это или нет, господин Каэдехара, но вы теперь часть этой игры, и от того, как вы в нее сыграете, зависит очень многое. Аято допивает чай и ставит пиалу на стол. — А теперь, если позволите, я пойду, у меня еще много дел, — он поднимается, поправляет одежду тщательно и неторопливо. — Рад был пообщаться. Надеюсь, мы еще увидимся. Уходит он неспеша, но с уверенностью человека, который всегда знает, куда и зачем идет, и Казуха долго еще смотрит в свою пиалу, пытаясь найти что-то на дне. — Ваше Высочество. Слуга застывает, не поднимая головы. В груди делается тесно от одного только предчувствия — он не знает, чего ждать от этого дня, от этого вечера, от этой минуты. — Говори. — Госпожа Эи желает видеть вас у себя за обедом через полчаса. Скарамучча моргает. Тетя редко зовет его, обычно ждет, что он придет сам, зная, что ее двери всегда открыты для него. — Передай ей, что я приду. Слуга исчезает, и Скарамучча смотрит на бумаги перед собой, но слова расплываются, теряют смысл, мысли соскальзывают куда-то в сторону, цепляются за обрывки вчерашнего дня, за воспоминания о том, как он проснулся и увидел рядом чужое лицо — спокойное, почти безмятежное во сне. Он откладывает кисть, поднимается и потягивается. Что же, неплохой повод сделать перерыв. Он проходит через приемную, минуя склонившуюся служанку, и останавливается на пороге внутренней комнаты. Тетя сидит у низкого столика — волосы распущены по плечам, и в этом есть что-то девичье, почти беззащитное. У него на мгновение перехватывает дыхание. — Ты пришел, — говорит она тепло. — Садись. Он садится напротив, и какое-то время они просто молчат, разглядывая друг друга, пока служанка расставляет на столе пиалы, разливает чай, расставляет еду. Тетя ждет, пока служанка уйдет, и только тогда поднимает на него взгляд. — Я поговорила с твоим юношей. Скарамучча замирает. — С кем? — С Каэдехара Казухой, конечно. — Зачем ты с ним говорила? — Он мне понравился. Умный. Осторожный. Приятный мальчик. — Это я и сам знаю. Еще раз — зачем ты с ним говорила? — Конечно же, чтобы посмотреть на твоего избранника. После Розалины у тебя определенно улучшился вкус. Она отпивает чая — спокойная и невозмутимая. — Не надо о ней, тетя, — просит он. — Не проходит ни дня, чтобы я не винил себя в том, что обрек ее на смерть. — Она предала тебя и заслужила это. — Она заслужила изгнание, но не смерть. Однако меня захватили чувства — я действовал необдуманно, потому что… Он замолкает. Она смотрит на него. — Потому что под угрозой оказался он? — спрашивает мягко. Он сглатывает. — Давай прекратим этот разговор. На мне слишком много грехов, чтобы я мог думать еще и об этом. — Иногда ты бываешь излишне эмоционален, — соглашается она, придвигая к себе рис, — но ты работаешь над этим, а любить — это не слабость. — Мать и ты, — произносит он медленно, — такие разные. Она говорит мне одно, ты — другое. —Твоя мать совершенно ничего не смыслит в чувствах и привязанностях. Она видит в них угрозу, потому что сама никогда не умела любить, но ты другой. Мне нравится, что ты другой, — она вздыхает, опустив голову. — Человека ткут из многих нитей, и твоя мать дала тебе одну, две или больше, но твои самые важные нити — не от нее. Я рада этому, я так этому рада… Она часто говорит странные вещи, и Скарамучча к этому почти привык, но временами от ее фраз ему становится не по себе. Он раздумывает, как бы перевести тему так, чтобы точно отвлечь тетю, и тема находится без труда: — Мико не писала тебе, когда собирается обратно? Он произносит это имя — и видит, как что-то неуловимо меняется в лице напротив. — Мико, — повторяет Эи, и голос её звучит мягче, чем когда-либо. — Мико задержится в храме до весны. Осталось еще немного. — Скучаю по ней, — говорит он и удивляется собственным словам. Он редко признаётся в таком вслух. Мико была рядом всегда, Мико гладила его по голове, когда мать не подпускала к себе, Мико рассказывала сказки, от которых кошмары отступали, Мико смеялась над его детскими обидами и учила не принимать близко к сердцу житейские невзгоды. Мико была его матерью больше, чем его мать. — Я тоже скучаю, — шепчет Эи, и они разделяют на двоих эту теплую тоску. Щеки ее чуть розовеют — или это просто свет так падает? — Мы переписываемся, — говорит она почти виновато. — Каждую неделю. Иногда чаще. Он фыркает, пытаясь скрыть укол ревности — глупой и детской, но оттого не менее острой. — Надо же, как часто. Она и мне шлет письма — иногда. А я, между прочим, наследник империи! — Наследнику империи, значит, она должна писать ежедневно? Эи тихо смеется — Скарамучча любит ее смех. Мико — он знает — тоже. — Ты ревнуешь, — замечает она, и это не вопрос. — И ничего подобного! — Конечно-конечно, ты у нас вообще никогда не ревнуешь, ты у нас холодный и неприступный, как вершина Ёго. — К чему мне ревновать? Если я захочу, чтобы она писала мне каждый день, я просто прикажу. — Прикажешь? — Нет, — выдыхает он. — Не прикажу, конечно же. Эи тянется через стол и накрывает его ладонь своей. Скарамучча закрывает глаза. Ему тринадцать, он только что разбил колено, упав с лошади, а тётя вот так же гладит его по руке и шепчет, что всё пройдёт. Ему восемнадцать, мать впервые публично унижает его на совете, а после тётя молча сидит рядом, пока он дрожит от пережитого стыда, сжимая ее ладонь. Ему двадцать два, он потерял ребёнка, которого никогда не существовало, и женщину, которую когда-то, кажется, любил, а тётя всё так же держит его за руку. — Мико вернётся весной, — говорит он тихо. — Я прослежу, чтобы устроили праздник в её честь. Ты придешь? — Если доживу, — отвечает Эи мирно, и от этих слов у него холодеет внутри. — Не говори так. — Это правда. — Не говори так! — повторяет он, и голос срывается. — Я не хочу… не хочу это слышать! Она смотрит на него всё с той же мягкой улыбкой. — Хорошо, не буду. Они сидят в тишине. Чай давно остыл, где-то за стенами, за бесконечными коридорами и переходами, живёт дворец — огромный, равнодушный и вечный. — Ты счастлива, когда она пишет. — Да. Счастлива. — Передавай ей привет в следующем письме. Скажи, что я жду ее возвращения. — Напиши ей это сам. Скарамучча смотрит на то, как ее пальцы гладят край рукава, как дрожат ресницы, а губы чуть приоткрыты, словно она собирается сказать что-то важное, но не решается. — Ты хорошо выглядишь сегодня, — говорит он, и это не ложь; в ней действительно есть что-то, чего не было вчера — легкий румянец на щеках, блеск в глазах. — Тебе лучше? — Мне всегда лучше, когда я вижу тебя, — отвечает она. — А еще — дай угадаю — последнее письмо ты прочитала только сегодня. Она вновь улыбается, не отвечая, но ему ответ и не нужен. — Они как лекарство, знаешь? Читаешь — и боль отступает. Скарамучча кивает. Он знает это чувство. Его лекарство — это Казуха: его голос, его музыка, его присутствие. — Я знаю, о ком ты думаешь. Он закатывает глаза. — Что с того? Я тоже знаю, о ком ты думаешь. — Твой юноша… он выглядит довольно сдержанным в эмоциях. — Он меня боится, — говорит Скарамучча с горечью. — И явно злится на меня, хоть и отрицает. И… не знаю, я перестал понимать, что он чувствует. — А ты? — Что? — Ты понимаешь, что чувствуешь? За окном ветер треплет голые ветви. Он думает о Казухе — о том, как тот прижимался щекой к его ладони, как целовал — сам, первый раз сам, — и как после этого внутри что-то перевернулось, сломалось, собралось заново. — Я никогда раньше… Со мной такого не было — чтобы кто-то был важен настолько, что страшно даже дышать рядом. — Это и есть любовь: страх потерять, желание защитить, готовность отпустить, если это сделает человека счастливее, хотя отпускать — больнее всего. Он смотрит на нее — на эту женщину, которая всю жизнь провела в четырех стенах, которая видела мир только сквозь бумагу седзи и чужие рассказы, которая никогда не держала на руках своего ребенка и, возможно, уже никогда не возьмет, — и поражается тому, сколько мудрости может вместить одно-единственное сердце. — Ты говоришь так, словно знаешь, о чем речь. — Может быть, и знаю. Она закрывает глаза, глубоко вздыхает. Бледность возвращается на порозовевшее было лицо. — Держись, — просит он, и она кивает. — Держись, сколько сможешь, и я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Чтобы все вы были счастливы. Эи помнит этот день, словно то было вчера. На дворе конец лета — улицы залиты солнечным светом, в воздухе уже пахнет осенней прелью, а в этих комнатах время течет медленнее — так ей кажется. Пожалуй, ее любимое место во дворце — правда в том, что на самом деле ей плевать на обстановку. Яэ Мико стоит у ширмы, ее пальцы бесцельно скользят по шелковой поверхности, но взгляд устремлен куда-то далеко, за пределы комнаты, за пределы дворца, в туманные дали, которые видит лишь она одна, а Эи наблюдает за ней молча, давно уже научившись читать малейшие нюансы в осанке, напряжении плеч и едва заметной складке меж бровей. — Он снился тебе вновь? — нарушает она тишину. — Море, красное от цветов, что пахнет не медью, а солью. Мико вздрагивает, возвращаясь в реальность, и оборачивается. Пальцы замирают на крыле журавля. — Цветы-призраки, — тихо отзывается она. — Они часто предвещают перемены, но какие — зависит от того, в чьих руках они расцветают. — В чьих же они расцветают на этот раз? — мягко спрашивает Эи, жестом приглашая ее подойти. Мико пересекает комнату и опускается на колени рядом с ее креслом. — Возможно, в моих, — шепчет она, не глядя на нее. — В этом и есть вся ужасающая правда. Эи осторожно касается ее волос, пропускает прядь сквозь пальцы, не торопя. — Я, кажется, совершаю нечто ужасное, — выдыхает Мико. — Веря в то, что могу направлять, а не просто наблюдать, что могу изменить течение, не нарушив берегов. Слова, сказанные не тому человеку… не те слова… Не знаю, что ужаснее — то, что я сотворила, или то, что попытка это исправить сделает еще хуже. Эи внимательно смотрит на нее — заложница чужих решений и чужих ошибок, она понимает это лучше кого бы то ни было. — Иногда, — произносит она тихо, — самый мудрый правитель — не тот, кто никогда не ошибается, а тот, кто понимает, что некоторые ошибки становятся частью пути. Пытаться вырвать их — все равно что пытаться вырвать собственное сердце. Оно истечет кровью, и ты умрешь, но ошибка останется лежать на песке, никому не нужная и никого не спасающая. — А если из-за нее страдают те, кто никогда не был виноват? Если гибнет то, что должно было жить, и расцветает то, что должно было навсегда остаться в тени? — Мы все в той или иной мере ведем других к пропасти, моя дорогая, — Эи наклоняется вперед, ее дыхание касается щеки Мико. — Или к рассвету. Даже возможность видеть будущее не защитит от ошибок. — Я хотела сделать как лучше. — Я знаю, Мико. Я знаю. — Ужасными способами, Эи. Я была самоуверенна — и поплатились за это другие люди. За окном медленно сгущаются сумерки. Мир за стенами живет своей жизнью, не подозревая о том, какие бури рождаются в сердцах тех, кто дергает за ниточки его судьбы. Мико наклоняет голову и прижимается лбом к руке Эи. — Мне так жаль. Эи не отвечает — лишь обнимает ее за плечи, позволяя тишине и медленно спускающейся ночи укрыть их от надвигающегося будущего. Гроза внутри у всех. Просто кто-то научился с ней жить, а кто-то — нет. Казуха заканчивает последнюю строку и откладывает лист. — Я держусь, — шепчет он в пустоту. — Я стараюсь. В дверь стучат. — Входи. На пороге не Тома — Скарамучча скользит взглядом по столу, по кровати, голым стенам и полам без картин и ковров, нахмурившись на мгновение, но как только его взгляд находит Казуху, хмурость тут же исчезает. — С каких пор ты стучишь? — удивляется Казуха. — Ты один? — Ожидал увидеть здесь кого-то еще? Скарамучча пожимает плечами и садится на край кровати. — Скучал по мне? — спрашивает Казуха с легкой иронией. — Да, — отвечает Скарамучча без тени смущения, и Казуха растерянно замолкает. — Ты сегодня не заходил ко мне, хотя обещал. — Я… у меня было много дел. — Узнал что-нибудь полезное? Он медлит с ответом ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. — Присматривался, слушал. Люди недовольны новым указом. — Это я и так знаю. Что еще? — Еще, — Казуха встает из-за стола и присаживается рядом, чтобы не оборачиваться постоянно, — думаю, что без своих людей в порту нам не обойтись. Контрабанда растет, чиновники закрывают глаза за долю. — Понятно, — отзывается тот ровно. — Выясни всю схему. — Как прикажете, ваше высочество. Скарамучча вздыхает и толкает его плечом. Казуха тихо смеется. — Ваше высочество чем-то недовольны? — Только тем, что теперь вижу тебя реже. — У меня были дела, — повторяет Казуха мягче. — Я же теперь советник. У советников всегда дела. — У советников, возможно, — фыркает Скарамучча, — а у Казухи? Казуха придвигается ближе, глядя, как свет падает на лицо Скарамуччи, высвечивая скулы. — У Казухи сегодня был хороший день, — замечает он. — Я гулял по городу и любовался всем вокруг — эта страна заслуживает того, чтобы стать счастливой. Он касается пальцев Скарамуччи. — Ты замерз. Руки ледяные. — Не обращай внимания. Мико говорит, это от нервов. — Нужно больше спать. — Не получается. Казуха вздыхает и разжимает пальцы, но Скарамучча перехватывает его ладонь. — Посиди со мной, — просит он. — Есть кое-что, что я хотел тебе рассказать. — Что же это? — Я приказал выделить Рито компенсацию и… В общем, твоя деревня теперь под защитой, и местным жителям никто не навредит. Кайраги обосновались неподалеку, их должны поймать. — Компенсацию? — Снижение налогов и помощь с продовольствием. Сожженные дома будут отстроены заново, погибшие жители похоронены с почестями. И мой отец, думает Казуха, глубоко вдыхая. Мой отец лежит там теперь — на своей родной земле. Где, интересно, лежит моя мать? — Я бы хотел убедиться, что моя подруга жива — ее зовут Йоимия Наганохара. Прошу, узнай о ее судьбе. И мой друг Томо… он потерял мать и дом… — Все дома будут отстроены заново, — повторяет тот нетерпеливо. — Уверен, твоя подруга жива — можешь написать ей, если хочешь. — Изначально ты утверждал, что и мой отец тоже жив, — не может не заметить Казуха, и Скарамучча тут же напрягается — холод в глазах. — Нет, я не… — Ты злишься на меня. Но я не поджигал твой дом! — Не знаю, что я чувствую, — бормочет Казуха. — Я устал это разбирать. Скарамучча кладет руку на его плечо, разворачивая к себе лицом. — Будь честным со мной, — говорит он. — Хотя бы ты. В чем моя вина, что я не могу искупить? Острые скулы, острые глаза. Самый могущественный человек после императрицы — такой жалкий, такой оголенный. Единственный, кто может его защитить. — Ты мне нужен, — говорит Казуха. — Как воздух, как вода. Как смысл жизни, которого у меня больше нет. Глаза Скарамуччи расширяются. Он выглядит так, словно Казуха ударил его — и одновременно дал ему все, чего он хотел. — Это ложь? — Самая красивая, которую я могу придумать. Ночь снова тянется бесконечно — или Казуха просто привык так думать. В покоях Скарамуччи всегда темно, даже когда горит лампа; тени заползают в углы, прячутся за ширмами. Он лежит на спине, глядя в потолок, и считает тени. Рядом Скарамучча ворочается, вздыхает, снова замирает — и так по кругу, Казуха уже сбился со счета, сколько раз он почти задремал, но чужое вошканье выдергивало его обратно в реальность. — Не спишь? — спрашивает Скарамучча хрипло. — Нет, — со вздохом отвечает он. — Может, тебе настойку какую подать? Пошлю за лекаркой. — Все уже спят, не говори глупостей. Я тоже хочу поспать, думает Казуха, но это тебя не волнует? — Давай поговорим, — предлагает Скарамучча, и это слишком похоже на какой-то момент из прошлого — почти так же говорил Томо, когда они ночевали вместе. — Давай, — шепчет Казуха, внезапно растроганный воспоминаниями. — О чем? Скарамучча хмыкает — не то смешок, не то вздох, — и тянется через разделяющее их пространство, находя руку Казухи и переплетая их пальцы. — У тебя шрамы на руках, — замечает он. — Откуда? — Работа. Дрова рубил, рыбу чистил, сети чинил. Обычное дело. — Тяжело было? — Ну… не знаю. Честно, я не задумывался, просто делал что мог — учился у старших, потом сам. В деревне все так — каждый делает все, чтобы выжить, кто не умеет — ищет, у кого научиться, друг другу помогаем. Как иначе? — Хм, — отвечает Скарамучча неясно. Проводит большим пальцем по тонкой белой полоске, пересекающей запястье. Казуха помнит этот шрам — неудачно полоснул ножом, отец тогда перевязал тряпкой и сказал: будет тебе наука, в следующий раз аккуратнее. — Больно было? — Это давний. Вроде бы не особо. — Ясно. У меня тоже есть. — М? — Шрамы. Хочешь покажу? — Покажи. Скарамучча отпускает его руку, приподнимаясь, придвигает лампу, снимает верх. Казуха приподнимается на локте, рассматривая его тело — узкие плечи, выступающие ключицы, бледная кожа, на которой слишком хорошо видно каждый синяк, каждый след. Шрамов действительно много — тонкие белые линии на спине, похожие на следы от ударов плетью; короткий на плече; длинный, наискосок по лопатке, затянувшийся неровно, словно его даже не пытались толком зашить. Длинный кривой на ребрах — похоже, от удара мечом. — Это от тренировок. Тут я упал с лошади и на что-то напоролся — сам уже деталей не помню. Это… вроде бы я с кем-то сражался, что-то вроде дуэли. Вот тут на похитителей сокровищ наткнулись, пока ехали в храм — тогда с безопасностью были проблемы. А это… Казуха осторожно касается его кожи — он узнает эти следы. На его спине теперь похожие — словно какой-то тайный знак, объединяющий их. — Она тебя била? — спрашивает он тихо. — Не сама. У нее для этого есть люди. — Скарамучча запахивает одежду обратно, прячет шрамы под тканью. — Я привык, это не больно. Ну, почти не больно. На самом деле, она давно этого не делала — в основном только когда я был маленьким. — Это неправильно, — говорит Казуха горько и едко. — Бить ребенка — неправильно. Скарамучча смотрит на него удивленно, словно эта мысль никогда не приходила ему в голову. — Она императрица, — отвечает он, будто это должно все объяснить. — И моя мать. — Это не значит, что все, что она делает, — правильно. Мой отец никогда меня не бил. Ругал, бывало, если совсем уже доведу, но чтобы руку поднять — никогда. — Как это? — Скарамучча хмурится. — Ты его не боялся? — Только разочаровать. — Как странно. — Нет, это не странно, — он качает головой, глядя, как Скарамучча ложится обратно, задумчивый. — Странно — это как у тебя. — Ты поэтому и относишься ко всем так? — Как? — Мне нравится, — говорит Скарамучча, не отвечая на вопрос, — как ты говоришь со мной — как с обычным человеком. Казуха берет его руку и подносит к губам, целует костяшки — легко, почти невесомо. — Ты и есть человек. — Мать так не считает. — О чем ты? Некоторое время он молчит, и Казуха тоже молчит, ожидая продолжения. — Знаешь, я однажды подслушал разговор матери с Мико. — О чем? — Обо мне, конечно. Мико заступалась за меня, они даже ругались. Она говорила матери, что она слишком жестока, что я не заслуживаю… не помню уже, чего именно. Сказала: «он твой ребенок!». Он вздыхает, поворачиваясь набок. Казуха ложится к нему лицом. — Мать сказала, чтобы Мико не привязывалась ко мне, чтобы не относилась ко мне так. Мико ответила «но он же тоже человек!», а мать… Он вновь замолкает. Казуха слышит, как он дышит, и боится издать даже звук, чтобы не помешать этому потоку мысли. — А мать… Ну, она сказала «нет». Просто — нет. Понимаешь? Нет. Он фыркает, словно эта наигранная насмешка может перебить обиду, звучащую в голосе. — Сколько тебе было? — Лет пять. Может, шесть. Я до сих пор не понимаю, что же такого сделал, чем ее так разозлил. И знаешь, что самое паршивое? — Что? — шепотом спрашивает Казуха. — Что я все равно… все равно к ней привязан, во мне все еще живет эта чертова надежда, что рано или поздно она раскается за эти слова, что она будет жалеть о них, поймет, что я хороший сын. Я хочу, чтобы она… чтобы… Он вздыхает и затихает. — Чтобы она сказала, что меня любит, — договаривает тихо спустя несколько мгновений. — Чтобы она сказала, что была неправа все это время. Что была глупа и жестока. Вот чего я хочу. Детская обида, многолетняя боль, надежда, которая никак не может умереть, хотя её уже давно пора задушить — Казуха мысленно перебирает подходящие слова, красивые и емкие, но никак не может найти нужных. — Мне жаль, — говорит он. В груди тесно. — Правда жаль. Скарамучча хмыкает в ответ — привычный жест, защитный жест. — Что, жалеешь меня? Разве ты можешь это понять? У тебя была мать, которая оставила тебе этот медальон, которая, судя по всему, тебя любила, и у тебя был отец, который… Он осекается и замолкает. — Были, — соглашается Казуха. — Но я всё равно никогда не узнаю, почему она ушла, никогда не услышу её голос, никогда не спрошу, любила ли она меня так, как я хотел. У меня был отец, а у тебя есть тетя и гудзи. Мы с тобой оба… должны как-то справляться. Скарамучча молчит, глядя куда-то в стену. Казуха придвигается ближе, касается его щеки, и Скарамучча вздрагивает, но не отстраняется. — Ты не заслужил того, чтобы к тебе относились так, как она, — говорит Казуха. — Ни один ребёнок не заслуживает слышать от матери, что он не человек. Это не твоя вина. Слышишь? Не твоя. — Откуда ты можешь знать, что я не заслужил их? — Потому что ты был ребёнком. Дети не виноваты в том, что некоторые взрослые не умеют любить никого, кроме себя. Скарамучча смотрит на него, словно пытаясь найти в этих словах подвох. Казуха наклоняется и целует его. Губы к губам — и Скарамучча подается вперед, вжимается в него так, словно Казуха единственное тепло в этом промерзшем мире. — Не надо, — говорит он, прерывая поцелуй и отворачиваясь. — Не надо меня целовать из жалости. — Ты правда так думаешь? — А что мне думать? Ты сам сказал, что тебе меня жаль. — Мне жаль того ребёнка, которым ты был, — медленно произносит Казуха. — Мне жаль, что тебе пришлось через все это пройти, но это не значит, что я целую тебя из жалости. Не говори за меня, что я чувствую и с какой целью я что-то делаю. Если я это делаю — значит, я так хочу. Последнее, пожалуй, выходит излишне резко — но на Скарамуччу его резкость странным образом действует успокаивающе. — Ты странный. Ты всегда был странным. — Это плохо? — Нет, — В темноте слышно, как он усмехается. — Наверное, это даже хорошо. Он тянется сам — и целует Казуху долго и медленно. — У твоих волос интересный цвет. Он накручивает прядь на палец, рассматривает в тусклом свете. Казуха лежит неподвижно, позволяя ему это, по коже бегут мурашки от лёгких, рассеянных касаний. — От матери досталось. Скарамучча издает странный задумчивый звук, продолжая перебирать волосы, словно это самое важное занятие в мире, и в молчании его есть что-то почти пугающее — слишком много недосказанного, слишком много вопросов, на которые, кажется, никто не знает ответов. — О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Казуха. Скарамучча переводит взгляд на него. Улыбается — криво. — О том, что твоя мать, видимо, была очень красивой женщиной. — Ты хочешь меня смутить? — У меня получается? Казуха невольно улыбается. — Может быть, немного. За окном где-то далеко кричит ночная птица. — Можно тебя кое о чем спросить? — Спрашивай, — милостиво соглашается Казуха. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы сбежать? Он замирает. — Что? — Сбежать, — повторяет Скарамучча нетерпеливо. — Из Иназумы. Уплыть на корабле в Ли Юэ или в Мондштадт, где никто тебя не знает. — Думал, — отвечает Казуха после недолгих раздумий, стоит ли об этом упоминать. Решает быть честным — хотя бы из-за этой атмосферы между ними. — Когда только попал сюда, когда все было совсем плохо, я думал об этом каждый день. На самом деле, я даже… однажды я задумался, что будет, если я просто скинусь с лестницы, например. Упаду с такой высоты, после которой можно не выжить. — Мне не нравится то, что я слышу. — Ты сам спросил. — Неужели было настолько ужасно? Казуха не отвечает. Скарамучча лишь вздыхает: — А сейчас? — Сейчас… — он замолкает, потому что не знает, как объяснить, не упоминая, что месть стала важнее свободы, что он не может уйти, не закончив то, что начал. Отец мертв, бежать теперь не к кому и незачем — этот дворец, этот человек, эта проклятая жизнь стали единственным, что у него осталось. — Сейчас я здесь, и я не знаю, где еще мог бы быть. — Я иногда думаю, — говорят ему так, словно раскрывают секрет, — что если бы мы встретились не так… если бы мы были просто двумя людьми в каком-нибудь другом городе, на каком-нибудь празднике… — То что? — То, может быть, ты бы смотрел на меня иначе. Помнишь карту? Голос у него уже сонный, и Казуха усмехается этому упрямству. — Помню. Мондштадт, Лиюэ, Сумеру… Ты еще говорил, что хочешь увидеть, как цветут сесилии на утесах, и попробовать настоящий чай из Лиюэ. Сравнивал торговые пути с кровеносной системой, рассказывал, что мечтал учиться в Сумеру. — А ты сказал, что хотел бы поплавать на корабле. Казуха улыбается в темноту. — Ты запомнил? — Я многое запоминаю, — в голосе Скарамучча проскальзывают привычные язвительные нотки. — Мы бы могли сесть на корабль в порту и уехать до Лиюэ. — И что бы мы делали в Лиюэ? — Я бы… ну, не знаю, нашел бы какую-нибудь работу, — Скарамучча морщит нос. — Ты будешь смеяться. — Не буду. — Честно? — Честно. — Я бы попробовал торговать, — и сам же фыркает. — Слышал, там это уважаемое дело. Купил бы маленькую лавку, торговал бы… ну, чем там торгуют? Чаем, шелком? А ты бы зазывал покупателей, и мы бы каждый вечер смотрели на закат над морем и пили чай. Казуха хихикает. — Ты — и лавка? Ты — и торговля? Ого. — Вот видишь, я же говорил, что будешь смеяться. — Я не смеюсь над твоими мечтами, просто… не могу представить тебя без статуса и богатства, к которому ты привык. Торговать, да еще и в стране, где этим занимается каждый третий — совсем не так легко, как кажется, это путь, в большинстве случаев ведущий к провалу и голоду. — Думаешь, я не готов к трудностям? — Ты не знаешь, что такое голод и лишения, Скарамучча. Желаю тебе никогда этого не узнать. — Да какая разница, — отвечает он мрачно и язвительно. — Это лишь глупые мечты. Разумеется, никуда я не поеду, не будет никакой лавки, никакого Лиюэ. Мы здесь застряли навсегда. — Не говори так. — Почему? Это правда. Я — наследник, ты — советник. У нас есть долг перед этой страной, без нас она развалится, сгниет, сгорит в огне собственных проблем. — Ты, конечно, прав, — соглашается Казуха мягко, пытаясь его, внезапно разгоряченного, успокоить. — Но я предпочитаю все же хранить надежду на лучшие дни. Отец говорил, что даже в самой тёмной ночи есть место для рассвета, что рано или поздно всё меняется — и раз мы здесь, мы можем поменять все так, как нам нужно. — Ты веришь в это? — Пытаюсь. Иногда получается, иногда — нет. Как там… Страдать — значит быть живым. — Ты и это можешь обернуть в поэзию, да? — усмехается Скарамучча с усталой нежностью. Вместо ответа Казуха зевает, прикрывая рот ладонью, словно стеснительная девица. — Прости, — бормочет он виновато. — День был длинный. — Ты устал. — Немного. — Тогда спи. Только… — М? — Можно? — спрашивает Скарамучча, и в темноте не видно его лица, но голос звучит неуверенно. — Еще раз? Казуха не сразу понимает, о чем он, а когда понимает — кивает, не открывая глаз. Губы касаются его губ легко и нежно. Потом еще раз. И еще. Дыхание у него сбивается, когда Скарамучча наконец отстраняется. — Мне нравится, — шепчет, — говорить с тобой вот так. И целовать тебя тоже нравится. — Это хорошо, — так же шепотом отвечает Казуха. — А то было бы обидно. — Ты ужасен. — Услышал тебя, — Казуха гладит его по щеке. — Спи. Скарамучча вздыхает, устраивается поудобнее, прижимается к нему — никакого личного пространства. — И хватит ворочаться. — Я не ворочаюсь. — Ворочаешься. Я сбился со счета, сколько раз ты меня будил. — Лжец. — О архонты, сколько тебе лет? Скарамучча тихо смеется. — Спокойной ночи, Казуха. — Спокойной ночи, ваше высочество, — шепчет Казуха в ответ. На следующее утро Тома встречает его в покоях с таким лицом, словно Казуха воскрес из мертвых. — Я с утра прихожу — тебя нет! Стражники говорят, ты у его высочества — ты там поселился что ли? Казуха трет переносицу, пытаясь собраться с мыслями. — Все сложно. — Сложно? — Тома всплескивает руками. — Казуха, если ты сейчас не скажешь мне, что происходит, я сойду с ума! Ты ночуешь у наследника, потом выходишь оттуда с таким видом, будто тебя пытали, и говоришь «сложно»? — Меня не пытали, — поправляет Казуха устало. — Скорее наоборот. Тома смотрит на него несколько долгих секунд. — О, — говорит он тихо. — Вот оно что. — Не то, что ты думаешь! Вернее, не совсем то, мы просто… я не знаю, как это объяснить. — Ты спишь с наследником империи. — Я сплю рядом с наследником империи. Это разные вещи! — И что, вы просто… спите? — Ну… не только спим, еще говорим. Он рассказывает о себе, я — о себе. Тома качает головой и выглядит так, словно не знает, плакать ему или смеяться. — Скажи мне правду. Ты в порядке? — Не знаю. Иногда мне кажется, что да. Иногда — что я схожу с ума. — Если что, — говорит Тома — верный, хороший Тома, — я здесь, и я на твоей стороне. Когда он уходит, Казуха достаёт из складок одежды сложенный лист бумаги, разворачивает, смотрит на печать внизу, на ровные строки, выведенные его рукой этим утром, пока Скарамучча еще спал, не подозревая ни о чем, и лицо его было расслабленным и спокойным. Он смотрит на лист и думает о том, как легко оказалось это сделать. Как уверенно двигалась рука, копируя чужой почерк, как спокойно билось сердце. Когда ты перестал быть тем, кем был? — спрашивает отражение в тусклом зеркале. Когда пришлось, — отвечает он мысленно и прячет бумагу в тайник. День тянется длинно и вязко — Казуха разделывается с делами, выслушивает жалобы, записывает данные, делает вид, что разбирается в отчётности, в которой на самом деле разбирается с трудом. Чиновники смотрят на него снисходительно, но помалкивают, потому что за спиной у него наследник, а против наследника не пойдешь. Он спускается по лестнице, пересекает внутренний двор, выходит к воротам. Стражники узнают его — кивают, пропускают без вопросов, и это тоже странно — привыкать к тому, что двери открываются сами, и никто не хватает за рукав, не требует документы. Сворачивает к порту — Скарамучча вчера четко дал задание, и задание это необходимо выполнить. В порту он проводит часа два — запоминает лица, имена, маршруты, слушает обрывки разговоров, недовольное бормотание, пьяные жалобы. К вечеру в голове уже вырисовывается примерная схема — осталось проверить. Он возвращается во дворец, когда солнце уже садится, и в комиссии Кандзё его ждут — бумаги, отчеты, новые вопросы. Чиновники вокруг перешептываются, шуршат свитками, и он давно научился слушать краем уха, не привлекая внимания. — Говорят, приданое… — Девчонку с Рито привезли, сирота, говорят… — Слишком хороша партия для деревенщины! Как господин глава клана только позволил? — Господин Кудзё лично занимался подготовкой, церемония уже завтра… Казуха замирает. — С утра в храм Наруками повезут, свадебная процессия через весь город… — А невеста уже в столице? Я слышал… — Тише ты. Там свои дела, клановые, не наше дело. Голоса стихают, растворяются в общем гуле. Казуха трет переносицу. Мысли путаются — радость, боль, вина. Тисато, с которой они когда-то мечтали о будущем, Тисато, которая писала ему письма, Тисато, отца которой он убил не своими руками — Тисато выходит замуж, и он, разумеется, не приглашен, потому что ее жених четко сказал держаться от нее подальше. Он понятия не имеет, любит ли она этого человека. Понятия не имеет, счастлива ли она. Может, так и правда будет лучше. Но почему так обидно? — Господин советник? Он вздрагивает и поднимает голову — перед ним останавливается молодой чиновник с кипой свитков и низко кланяется, каким-то чудом не уронив ни одного. — Вам нужно подписать вот здесь и здесь… Благодарю. Вот это просили передать вам. И вот это. И еще господин Мацудайра просил передать, что выплаты вдовам утверждены. — Хорошо, — говорит Казуха ровно. — Оставь. Юноша кланяется вновь и уходит. Он смотрит на свитки, строчки цифр, печати, и вдруг отчетливо понимает, что не может здесь больше быть ни минуты. Поднявшись, собирает бумаги в стопку, кивает ближайшему чиновнику — тот провожает его недоуменным взглядом, но вопросов не задает. Ей нужен подарок — она была ему дорога, единственная, кроме отца и Томо, она писала ему, помнила его. Если он ничего не сделает сейчас, если просто отпустит это, не попрощавшись хотя бы так — он никогда себе этого не простит. Выбор подарка оказывается делом мучительным — он обходит несколько лавок, разглядывая товар. — Чем могу помочь, господин? — спрашивают его в очередной. — Мне нужен подарок, — говорит Казуха. — На свадьбу. Женщина в возрасте понимающе щурится, но ничего не спрашивает, проводит его вдоль прилавка, показывая то одно, то другое, но все не то, все мимо: слишком вычурно, слишком просто. — Вот, — говорит наконец, останавливаясь у витрины с шкатулками. — Работа местных мастеров. Узоры на крышке — к счастью, говорят, такие шкатулки хранят не только украшения, но и память. Дерево, лак, перламутр, простые узоры и сложные, с драконами, с цветами, с птицами — Казуха берет одну в руки, проводит пальцем по резным лепесткам. Внутри — алый шёлк, вот такая наверняка понравилась бы Тисато. Заколку он выбирает дольше. Лавок много, заколок много: с подвесками, камнями, затейливой резьбой. Он перебирает одну за другой, вертит в пальцах, смотрит на свету, как переливаются камни, пока не находит ту самую: тонкая и изящная, с маленьким цветком сакуры из розового коралла и металлическими тычинками, что дрожат при малейшем движении. Целое состояние для него прежнего, — но он платит, даже не поморщившись. — Чтобы счастья у нее было много, — говорит продавец, протягивая сверток. — И чтобы муж любил. — Да будет на то воля судьбы. Последним он покупает традиционный красный конверт с иероглифами счастья и долголетия, кладет туда деньги, просит запечатать и долго сидит в чайном домике, выводя иероглифы. Тисато, — пишет он и замирает. Что дальше? Желаю счастья? Желаю, чтобы твоя жизнь была легкой, как утренний туман, и сладкой, как мед? Желаю, чтобы муж твой был добр к тебе, чтобы дети рождались здоровыми, чтобы ты никогда не узнала боли? В итоге аккуратно выводит: от всего сердца желаю семейного счастья. Тома натыкается на него в саду. Уже сумерки, и Казуха стоит у пруда, держа в руках аккуратный сверток, и смотрит на воду, в которой отражаются первые звезды. — Что ты тут делаешь? — Тома встает рядом. — Что случилось? — Тисато завтра выходит замуж. Тот молчит несколько секунд, переваривая информацию. — Та твоя старая подруга? — Да. — И почему такое унылое лицо? Казуха пожимает плечами. — Танцевать на ее свадьбе меня никто не звал. Жених ясно дал понять, что от меня лучше держаться подальше. — Он идиот, — убежденно заявляет Тома. — Если бы я был женихом, я бы хотел, чтобы на моей свадьбе присутствовали те, кто дорог моей невесте. — Ты не клан Кудзё, — криво усмехается Казуха. — У них, судя по всему, другие правила. Он протягивает Томе сверток. — Сможешь передать ей это так, чтобы Кудзё Камадзи не узнал? Тома некоторое время молчит. — Сделаю, — обещает он наконец. — У меня есть несколько знакомых из слуг клана Кудзё. — Спасибо. — Не за что. Ты как вообще? — Устал. — Это я вижу. Идем, советник, завтра у тебя тоже куча дел. Казуха позволяет увести себя, позволяет утянуть обратно в этот бесконечный круговорот дворцовых забот, но перед тем, как переступить порог, оборачивается на небо, темное и бесконечное, и шепчет одними губами: — Будь счастлива, Тисато. Казуха стоит у двери, пережидая головокружение, и смотрит, как свет выхватывает из полумрака чужие волосы — фиолетовые отсветы на черном, бледные пальцы, нервно сминающие край очередного свитка. — Докладывай, — просит Скарамучча, острый и прекрасный в своей сосредоточенности. Казуха проходит внутрь, опускается рядом — не слишком близко, но и не на том почтительном расстоянии, которое предписывают правила, потому что правил между ними теперь словно и не существует, или они существуют в каком-то другом измерении, — и рассказывает о порте: о людях, что шепчутся в темных углах, передавая друг другу мешочки с морой, о чиновниках, что берут мзду и закрывают глаза, о кораблях, что приходят по ночам и уходят до рассвета, не зажигая огней. Скарамучча слушает, изредка кивая, иногда задает вопросы, и Казуха отвечает, чувствуя, как между ними разворачивается какая-то почти пугающая синхронность, когда слова ложатся в слова, мысли в мысли, и дворец за стенами комнаты исчезает, тает, превращаясь в туман. — Хорошо, — говорит наконец Скарамучча, откладывая кисть. — Чиновники совсем распоясались, а мать не планирует этим заниматься. Я распоряжусь, чтобы завтра… Он замолкает на полуслове, хмурится, глядя в один из свитков, и Казуха терпеливо ждет. — Что-то важное? — спрашивает он тихо. Скарамучча фыркает и протягивает ему письмо. — Из комиссии Ясиро. Казуха пробегает глазами по тексту: — Ваше Императорское Высочество, осмелюсь обратиться к вам с покорнейшей просьбой. Как вам известно, комиссия Ясиро вот уже много лет… мгм, так… в этом году мы планируем расширить программу фестиваля, включив в нее не только традиционные увеселения, но и выставки, поэтические чтения, чайные церемонии, открытые для всех желающих — не только знати, но и простых горожан… ох, звучит замечательно… упоминал господина Каэдехару как человека образованного и тонко чувствующего прекрасное… человек, который понимал бы и чаяния простых людей, и высокое искусство… Ровные строчки, изящный почерк, вежливые фразы — благодарность за уделенное время, восхищение умом и тактом господина советника, надежда на дальнейшее сотрудничество — ничего лишнего, ничего, что можно было бы назвать подозрительным. — Она очень дипломатична, — замечает он. — Аяка всегда была такой, — Скарамучча забирает письмо, откладывает в сторону и берет следующее. — Когда успел наладить с ними связи тонко чувствующий прекрасное господин советник? — Встретились в городе с господином Камисато, приятно пообщались на различные темы. Он уверен, что никакой помощи с культурной программой на самом деле им от него не нужно — все это лишь повод, чтобы найти возможность обсуждать запретные темы, не привлекая излишнего внимания, и в глубине души не может восхититься их хитростью. Скарамучча пододвигает к нему стопку писем. — Посмотри вот это. Интересно твое мнение, читай вслух, я буду отмечать. Казуха берет верхнее письмо, разворачивает, и голос его течет ровно, вплетаясь в тишину покоев. Они работают слаженно, словно делали это сотни раз — Казуха читает, Скарамучча выносит решения. После того, как стопка редеет, они делают небольшой перерыв — Казуха встает за его спиной, чтобы размять ему плечи. — Ты задумчивый, в чем дело? Он медлит, решая, стоит ли говорить. — Моя подруга детства завтра выходит замуж за старшего сына клана Кудзё. — Опустим то, почему в столице вдруг появилось так много твоих знакомых — и что с того? Я знаю про свадьбу, господин Кудзё говорил о ней на последнем совете довольно подробно, но невесту я никогда не видел. Счастливое событие — почему же оно расстроило тебя? Затем он вкрадчиво уточняет: — Ты ее любишь? — и Казуха не сдерживает изумленного смешка. Что это, ревность? — Люблю, — не скрывает он, — как сестру. И желаю ей счастья, просто… немного грустно, что меня там не будет. — Я могу приказать, чтобы тебя включили в список приглашенных. Кудзё не посмеют ослушаться. — Нет, нет, не стоит. Если судьба так решит, мы еще встретимся. Я передал подарок — этого достаточно. Скарамучча хмыкает — не то одобрительно, не то насмешливо, — и снова тянется к бумагам. Взгляд Казухи задерживается на письме, лежащем поодаль от остальных, словно оберегаемом для особого момента. — А это что? — Это от друга. — Ах, позволь угадать… Принц Снежной? — Остроумно, — фыркает Скарамучча. — Вообще-то у меня больше друзей нет, если ты не заметил. Он вскрывает конверт, ломая печать, разворачивает письмо и читает, позволяя Казухе за его спиной, склонившись, читать тоже — жест, который еще пару месяцев назад был бы немыслим. — Мой дорогой друг, надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Пишут, что при дворе у тебя появился какой-то новый советник, надеюсь, он хотя бы наполовину такой же интересный, как те слухи, что доходят до Снежной, а то последний твой приближенный был до невозможности скучным типом. К делу: я планирую навестить тебя, как только закончу дела в Лиюэ, рассчитываю быть в Иназуме через месяц, если, конечно, не решу задержаться в пути, чтобы поохотиться на парочку морских чудовищ. Надеюсь, ты еще не забыл, как веселиться. Твой единственный друг, Аякс. — Аякс, — повторяет Казуха медленно. Этот парень уже ощущается чем-то совершенно противоположным Скарамучче. — Он всегда такой? — Всегда, — вздыхает тот. — Представь себе человека, который не умеет молчать, вечно лезет в драку и считает, что море ему по колено — вот, это Аякс. — Странное описание принца. — Он не единственный ребенок своей матери — сомневаюсь, что наследником станет именно он, но кто знает — если не обращать внимания на минусы, он неплох. По крайней мере, у него есть понятие чести и справедливости. — Это удивительно, — выдыхает Казуха, — я не знаком ни с кем из Снежной. Ты был там? — В детстве, когда мать взяла меня с собой на переговоры. Мало что помню, кроме того, что там очень чистое небо и вкусный чай с травами и медом. И огромные сугробы — мы с Аяксом ползали там часами. Ах, еще замечательная — это ирония, если ты не заметил, — история… Он рассказывает, перескакивая с одного на другое, случай за случаем, все, что может вспомнить, а Казуха слушает, пальцы его скользят по плечам, по шее и затылку. — …а он тогда сказал, что если я еще раз назову его так, он меня утопит в проруби, и я, дурак, поверил, что он шутит, а он не шутил, и я полдня потом отогревался у камина, а его сестра посмеивалась и говорила, что это нам обоим наука, потому что мы идиоты. — А он часто к тебе приезжает? Скарамучча поджимает губы. — Редко. Крайне редко. — Ты с ним увидишься совсем скоро. Это хорошо, не так ли? — Ты тоже с ним увидишься. Думаю, ты ему понравишься. Казуха улыбается, склонившись ниже, и выдыхает на ухо: — Как скажете, ваше высочество. — Замри, — говорит вдруг Скарамучча, хватает его за руку и дергает, опрокидывая себе на колени, и прежде чем Казуха успевает сообразить, что происходит, чужие губы уже находят его — требовательно и жадно. Поцелуй длится долго — он отрывается только чтобы перевести дыхание, прижимается лбом к его лбу: — Что за магию ты используешь? Казуха моргает, пытаясь собраться с мыслями. — Какую магию? — Почему я не могу перестать думать о тебе целыми сутками? Что происходит со мной, когда ты рядом? — Я не знаю… Скарамучча целует его так, словно пытается забрать без остатка, руки его блуждают по спине, по плечам и волосам, сжимают, притягивают ближе, не давая отстраниться. Пальцы впиваются в плечи, и это почти больно — он причиняет боль, не задумываясь. Так это происходит — Скарамучча ведет его к постели — рука на запястье, пальцы до боли, словно он боится, что Казуха исчезнет, и Казуха позволяет увести себя, позволяет уложить на спину, глядя в потолок и чувствуя, как внутри все сжимается в тугой холодный узел. Пальцы скользят по щеке, по шее, по ключице — легкие, почти невесомые прикосновения. — Тебе страшно? — Нет, — выдыхает Казуха. Нет, не так — он переступает через страх, заталкивает его глубоко, туда, где уже лежат стыд и отвращение к самому себе — пусть лежат, места хватит, место там теперь всегда есть. — Не надо, — губы касаются его виска, скулы, уголка губ. — Я не сделаю тебе больно. Он всегда делает больно. Он не осознает этого. Казуха хочет рассмеяться — горько, зло и надрывно, — но вместо этого кивает и тянется навстречу, потому что так надо, так правильно, так он привяжет этого человека к себе еще крепче, сплетет эту нить между ними из своей боли, своего стыда. Скарамучча спрашивает. Казуха отвечает — согласием. Шелестит ткань — Скарамучча раздевает его медленно, Скарамучча смотрит на него так, словно видит впервые, гладит его волосы, гладит его кожу. Скарамучча — тень, разбавленная лунным светом, и в его глазах тонут чужие жизни. — Ты красивый. Я не говорил тебе раньше? Ты такой красивый… Казуха молчит. Он не хочет знать, каким его видит человек, смотрящий с такой жадной, почти голодной нежностью. Пальцы скользят по груди, по животу, по ребрам. Очерчивают кости. Он гладит Скарамуччу по щеке, и тот прижимается к ладони. Казуха закрывает глаза. Тьма над ним смеется голосом Розалины. Тело его — инструмент. Тело его — разменная монета. Разум его — пуст. Разум его — боль, и чужая воля ломает его, разрывая, вторгаясь туда, куда не должно, и Казуха закусывает губу, чтобы не застонать — или не закричать, — и чувствует на языке металлический привкус крови, а Скарамучча замирает, гладит его по волосам, шепчет что-то нежное, бессмысленное, и в голосе его столько счастья, столько упоительного, пьяного восторга — ничего от того, кто заставлял его играть до потери воздуха, кто позволял Розалине полосовать его спину плетью, — ничего от надменного человека, которым не владела любовь, которым не управляло желание. — Все хорошо, — шепчет Казуха, и его голос не дрожит. — Продолжай. Раз, два, три, четыре — их так много, этих теней, они заползают во все углы, танцуют в такт чужому дыханию. Пять, шесть, семь — боль становится привычной, почти естественной, и это, наверное, самое страшное — привыкать к боли, принимать ее как должное, как часть себя. Скаррамучча шепчет что-то неразборчивое, утыкаясь лицом в изгиб шеи, и дыхание его сбивается, становится хриплым и рваным. Боль — это тоже опыт, через боль можно вырасти, из боли иногда рождается что-то новое. — Казуха. Ты мой, ты мой… мой… Скарамучча поднимает голову и смотрит на него — глаза в глаза, — смотрит так, будто Казуха единственное настоящее в его жизни, и Казуха видит это, видит, как легко, оказывается, ранить того, кто считает себя неуязвимым. — Пока я жив, никто не прикоснется к тебе. Он целует Скарамуччу почти грубо — горечь, злость, ненависть к себе — и Скарамучча отвечает, принимая это с благодарностью истосковавшегося, не зная, что целует предательство. — Тот, кто тронет тебя, лишится рук. Тот, кто взглянет на тебя, лишится глаз. Тот, кто посмеет тебя оскорбить, лишится жизни. Ты только мой — и навечно моим останешься. Двое, сплетенные в одно существо о двух головах, четырех руках. Уродливое, такое уродливое существо. Когда все заканчивается, Скарамучча прижимается к нему, и Казуха чувствует, как бьется его сердце, гладит его по голове, по взмокшим волосам, по спине, не зная, зачем он это делает. — Ты как сон, — бормочет Скарамучча куда-то в ключицу. — Ты как сон, от которого не хочется просыпаться. Щека у Казухи мокрая. Он не знает, о ком плачет. Они лежат так долго — в тишине и в полумраке, переплетенные, влажные, и Скарамучча гладит его, целует его, не в силах остановиться, а Казуха чувствует влагу на внутренней стороне бедра и думает о том, что обратного пути больше нет. — Тебе больно? — спрашивает Скарамучча. — Немного, — отвечает он тихо. — Это пройдет. Скарамучча выдыхает. — Я люблю тебя, — шепчет он в темноту, отрывая эту любовь — уголь, нож, — от сердца наживую, роняя в руки, прикладывая к губам, размазывая по ним кровь-сок собственных чувств. Казуха облизывает губы — он тоже мог бы сказать эти слова, и Скарамучча бы поверил, заставил себя поверить, с радостью утопая во лжи, но он молчит, позволяя молчанию заполнить пустоту, потому что в пустоте только тьма, и если заглядывать в нее слишком долго, можно не вернуться. Завтра будет новый день. Завтра он встанет, оденется, спрячет синяки под тканью, спрячет боль под улыбкой, спрячет себя под маской советника, любовника, предателя, героя — всего сразу и ничего на самом деле. Все это будет завтра. Утро приходит слишком быстро — серый свет сочится сквозь бумагу седзи, разгоняет тени, делает их бледными, почти невидимыми. Казуха лежит неподвижно несколько долгих мгновений, прислушиваясь к себе — к ноющей боли в пояснице, к саднящему ощущению там, где тело помнит чужое вторжение, к липкой высохшей влаге на внутренней стороне бедер. Рядом Скарамучча дышит ровно и глубоко — губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на бледные скулы. Он такой красивый — и такой несчастный. Казуха долго смотрит на него, не моргая. — Ты не заслужил того, что с тобой сделали, — шепчет одними губами. — Но и я не заслужил того, что ты делаешь со мной. Он осторожно высвобождается из чужих рук, стараясь не разбудить, и Скарамучча во сне хмурится, тянется за ним, но не просыпается — только переворачивается на другой бок. Казуха быстро и бесшумно одевается, оборачиваясь у дверей. — Прости, — шепчет снова, сам не зная, у кого просит прощения и за что. — Прости меня. Скарамучча вздыхает во сне. В раздевалке пусто, и Казуха сдирает с себя одежду, словно это поможет смыть все, что случилось ночью, все, что он позволил с собой сделать, все, что он сам сделал с собой. Смотрит на свое тело в тусклом свете ламп — на синяки, проступающие на запястьях, там, где пальцы сжимали слишком сильно, на кожу, хранящую следы чужих губ, на царапины от ногтей на ребрах, — и думает о том, что это тело больше ему не принадлежит. Отец, наверное, смотрит сейчас на него откуда-то с небес — и отворачивается, потому что смотреть стыдно. Чистые руки, горячее сердце, холодная голова. Ничего из этого. Ничего. Он набирает воды в деревянный таз, садится на низкую скамью и начинает тереть себя — вода в тазу мутно-мыльная, он выливает ее, набирает снова, пока кожа не начинает гореть, а потом переходит в бассейн с горячей водой, погружается в нее с головой, задерживая дыхание, и сидит так, пока легкие не начинают жечь, пока мир вокруг не сжимается до точки, до единственного желания — вдохнуть, выжить, — и выныривает, хватая воздух ртом, отплевываясь, чувствуя, как вода стекает по лицу. Он хотел бы заплакать как ребенок — но не получается. Он закрывает лицо руками и сидит так долго-долго, слушая, как тихо плещется вода, как где-то далеко капает с потолка и как бьется сердце — ровно, спокойно, словно ничего не произошло. Чуть позже он стоит перед дверью в архив, сжимая подделанный пропуск, и сердце колотится где-то в горле, хотя с чего бы — в конце концов, он теперь советник, у него полно прав, но прав на это у него нет, и он это знает, и это знание делает шаг вперед особенно сладким и особенно горьким одновременно. Господин Сугимото поднимает голову на звук шагов. — Господин советник, — говорит он с легким поклоном. — Чем обязан? — Мне нужно в архив, — Казуха протягивает пропуск, стараясь, чтобы рука не дрожала, и смотрит прямо в глаза. — Приказ его высочества. Некоторые старые дела требуют уточнения. Сугимото скользит взглядом по строкам, и каждая секунда его молчания длится вечность — если старик заметит, если поймет, если откажет… — Хорошо, — произносит он и протягивает металлический ключ, снятый со скрытой тканью связки. — В дальнем углу люк, архив внизу в конце коридора за дверью. Огонь не зажигайте, можете повредить бумагу, и не забудьте вернуть ключ, когда закончите. — Но… как без огня? Там есть свет? — Энергия, — библиотекарь пожимает плечами. — Говорят, когда-то давно, когда строились эти стены, в фундамент заложили осколок грозового кристалла, и теперь он питает светильники внизу. Не спрашивайте меня, как это работает — я не мастер, лишь хранитель. Казуха почтительно кивает, благодаря за наставления, и с колотящимся от волнения сердцем без труда находит люк, который когда-то уже пытался безуспешно вскрыть. Теперь эта преграда позади — тайны ждут, чтобы их раскрыли, и, ах, если бы только Дзиро мог узнать об этом… Он надеется, что там, внизу, будет информация и о нем. Лестница уходит вниз, и чем глубже он спускается, тем холоднее становится воздух. Вокруг темно — он ищет каждую следующую ступень наощупь и облегченно выдыхает, когда наконец-то чувствует под ногами пол. Делает несколько шагов, не видя вокруг абсолютно ничего — и только тогда слышит неясный гул, доносящийся словно бы отовсюду. Сначала едва заметное голубоватое свечение проступает на стенах тонкими жилками, похожими на трещины — свет течет медленно, и там, где он проходит, камень светится изнутри холодным мертвенным сиянием — зрелище жуткое и завораживающее, и Казуха замирает, едва дыша. Свет перетекает по стенам, заливает потолок, спускается ниже, ниже, пока все вокруг не оказывается залитым им. Казуха делает еще несколько шагов, слушая, как звук гулким эхом отскакивает от стен, уходит вглубь коридора и теряется там. Он добирается до тяжелой двери и замирающим сердцем входит внутрь архива, осознавая в тот же миг — искать тут что-либо можно вечность. Огромное пространство открывается перед ним: стеллажи до самого потолка — до верхних полок не дотянуться без лестницы, и лестницы стоят тут же, — и полки ломятся от книг и свитков — свитки лежат ровными рядами, свитки торчат из ящиков, свитки валяются на полу в углах, свитки перевязаны бечевкой и сложены стопками, свитки, свитки, свитки. Где здесь искать правду? Где здесь искать хоть что-то? Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и ещё. Названия, даты, имена мелькают перед глазами, сливаясь в одно сплошное пятно. Он подходит к одному стеллажу, наугад вытягивает свиток, разворачивает — перепись населения за какой-то год, ничего интересного. Следующий — отчёт о сборе налогов, ещё один — доклад о состоянии дорог, ещё — жалоба на чиновника, ещё — прошение о помиловании. Всё не то, всё мимо. Увы, думает он уныло, правда не лежит на поверхности, подписанная «прочти меня, Казуха, здесь ответы на все твои вопросы», правда здесь — это тысячи свитков, сотни тысяч страниц, миллионы знаков, и где-то среди них, возможно, затеряно одно имя, одна дата, одна фраза, которая все изменит. Он бродит по кажущимся бесконечными рядам как призрак. Вот старые карты Иназумы, на которых острова выглядят иначе, чем сейчас, с другими названиями, другими границами; переписка каких-то чиновников, полная намёков и недомолвок; списки людей, уличенных в казнокрадстве, с пометками о том, что дело закрыто за отсутствием состава. Он читает отчёты о неурожаях, доклады о нападениях кайраги, жалобы крестьян, прошения о снижении налогов, рапорты о казнях, донесения о подозрительных судах, проходящих мимо островов. Идёт дальше, свет выхватывает из темноты всё новые и новые ряды, всё новые и новые полки. Натыкается на стеллаж с личными делами — перевязанные стопки, на каждой — имя, должность, годы службы; пролистывает несколько — чужие жизни, чужие судьбы, чужие грехи и заслуги, записанные сухим канцелярским языком. Тянется к полке с буквой «К» — Каэдехара, Каэдехара, Каэдехара, — но фамилия отца среди бумаг ему не встречается, и Казуха выдыхает, не зная, облегчение чувствует или разочарование. Чуть дальше — стеллаж с перепиской: письма, письма, письма — бесконечные письма, от чиновников к чиновникам, от генералов к императрице, от торговцев к военным, от живых к мертвым. Он берет наугад одно, разворачивает — просьба о выделении средств на ремонт дороги. Второе — донос на соседа, обвиняемого в неуважении к власти. Третье — благодарность за назначение на должность. Четвертое — здесь пальцы его замирают, потому что почерк на конверте кажется смутно знакомым, и он подносит письмо ближе к свету, вглядывается — нет, показалось. Перебирает стопку писем, перехваченных дворцовой стражей, — чьи-то любовные признания, жалобы на жизнь, отчаянные просьбы о помощи, так и не дошедшие до адресатов — охваченный любопытством, он читает одно, второе, третье. В последнем женщина пишет сыну, ушедшему в столицу на заработки, что улов скудный и она продала последнее, если он не пришлет денег, ей нечем будет платить налоги. Письмо датировано тремя годами раньше, ответа под ним нет. Мой отец, думает он с горечью, вполне мог бы оказаться на ее месте. Все эти люди, чьи имена здесь выведены, давно уже мертвы, а бумага осталась, бумага запомнила их маленькие, скромные жизни. Запомнит когда-то и мою. Стеллажи тянутся бесконечно, и Казуха сбивается со счета, сколько их миновал, сколько свитков перебрал, сколько раз надежда вспыхивала и гасла, когда очередная папка оказывалась очередным отчетом о закупке риса для императорской кухни. Следующий стеллаж — документы Трикомиссии, грифы секретности под печатями: протоколы заседаний, решения, споры, назначения, смещения, казни, помилования, имена, имена, имена, некоторые знакомые, большинство — нет, и почти все они уже мертвы, все они уже ничего не значат. Где-то в глубине архива, кажется, скребётся мышь — или крыса. Он передергивает плечами. Он не знает, сколько проходит времени — час, два, пять, — но внезапно чувствует, как желудок сводит голодной судорогой, и понимает, что не ел со вчерашнего вечера. Усталость наваливается на плечи, смешанная с легким отзвуком отчаяния — сегодня у него ничего не вышло, не нашел ничего интересного. Может быть, завтра. Может быть, когда-нибудь. Он аккуратно ставит очередной свиток на место, поправляет его, словно извиняясь за беспокойство, разворачивается и идёт обратно, петляя между стеллажами, и на мгновение — долгое, бесконечное мгновение, — ему кажется, что он заблудился и никогда уже не выберется из этого лабиринта, могилы, где похоронены чужие судьбы, — но все же выходит к двери, толкает её и оказывается в коридоре. Свет становится тусклым и тревожным, тени за спиной шевелятся, тянутся бестелесными руками, но он не оборачивается. Наверх поднимается медленно, считая ступени, и на каждой ему кажется, что сейчас его кто-то окликнет, поймает сверху, спросит, что он делал внизу с поддельным разрешением, но никто не окликает, и господин Сугимото принимает ключи с тем же бесстрастным выражением лица, с каким отдавал их несколько часов назад. — Нашли что искали? — спрашивает он. — Почти, — отвечает Казуха. Свет режет ему глаза — слишком ярко. — Мне понадобится еще время. Библиотекарь кивает, пряча ключи в складках одежды, и отворачивается. Казуха ковыряет палочками рис, пока Тома возится рядом — прибирает, перекладывает какие-то бумаги, шуршит и создает привычный домашний шум, который сейчас почему-то раздражает. Нельзя раздражаться на Тому, напоминает себе Казуха — он этого не заслужил. Путь в комнату оказался сложнее, чем он думал. По пути каждый стражник, каждый встречный слуга казался ему подозрительным — не узнали ли? Не донесли ли? Не ждет ли за углом арест? — Ты чего такой бледный? — Разве? Может, просто не выспался. — Зачем тебе вообще эта комната, — ворчит Тома, присаживаясь рядом, — если ты теперь тут даже не ночуешь. К слову, его высочество искал тебя. Сердце пропускает удар. — Искал? Когда? — Утром, точное время не скажу. Я даже не знал, что ответить, со вчера тебя не видел — только потом узнал, что ты был в банях и куда-то ушел. Казуха жуёт рис и тянет время, потому что не знает, что сказать — да и не хочет ничего говорить на самом деле, потому что каждое слово — это лишняя ниточка, которая опутывает всех вокруг него дополнительными проблемами. Меньше знаешь — крепче спишь, так иногда говорил его отец, в основном когда он спрашивал про мать. Ему хочется сказать Томе то же самое. — Ну… Были дела. — Ты стал таким скрытным, — замечает Тома с легкой укоризной. — Я тебя почти не вижу, ты приходишь, уходишь, спишь неизвестно где, делаешь неизвестно что. Раньше ты хотя бы что-то рассказывал, а теперь появляешься только чтобы дать какое-нибудь очередной безумное и загадочное поручение, ничего толком не объясняя. Разве ты не говорил, что мы друзья? Раньше, думает Казуха, я не делал того, за что меня могли бы казнить. А, нет. Делал. — Прости, Тома, ты прав, ты абсолютно прав. Послушай, — говорит он тихо и ласково, касаясь плеча Томы, сжимая легонько и обнимая его за плечи так, как обнимал раньше Томо. Тома напрягается на мгновение, затем прижимается плечом к его плечу. — Ты даже не представляешь, как я ценю то, что ты для меня делаешь. Я знаю, что веду себя странно, знаю, что ты волнуешься, и мне правда очень жаль, если кажется, будто я тобой пренебрегаю. Ты для меня… ты столько для меня сделал, Тома, ты единственный, кому я могу доверять, и я никогда этого не забуду. Комната погружается в молчание. Тома думает. Казуха ждет. — Лестью ты от меня ничего не добьёшься, — ворчит тот наконец, и Казуха без труда читает в его тоне облегчение и смущение. — И руки убери, а то кто-нибудь войдёт и подумает неизвестно что. Посмеиваясь, Казуха послушно отстраняется, и спустя мгновение Тома подхватывает его смех. — Что мне сказать Его Высочеству? — спрашивает он, и улыбка Казухи гаснет. — Он не обрадуется, что ты игнорировал его приказ столько времени, ты же знаешь, какой он. — Да уж… Знаю… Скарамучча сказал ему — я люблю тебя — но сколько весит эта любовь в противовес предательству? Он любил Розалину — но казнил ее. — Я сейчас… поговорю с ним, — выдавливает он. Если честно, он не знает даже, как смотреть тому в лицо, слишком много всего произошло за эти пару дней. Тома чуть хмурится. — Ты как на казнь идешь. Что-то случилось? Ты уже успел что-то натворить? — Перестань, ничего я не натворил. Казуха поднимается, одергивает одежду, поправляет рукава — кожа под тканью всё ещё слегка саднит. Тома провожает его взглядом до двери, но ничего больше не говорит. Идти тут всего ничего — мысли в голове мечутся, как испуганные птицы: вдруг он знает? Вдруг уже все раскрылось, подделка обнаружилась, и сейчас его схватят, бросят в темницу, будут пытать и казнят? Он ведь даже ничего найти не успел! Не слишком ли быстро? Он сворачивает за угол — и почти врезается в Скарамуччу, сопровождаемого парой стражников. Тело реагирует быстрее разума — он вздрагивает, отшатывается, и это движение не укрывается от чужого взгляда. Скарамучча останавливается. Стражники за его спиной замирают тоже. — Явился, — говорит он едко. — А я уж думал, ты решил, что мои приказы для тебя больше не указ. Где тебя носило столько времени, Казуха? Тебя буквально нигде не могли найти. — Прошу прощения, ваше высочество, — Казуха кидает взгляд на стражу и сглатывает. — Я не думал, что задержусь так надолго. — Это теперь не входит в твои обязанности — ставить меня в известность, куда ты исчезаешь? Почему я должен ждать, пока ты снизойдёшь до меня? Казуха поджимает губы — он и раньше никого не ставил в известность, но именно теперь Скарамучча решает на нем отыграться за все грехи мира. Впрочем, он понимает или, по крайней мере, может понять его обиду. — Простите, ваше высочество, — повторяет он еще более ровным тоном. — Я не думал, что вы будете искать меня так рано, я… мне нужно было привести себя в порядок после… после вчерашнего и… решить некоторые вопросы. Последние слова он произносит тише, и Скарамучча заметно меняется в лице. — Свободны, — говорит он стражникам. Затем Казухе: — Ты идешь со мной. Они возвращаются в его покои, слушая, как затихают снаружи шаги. — Ты в порядке? — спрашивает Скарамучча тихо. Казуха улыбается в ответ — безмятежно и спокойно. — Все хорошо, — говорит он. Скарамучча подходит ближе, берет его за руку, подносит к губам, целует костяшки — невесомо, почти благоговейно, и Казуха смотрит, как темные волосы касаются его пальцев. Сколько женщин в его гареме мечтают о том же? Сколько человек во дворце считают его красивым? Эта мысль приходит и уходит, не задерживаясь, потому что Скарамучча смотрит на него так, словно Казуха единственный человек во всей вселенной, и от этого взгляда внутри что-то болезненно сжимается. — Ты молчишь. Я тебя напугал? — Я просто… — чужие пальцы гладят его запястье, очерчивают косточки, — задумался. — О чем? — О тебе. Скарамучча странно улыбается. — Я хотел сказать тебе кое-что, — произносит тихо, переплетая их пальцы. — Насчет прошлой ночи. Казуха напрягается, внешне оставаясь спокойным. — Все произошло раньше, чем я планировал, и я надеюсь, ты не таишь на меня обиду за это. Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя… использованным, или чтобы думал, будто для меня это только… Он замолкает, не находя нужных слов, и Казуха смотрит на него — на этого человека, который может приказать казнить людей, не моргнув глазом, а теперь мнется, как подросток, словно у Казухи есть право обижаться на него за что-то. — Скарамучча. Тот поднимает взгляд, ожидая продолжения. Казуха сжимает его пальцы — легко, едва ощутимо. — Я не понимаю, чем заслужил такую милость. — Милость? — Заботу, — поправляется Казуха. — Любовь. Нежность. Я даже не знаю, как это назвать правильно. — Ты не ответил на мой вопрос, — мягко напоминает Скарамучча. — Ты обижен? — Нет. И я… я не против всего того, что ты хотел бы предложить мне. Ты будущий император, разве смею я тебе отказать. — Таким ты меня видишь? Тираном? Человеком, который только берет, но никогда не отдает? Казуха замолкает, и его молчание заставляет Скарамуччу помрачнеть. — Нет, я думаю вовсе не так! Я благодарен тебе за все, что ты для меня делаешь, — поспешно говорит он. — За то, что ты меня защищаешь, за то, что ты… — он запинается, потому что слово «любовь» застревает в горле, колючее и чужое, но он все же выдавливает его, — за то, что ты меня любишь. Я не знаю, чем заслужил это, правда не знаю, но я буду нести эту честь с тем достоинством, которого от меня ждут. Он кланяется, и Скарамучча касается его щеки свободной рукой, подцепляет подбородок, заставляя поднять голову. — Ты мой, — в голосе его звучит та же собственническая нотка, что и всегда, что и прошлой ночью, но сейчас она смягчена и приглушена усталостью и нежностью. — Только мой. — Только твой. Я обещаю. — Ты такой дурак, Казуха Каэдехара, — говорит Скарамучча и целует его. Остаток дня проходит в привычной рабочей суете — Казуха разбирает бумаги вместе со Скарамуччей, отвечает на запросы, выслушивает доклады в комиссиях, передает приказы и поручения. Скарамучча говорит, что вскоре состоится очередное собрание Трикомиссим — первое после вступление Казухи в должность — и он должен будет присутствовать там, и эта новость волнует и пугает его. — Ее величество не присутствует на них? — Иногда присутствует. Это посвящено весенним реформам, так что, полагаю, она все же явится. Казуха начинает нервничать еще больше. — Не беспокойся, — это тут же замечают. — Им нечего предъявить тебе. Ты славно справляешься, умный и быстро учишься. — Это комплимент? — Лишь констатация факта. Казуха фыркает, и Скарамучча смотрит на него со смесью нежности и собственничества. — Не забывай, — говорит он. — Я ведь тоже буду там. К вечеру он едва держится на ногах, и когда возвращается в покои Скарамуччи — потому что теперь это тоже стало частью новой реальности, — тот уже ждет его. — Устал? Казуха искренне сомневается, что он каждый раз спрашивал об этом же Азара. — Немного, — отвечает, позволяя утянуть себя на колени. Губы касаются его шеи, пальцы гладят по спине — да, вот так Азара точно никто тут не встречал. Они вместе ужинают — тоже привычно, — и с наступлением ночи он с тревогой ожидает повторения вчерашнего, но Скарамучча на этот раз ограничивается лишь поцелуями. — Ты не… — начинает Казуха и замолкает, потому что не знает, как спросить, не выдав своего облегчения. — Спи, — велит Скарамучча и целует его в лоб. — Еще успеется. Внутри агентства Бантан Санго прохладный полумрак — ставни прикрыты, и тонкие полосы света ложатся на пол, пересекаясь с тенями от мебели. Казуха замирает у входа, пережидая, пока глаза привыкнут к смене освещения, и слышит негромкое: — Жизнь в последнее время сильно потрепала тебя, не так ли? Моргнув, он наконец различает фигуру за столом — небрежно одетый молодой человек с собранными в растрепанный хвостик волосами склоняет голову набок, разглядывая его с любопытством. — Вы, должно быть, господин Сиканоин, рад знакомству. Горо говорил, что вы… — Горо говорил тебе обо мне, но мне о тебе он почти ничего не рассказал, — бесцеремонно прерывает его Хейдзо. — Каэдехара Казуха, новый советник его высочества… Горо тебе доверяет, и это уже само по себе интересно — он не из тех, кто разбрасывается доверием направо и налево. Выглядишь напряженно, расслабься — в конце концов, ты сам организовал эту встречу, а я слишком люблю интересные дела, чтобы сдавать тебя кому бы то ни было. Казуха опускается напротив. Хэйдзо сидит расслабленно, но за ленивой полуулыбкой острый, цепкий ум изучает его без пощады. — Ты не похож на советника, — замечает он после паузы. — Горо сказал мне только то, что ты теперь при дворе и что тебе можно доверять, но он не сказал главного — чего ты на самом деле хочешь. К слову, врать мне бесполезно, я все равно узнаю правду, просто потрачу на это чуть больше времени, — он подается вперед, опираясь локтями о стол. — Давай сразу договоримся: я помогаю тем, кто мне интересен, и тем, кто со мной честен хотя бы настолько, насколько вообще можно быть честным в нашем мире. Ты можешь быть честным со мной, Каэдехара Казуха? Чего ты хочешь? Санго появляется бесшумно. Казуха даже не слышит, как открывается дверь, просто вдруг понимает, что она уже здесь — ставит чайник и две пиалы на стол, двигаясь с грацией женщины, привыкшей быть незаметной, но при этом видеть всё, что происходит вокруг. — Я хочу разрушить систему, — говорит он. — Разве Горо не сказал, чем они занимаются? Я хочу отомстить за всех, кто сгорел в этом огне, которым она кормит свою власть. Глаза напротив чуть сужаются, когда Казуха говорит об императрице, не упоминая титулов. — И ты думаешь, что сможешь это сделать? — Нет, возможно, не до конца, но… Я собираю информацию, ищу союзников. Горо — один из них. Ты можешь стать другим. Хэйдзо задумчиво стучит по краю пиалы, и Казуха замечает вдруг, какие у него длинные пальцы. — Я полезен, господин Синканоин. У меня есть доступ туда, куда у тебя нет, я могу узнать то, что ты не узнаешь, я готов на то, на что ты, возможно, не готов. Если ты откажешься — я пойму, но если согласишься — я сделаю все, чтобы ты не пожалел. Все вместе мы построим лучшую Иназуму — ту, где для каждого из нас по-настоящему будет место. Хейдзо моргает — на мгновение он выглядит почти ошеломленным, и Казуха записывает это как очко на свой счет. — Я просто хочу справедливости, — добавляет тихо. — Справедливость — понятие растяжимое. Для кого-то это — наказать виновных. Для кого-то — спасти невиновных. А для тебя? — Для меня… Пожалуй, все вместе. Хочу, чтобы те, кто виноват, ответили за свои преступления, и чтобы те, кто страдает, получили хотя бы призрачный шанс на лучшую жизнь. Это звучит наивно, знаю, но это единственное, что у меня осталось — вера в то, что всё это не зря, что все эти смерти, все эти потери что-то значат. — Горо сказал, что ты умён и справедлив, но он не сказал, что ты ещё и поэт, — замечает Хейдзо. — Красиво говоришь, Каэдехара Казуха. Надеюсь, на деле ты хорош не менее. Но то, что ты начинаешь, смело до безрассудности. Казуха вздыхает. — Я знаю. Я уже был в темнице несколько раз, меня пытали, я видел, как умирают люди, которые пытались мне помочь, и люди, которых я сам… — он осекается, не договаривая, потому что есть вещи, о которых не говорят даже с теми, кому доверяешь, а Хэйдзо он пока не доверяет — только присматривается, как и тот к нему. — Я знаю, на что иду. — Забавно. Ты действительно веришь в то, что говоришь. — Если я перестану в это верить, то что у меня останется? Во мне живет гнев, господин Синакноин, мучительное постоянное желание причинять боль тем, кто причинил боль мне, но я не хочу становиться таким, как они, не хочу, чтобы меня запомнили как человека, который только разрушает — я желаю, чтобы после меня осталось что-то хорошее. Что-то кроме пепла и слез, даже если без них не обойтись на этом пути. Хейдзо издает задумчивый звук, и Казуха ощущает — что-то изменилось во взгляде, который тот на него бросает. — Ты всегда так разговариваешь или только когда хочешь кого-то в чем-то убедить? Казуха позволяет себе улыбнуться. — Я и правда поэт, — отвечает он легко. Хейдзо усмехается в ответ. Некоторое время они мирно пьют чай, словно два товарища. Чай Казухи почти остыл — пользуясь моментом, когда Хейдзо отворачивается, чтобы попросить Санго принести что-нибудь пожевать — я знаю, ты прячешь коробки в ящике, ты же не думала, что я их не найду, — Казуха быстро проверяет чай на яд. Камни остаются неизменными. — Итак, — начинает Хейдзо, когда Санго возвращается со сладостями и вновь уходит. — Чего именно ты хочешь от меня? — Мне нужна информация обо всем, что происходит, о тех, кто на стороне императрицы, о тех, кто колеблется, о тех, кого можно перетянуть; нужны связи — люди, которым можно доверять. У Азара была хорошая информационная сеть — я хочу такую же. И еще… — он колеблется на мгновение, но все же договаривает, — еще у меня есть пара личных просьб. — Оу? — Хейдзо вскидывает брови. — Кого-то выследить, подставить или обмануть? — Не совсем, хотя первое, пожалуй, ближе к правде. Во-первых, хм… Я подозреваю, что императрица не просто так уходит в затворы, и что отбор — это не просто способ пополнить ряды слуг. Люди исчезают, господин Синканоин, много людей, и никто не знает, куда они деваются, а мне очень хочется разгадать эту загадку. Слышал ли ты что-нибудь об этом? Хэйдзо склоняет голову к плечу, и в его позе столько же любопытства, сколько и насмешки над самим этим любопытством, словно он заранее знает, что ответ будет либо слишком простым, либо слишком сложным, и оба варианта его по-своему позабавят. — В народе, знаешь ли, ходит столько слухов, что иной раз диву даёшься. Например, как тебе сказка про нерушимый договор между императорской семьей и… ну, скажем так, не совсем этим миром, где гудзи Великого храма Наруками — хранительница, свидетельница, может быть, даже исполнительница жуткой воли? Или что каждые несколько лет императорская семья приносит кровавые жертвы, чтобы сохранить свою власть? Он произносит это таким тоном, что у Казухи по спине бегут мурашки. — Что за договор? — Есть легенды, что этот договор действует уже сотни лет, с самого основания нынешней династии — потому она всегда так тесно связана с храмом. В моменты, когда равновесие между мирами колеблется и грань между тем, что есть, и тем, чего быть не должно, становится слишком тонкой, императрица уходит в затворы, как ты верно заметил, и молится — или делает вид, что молится, — а на самом деле в эти дни где-то в недрах дворца происходит нечто ужасное. Голос Хэйдзо становится тише, и Казухе кажется, что даже тени в углах начинают шевелиться, прислушиваясь к их разговору. — Говорят, что их кровь питает те самые древние силы, на которых держится власть императрицы, и что из-за всех этих греховных дел сакура великого храма вянет и осыпается, ибо это наказание архонта. Казуха пытается вспомнить, выглядела ли сакура как-то нездорово в тот день, когда он ее видел, но не может понять, ведь сравнивать ему не с чем. Сакура как сакура — величественная и прекрасная, вовсе не выглядящая больной на его взгляд. — Гудзи тоже упоминают в этих… легендах? Казуха думает о Яэ Мико — о ее загадочных улыбках, странных подарках, о ее знании, которое всегда казалось ему чуть большим, чем положено. — О, это отдельная история! Говорят, что верховная жрица всегда связана с императорской семьёй кровью, они — две стороны одной монеты, и одна не может существовать без другой. Как тебе такие страшные сказки на ночь, господин советник? Он смеется, и смех этот разрушает атмосферу, захватившую комнату. Казуха сглатывает, пытаясь подавить всколыхнувшуюся тревожность. — Ты не веришь в это? — Конечно же нет, я же сказал — это просто сказки. Хотя… Ну, справедливо будет отметить, что построены они на любопытных совпадениях: в последние два десятилетия слишком уж участились различные катаклизмы в пределах Иназумы, и каждый раз всем велят возносить благодарность императрице за защиту и заботу, ведь лишь благодаря ее стараниям беды стихают и обходят нас стороной. — Кажется, Тома говорил мне что-то похожее когда-то давно, — бормочет Казуха. — Это все, что у тебя есть? Людские сказки? — А что ты хотел услышать? Думал, я достану официальный документ с печатью императрицы, где черным по белому написано: «Мы приносим людей в жертву древнему злу, подписываюсь собственноручно»? Казуха вздыхает. — Было бы неплохо, — уныло соглашается он. — Может быть, в ближайшие дни я узнаю больше об этом. И вот мы подходим ко второй моей просьбе. Он достает медальон. — Можешь ли ты узнать что-либо о нем и его владелице? Женщина, которой он принадлежал ранее, вероятно, когда-то жила в столице, и все, что я знаю — что у нее были волосы как у меня, а восемнадцать лет назад она умерла — либо же уехала из столицы в деревню Рито и уже там умерла, но вряд ли, соседи бы знали… Нет, погоди, я думаю, она умерла раньше, чем отец переехал… В общем, она явно была замешана в чем-то нехорошем, ведь ее знает сестра императрицы, но отказывается раскрывать детали, и мне очень хочется разобраться, кто же она такая и почему умерла. Хейдзо вытягивает шею. — Покажи, — требует он. Казуха ловит себя на мысли, что этот человек даже в неподвижности умудряется двигаться — так текучая вода не стоит на месте, даже когда кажется застывшей. Он снимает медальон. Хейдзо некоторое время изучает его, крутит, разглядывая со всех сторон. — Вы не хотите… зарисовать, может быть? — интересуется осторожно Казуха. Тот отмахивается: — У меня прекрасная память, это ни к чему. Он возвращает медальон и стучит по подбородку в задумчивости. — Что ж, твои условия мне вполне понятны. Теперь поговорим о моих. — Значит, вы согласны помочь мне? — улыбается Казуха с облегчением. — Благодарю, господин Синканоин, это прекрасная новость. Каковы ваши условия? Хейдзо поднимает палец: — Во-первых, ты будешь честен со мной настолько, насколько это вообще возможно в нашем положении. Я не прошу говорить всё — у каждого есть свои тайны, — но если ты скрываешь что-то, что может повлиять на дело, я должен знать. Во-вторых, ты будешь следовать моим инструкциям, даже если они кажутся тебе странными или бессмысленными. У меня есть опыт, у меня есть чутьё, и я не хочу, чтобы мои люди гибли из-за чьей-то самодеятельности. В-третьих… Он улыбается — криво и почти весело, — и Казуха понимает, что этот человек на самом деле получает от всего этого удовольствие. — В-третьих, ты будешь иногда приходить сюда просто так, чтобы выпить чаю и рассказать мне что-нибудь интересное. Дворцовые сплетни, слухи, интриги — я всё это обожаю. Они обмениваются улыбками. — Я научу тебя шифрам, — говорит Хэйдзо, доставая откуда-то из рукава маленький листок бумаги, исписанный мелкими иероглифами. — Систему придумал сам, все письма шифруем ею. Будем менять раз в месяц. Заучи наизусть, потом сожги. Если я пропаду на какое-то время — не паникуй, жди. Я всегда появляюсь, когда нужно. Казуха смотрит на листок, вчитываясь в иероглифы. — Сложно, — жалуется он, и Хейдзо закатывает глаза. — Зато вот голову терять на плахе очень легко. Он объясняет, как еще будет связываться: через Горо, через тайники, которые они оборудуют в городе. — А теперь самое интересное. У меня есть помощник — точнее, помощница. Он свистит — тихо, едва слышно, — и Казуха вздрагивает, когда тёмная тень проносится мимо его лица, но это всего лишь птица опускается на плечо Хэйдзо и склоняет голову набок. — Знакомься, — говорит Хэйдзо. — Клички у нее нет, потому что я не люблю давать имена тем, кто может не вернуться, но она умнее половины чиновников в Трикомиссии и в сто раз преданнее. Если нужно передать что-то срочное или секретное — пиши записку, сворачивай и клади сюда, — Казуха видит крошечный металлический цилиндр, почти незаметный среди перьев. — Она найдёт меня где угодно, даже если я буду прятаться в самой глубокой дыре этого города. Если увидишь ее, значит, у меня для тебя срочные новости, убедись, что никто не следит, прежде чем их получить. Птица издаёт тихий, почти жалобный звук. Казуха осторожно протягивает руку, и она, поколебавшись мгновение, перепрыгивает на нее — коготки острые, но не больно, лишь щекотно, — и смотрит чёрными глазами-бусинами так осмысленно, что Казухе становится не по себе. — Красивая, — говорит он тихо. Хэйдзо усмехается. — Ты ей понравился, — замечает он, — она не ко всем на руки идёт. Значит, интуиция меня не обманула — ты действительно тот, кто нам нужен. Позволишь вопрос? Казуха старается не двигаться, очарованный доверием, которое проявляет новая знакомая, но та все же взлетает, прячась где-то в тенях потолочных балок, и он провожает ее взглядом. — Конечно. Хэйдзо смотрит на него с прищуром. — Тот, кто тебя защищает… его высочество… он знает, чем ты занимаешься? Казуха молчит слишком долго для правдивого ответа, и Хэйдзо понимает все без слов. — Понятно, — вздыхает он. — Значит, играем с огнем. Удачи тебе, господин советник. Игра только начинается. Люди вокруг спешат по своим делам, толкаясь плечами, перекликаясь, смеясь, и этот шум кажется Казухе невыносимо громким. Все стихает, когда он видит их — у лавки с тканями, о чем-то разговаривая живо, стоят две женщины, и обе из них ему знакомы. Тисато почти не изменилась после свадьбы — может, чуть строже взгляд, чуть статнее осанка под дорогим, но неброским кимоно. Губы сложены в полуулыбку, пока она слушает, что говорит ей спутница, волосы убраны в прическу, в руках — веер, попроще, чем у той, что стоит рядом, но все же — веер. Рядом с ней — и вот это по-настоящему неожиданно — Аяка Камисато: светлые волосы, собранные в высокий хвост изящной заколкой, кимоно нежных сиреневых тонов с вышитыми по подолу цветами, изящная и нежная, словно сошедшая с картины. Они о чем-то говорят, склонив головы друг к другу, и ветер играет прядями волос, выбившимися из причесок. Аяка указывает веером на разложенные на прилавке отрезы шёлка, Тисато кивает, и в том, как она копирует движения своей спутницы, чувствуется старательная учтивость той, кто недавно вошла в мир, где каждый жест имеет значение. Она смеется тихо, прикрывая рот веером, в уголках губ залегла горькая складка, но глаза ее все те же, темные и теплые, и сейчас они широко распахнуты, потому что она замечает его. Аяка оборачивается за ее взглядом. — Господин Каэдехара, — склоняет голову в вежливом поклоне, и в этом движении столько достоинства, что Казуха на мгновение чувствует себя неловко за свою растерянность. — Какая неожиданная и приятная встреча. Весна, кажется, располагает к прогулкам даже самых занятых людей. Он кланяется в ответ. — Госпожа Камисато. Госпожа… — он смотрит на Тисато, — госпожа Кудзё. Весна наступила, и город расцветает на глазах — видимо, поэтому судьба так щедра на приятные встречи. Тисато вздрагивает, когда он произносит фамилию ее мужа, но тут же берет себя в руки. — Господин советник, — говорит тихо, и голос чуть дрожит, но она справляется с собой, делает шаг вперед и вдруг улыбается — той самой улыбкой, которую Казуха помнил с детства, светлой и открытой. — Я так рада вас видеть. Так рада! — Госпожа… Тисато, — он позволяет себе назвать ее по имени, видя, как Аяка деликатно отводит взгляд. — Как ты? — Хорошо, — отвечает она. — Все хорошо. А ты? — Стараюсь, — улыбается он криво. — Весна действительно прекрасна, и я рад видеть, что ты наслаждаешься ею в столь приятной компании. Тисато при этих словах чуть краснеет. — Госпожа Камисато была так добра, согласилась сопровождать меня сегодня и помочь с выбором тканей для… для летних нарядов. Я ведь теперь… — она запинается, — я теперь замужем и живу в столице, и мне нужно многому учиться, а у госпожи Камисато такой безупречный вкус… — Вы преувеличиваете мои скромные способности, госпожа Кудзё, — мягко возражает Аяка, раскрывая веер и обмахиваясь им, хотя воздух прохладен. — Ваш вкус ничуть не уступает моему. Господин советник, если позволите вопрос — как вам служится при дворе? Говорят, вы быстро освоились и даже успели зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. — Стараюсь не ударить в грязь лицом, госпожа Камисато. Его высочество очень требователен, но справедлив. Я учусь многому, и, признаться, иногда сам удивляюсь тому, как много еще предстоит узнать. — Скромность украшает мудрых, — кивает Аяка. — Но я слышала, вы уже успели принять участие в нескольких важных решениях. Комиссия Ясиро следит за успехами тех, кто работает на благо города и его жителей. Он подозревает, что она имеет в виду гораздо больше, чем говорит. — Я всего лишь выполняю свои обязанности, но признателен за внимание. Тисато переводит взгляд на Аяку, словно ища разрешения, и та чуть заметно кивает. Тогда она делает шаг к Казухе, сокращая расстояние между ними, и говорит быстро, пока смелость не покинула ее: — Я хотела поблагодарить тебя за подарок. Он… он не был подписан, но я сразу поняла, от кого он, сразу. Спасибо тебе, Казуха. Посмотри же! Только сейчас он с замиранием сердца видит в ее волосах ту самую заколку. — Не стоит благодарить, это самое малое, что я мог сделать для тебя. Рад, что подарок пришелся по душе. — Почему же ты не пришел на свадьбу? — спрашивает Тисато с искренним недоумением, почти обидой. — Я отправляла тебе приглашение. Я ждала тебя, Казуха. Казуха замирает, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Приглашение? Она отправляла ему приглашение? Но он ничего не получал, ничего, и это рождает в голове целый рой догадок, одна страшнее другой — кто перехватил? Кто знал, кто следил? Или, может быть, это Кудзё Камадзи позаботился о том, чтобы письмо до адресата не дошло? Он открывает рот, чтобы ответить, но Аяка, до этого момента стоявшая чуть поодаль, вдруг подаётся вперёд, касаясь рукава Тисато кончиками пальцев: — Госпожа Кудзё, простите мою бестактность, но осмелюсь заметить, что господин советник теперь человек весьма занятой. Его обязанности при дворе… Требовать от него присутствия на светских мероприятиях, какими бы важными они ни были, пожалуй, несколько опрометчиво. Тисато вспыхивает, и на лице её появляется такое искреннее смущение, что Казухе хочется обнять её и сказать, что всё в порядке, что она может говорить с ним как хочет, но он не может теперь, не имеет права даже касаться ее лишний раз. — Ах, — выдыхает она. — Конечно, я… Прошу прощения, господин советник, госпожа Камисато. Я совсем забыла о приличиях. — Все в порядке, — перебивает ее Казуха. — Правда, Тисато. Мы друзья детства, госпожа Камисато, — поясняет он для Аяки, чувствуя, что должен объяснить эту внезапную фамильярность. — Выросли в одной деревне, играли вместе, и она для меня дорогой человек, почти семья. Я не получал приглашения, должно быть, оно затерялось где-то, и я подумал… решил, что мое присутствие на твоей свадьбе может быть неуместным. Гостям, семье твоего мужа… могло стать некомфортно. — Глупости, — возражает она горячо. — Я всегда рада тебя видеть, Казуха. Всегда. Он сглатывает ком в горле, чувствуя, как предательски щиплет в глазах, и делает глубокий вдох. — Спасибо тебе. Эти слова… они много для меня значат. Сожалею, если расстроил тебя, Тисато, это никогда не было моей целью. Он замолкает и видит, как дрожат ее губы. — Госпожа Кудзё, — Аяка вновь касается ее руки, и на этот раз жест еще мягче, почти нежный. — Господин советник прав. Ваша дружба прекрасна, но она не должна становиться поводом для сплетен. Тисато опускает глаза. — Я понимаю, — шепчет она. — Я всегда рад тебя видеть, но ты теперь замужем, а я при дворе. У каждого из нас своя дорога. Они смотрят друг на друга, словно перед неизбежным долгим прощанием, и Тисато улыбается ему — слабо и тепло. Еще одна ниточка, соединяющая его с домом, истончаясь, дрожит на ветру перемен. — Нам, пожалуй, пора, — замечает Аяка. Веер в ее руках складывается с тихим щелчком. — Госпожа Кудзё, нас ждут в чайном доме, и я не хотела бы заставлять хозяина ждать. Господин советник, надеюсь, мы ещё встретимся. Говорят, в этом году цветение сакуры будет особенно пышным, комиссия Ясиро готовит несколько небольших праздничных мероприятий, и мы будем рады видеть вас среди гостей, если, конечно, позволят дела. — Благодарю вас, госпожа Камисато. Я постараюсь найти время. Тисато тоже кланяется. — Берегите себя, господин Каэдехара, — говорит она тихо, поднимаясь, и в глазах её он видит отражение своего собственного смятения. — И вы, госпожа Кудзё, — отвечает он, — будьте счастливы. Господин Сугимото встречает его всё с тем же бесстрастным выражением лица, протягивает ключ без единого вопроса, и Казуха вновь спускается вниз, пока не наступил вечер. Он продолжает искать, теряя крупинки времени, перебирает свитки, вчитывается в сухие строчки отчётов, вглядывается в имена и даты, но вновь ничего не находит —только бесконечные бумаги, чужие жизни пыль, оседающую на пальцах. В документах по делам Рито листает списки поставок, налоговые документы, проводит пальцем по строчкам, и внутри что-то ноет, тянет, саднит, словно старую рану кто-то бередит грязными руками. Но это все, что он находит. Надежда, что теплилась в груди все это время, начинает гаснуть, рассыпаться пеплом, потому что архив огромен, потому что правда здесь похоронена под тоннами бумаг, и найти ее — все равно что искать иголку в стоге сена слепому в темной комнате, без единой подсказки, без единой зацепки. Он натыкается на несколько документов, которые кажутся ему важными, в основном касающихся Ватацуми, сворачивает их и прячет под одежду, потому что это может пригодиться Горо. Сердце колотится где-то в горле, когда он выходит из архива, но господин Сугимото даже не смотрит в его сторону, только забирает ключ и отворачивается, и Казуха выдыхает, чувствуя, как отпускает напряжение. Тома встречает его в коридоре — идет навстречу и хмурится сильнее обычного. — Что-то случилось? Тома оглядывается по сторонам — жест, ставший привычным для них обоих за эти месяцы, — и понижает голос: — К его высочеству приходила госпожа Мона. Подумал, ты захочешь знать. — Госпожа Мона? Зачем? — Понятия не имею. Я увидел ее, когда она выходила, и… не знаю, не могу объяснить, но ты же знаешь этих жриц, они всегда выглядят так, будто знают что-то, чего не знаешь ты, и наслаждаются этим — и вот она определенно выглядела так, будто знала что-то, ее радующее. — Его высочество не уходил? — Нет, он на месте. Казуха потирает переносицу, собираясь с мыслями. Упоминание Моны теперь всегда наталкивает его лишь на плохие мысли — он не доверяет ей, он подозревает ее, но сам не понимает пока, в чем именно, и тот факт, что она близка к Скарамучче настолько, что он лично запретил обвинять ее в чем-либо, не делает ситуацию легче. Играет ли Мона в какую-то свою игру, или же ее действиями управляет гудзи Яэ? Она пока не враг — по крайней мере, ее не в чем открыто обвинить, кроме ситуации с Дзиро, — но и другом ее явно не назовешь. — Думаешь, она что-то против тебя замышляет? — уточняет Тома с сомнением, глядя на него. — Зачем? — Я пока ничего не знаю, — бормочет Казуха со вздохом. — Надеюсь, они просто разговаривали о делах. Я пойду, мне нужно отчитаться его высочеству. Они с Томой расходятся — на сердце у Казухи тяжело и тревожно, когда двери распахиваются перед ним. — Ты сегодня задумчивый, — замечает Казуха, откладывая в сторону очередной свиток и растирая затекшее запястье. Скарамучча сидит напротив, подперев щеку кулаком, и смотрит куда-то сквозь бумаги. — Что-то случилось? Тот вздрагивает, возвращаясь в реальность, и качает головой. — Ничего. Просто задумался. — О чем? — Потом расскажу, — обещает тот. — Сначала закончим с делами. Они возвращаются к бумагам, и Казуха послушно зачитывает очередной доклад о состоянии дорог в северных районах, но краем глаза следит за Скарамуччей и отмечает, как тот то и дело замирает, как хмурятся его брови, а пальцы нервно постукивают по столу в паузах между словами. — Тома видел сегодня госпожу Мону. Она приходила к тебе? — Приходила. А почему тебя это интересует? — Просто… Тома сказал, она выглядела довольной. Я подумал, может, случилось что-то важное. — Важное? — Скарамучча щурится. — Для тебя или для меня? — Для тебя, разумеется. Ты мой господин, меня волнует все, что касается твоего благополучия. Тот хмыкает — не то насмешливо, не то довольно. — Дипломат. Почему Тома следит за моей дверью? — Вовсе нет, — качает головой Казуха, хотя на самом деле понятия не имеет, следил ли Тома на самом деле. — Просто так совпало. Мои покои рядом — вероятно, он шел ко мне. Скарамучча так и не отвечает на вопрос, зачем приходила Мона — Казуха откладывает это в памяти, осознавая, что тот что-то явно недоговаривает. — Хватит, — говорит вдруг Скарамучча, отодвигая от себя стопку свитков так резко, что несколько падают на пол. Казуха дергается. — Хватит на сегодня. Я устал от этой писанины. — Ваше высочество желает отдохнуть? — Нет, я хочу тебе кое-что показать — место, где ты еще не был. Но обещай, что не будешь задавать вопросов, пока мы не придем. Казуха моргает, пытаясь понять, что происходит, но лицо Скарамуччи нечитаемо, и он не знает, что там, за этими словами. — Хорошо, — соглашается он, потому что выбора все равно нет и внутри шевелится любопытство, заглушающее тревогу. — Обещаю. Они минуют длинные коридоры, знакомые и не очень, сворачивают в переходы, о существовании которых Казуха и не подозревал, и через какое-то время выходят в другое здание, соединенное с дворцом крытыми галереями. Казуха оглядывается, пытаясь понять, где они, и в голове вспыхивает воспоминание из самых первых дней во дворце, когда Тома, еще не ставший его личным слугой, просто смотритель еще, водил новоприбывших по территории и показывал, куда можно ходить, а куда нельзя, рассказывая при этом разные интересные вещи. Горячие источники сёгуната, вспоминает он — те, что питаются прямо из недр земли, нагретые жаром, идущим из самой сердцевины Наруками. Место для императрицы, ее семьи и самых приближенных людей. Он замедляет шаг, глядя на двери, перед которыми они остановились, скользит взглядом по вырезанному над входом символу — электро мицудомоэ, знак власти. — Ваше высочество, — говорит он тихо, — мне точно можно сюда? Скарамучча оборачивается и смотрит на него с легкой усмешкой. — Ты мой советник, разве нет? Тебе можно, пойдем же. Стража расступается, двери открываются, и они входят внутрь. Слуги, сопровождающие их до самого входа в императорскую часть источников, отделенную от общей, кланяются и исчезают, оставляя их одних. Медленно, словно во сне, Казуха стягивает с себя одежду, складывает аккуратно на скамье, чувствуя, как взгляд Скарамуччи скользит по его телу. Закрыв бедра тканью, они проходят в следующий зал: гладкий камень, темное дерево, в центре — огромный бассейн, исходящий паром. Казуха вновь натыкается на электро мицудомоэ — он занимает часть стены, словно молчаливый наблюдатель, — и невольно отводит взгляд. В углах журчит вода — тонкие струйки стекают по бамбуковым трубам, наполняя тишину монотонным успокаивающим звуком. Слуги уже расставили напитки и закуски — Скарамучча откусывает банное мандзю, кидает еще одно Казухе. — Попробуй. Их подают только тут, слишком сладко на мой взгляд, но тебе должно понравиться. Он входит в источник первым. Казуха следом — чуть погодя. Вода обжигает сначала, потом становится привычной, потом ласковой, и он закрывает глаза, откидывая голову на каменный бортик. — Архонты, как замечательно, — выдыхает он. Скарамучча тихо смеется рядом, пододвигает чашу с сакэ, и Казуха берет ее, делает глоток и улыбается сам не зная чему. Они сидят в молчании несколько долгих минут, слушая, как потрескивают светильники и журчит вода, и Казуха думает о том, что еще пару лет назад он, купаясь в водах Рито, и в самых смелых мечтах не мог представить, что будет сидеть в императорских источниках рядом с сыном императрицы. — О чем ты думаешь? — спрашивает Скарамучча тихо, и Казуха открывает глаза, поворачиваясь к нему. — О том, как странно все устроено в этом мире. Они болтают о пустяках: о весенних развлечениях, о том, какие закуски принесли слуги и стоит ли их пробовать, о том, кто придумал эти источники, о том, что в Снежной, говорят, есть бани, где парятся вениками, и это звучит настолько дико, что Казуха снова смеется, представляя Скарамуччу с веником в руках, а тот обижается, плещет водой, и начинается небольшая водная баталия, заканчивающаяся тем, что Казуха, поскользнувшись на гладком дне, уходит под воду с головой и выныривает, отфыркиваясь — и ловит себя на мысли, что это, наверное, самое спокойное время за последние месяцы. Ни интриг, ни заговоров, ни смертей — только теплая вода и тихий голос Скарамуччи. Скарамучча рассказывает о том, как в детстве боялся воды, и о том, как его учили плавать в этом самом бассейне, а он едва не утонул, потому что хотел показать, какой он молодец. — Ты смеешься надо мной? — спрашивает он, заметив улыбку. — Немного, — признается Казуха. — Ты был забавным ребенком. — Я был ужасным ребенком. Постоянно хотел внимания. — А сейчас это не так? — поддразнивающе уточняет Казуха, и Скарамучча плещет на него водой. — Побольше уважения, советник. — Как прикажет мой господин, — он знает, что обращение «мой господин» из его уст заставляет сердце наследника плавиться словно воск над огнем. Они пьют сакэ, заедают печеньем сакуры и рисовыми шариками, и Скарамучча вновь рассказывает какие-то глупости — про Мико, которая в детстве учила его гадать на лисьих костях, про тетю, которая до сих пор прячет сладости под подушкой, словно маленькая девочка, и Казуха тоже говорит: о том, как они с Томо воровали яблоки у соседа, а тот гонялся за ними с палкой, но никогда не догонял, о том, как Йоимия впервые взяла в руки лук, случайно подстрелила курицу, а потом плакала; о том, как отец учил его работать с глиной. — Знаешь, — говорит он тихо, — иногда мне кажется, что это сон, что я сейчас открою глаза и окажусь дома, в своей постели, а отец будет ворчать, что я проспал завтрак. Скарамучча молчит, и Казуха открывает глаза, чтобы посмотреть на него, уставившегося куда-то в воду; лицо — странное и потерянное. — Что-то не так? Скарамучча вздрагивает и поднимает взгляд. — Задумался. Все в порядке. — Опять? — Опять. Казуха ждет, но тот не продолжает. — Ты что-то хочешь спросить? Скарамучча медлит, потом качает головой. — Потом. Не сейчас. Расскажи мне еще что-нибудь. — Ты нашел что-то? Горо ждет его в той же архивной комнате, где они говорили в прошлый раз — свеча на столе оплывает, тени пляшут по стенам. Казуха кивает и достает бумаги, разворачивает на столе, придерживая края, и Горо подносит огонь ближе. — Как любопытно, — говорит он задумчиво. — Я покажу это госпоже Сангономии. — Госпоже Сангономии? — Казуха определенно впервые слышит от него эту фамилию. — Это и есть глава восстания? — Я бы сказал, что она флаг, что реет над людьми, собирающимися на Ватацуми, их надежда и опора. Казуха слабо улыбается: — Красиво сказано, мой друг. Я смогу познакомиться с ней? Горо задумчиво хмурится. — Что же, — медленно говорит он, — ей крайне любопытна твоя персона, так что, думаю, такая возможность не исключается. Пока госпоже опасно покидать Ватацуми — но мы найдем способ, не беспокойся. Твоя помощь поистине неоценима, и госпожа Сангономия наверняка захочет поблагодарить тебя лично. — Я пока не сделал ничего по-настоящему полезного, — качает головой Казуха, все же тронутый столь лестными словами. — Но… На самом деле, возможно, я все же уцепился за важную нить и намотал ее на палец. Посмотрим, что из того получится. — Говоря о важных нитях — ты встретился с Хейдзо? — В том числе, да. — И? — И он согласился помочь. Горо с облегчением вздыхает. — Это хорошо. Это очень хорошо, Казуха. Мы с ним пересекались пару раз по делам, и каждый раз я уходил с чувством, что он прочитал все мои мысли, пересчитал кошелек и заодно прикинул, сколько я стою на рынке рабов, просто для интереса — странный человек, но для нашего дела крайне полезный. Они говорят еще немного — о том, как теперь связываться, потому что чем меньше прямых контактов, тем меньше шансов, что их раскроют. Казуха слушает вполуха, его мысли плывут и путаются: восстание, бумаги, Хейдзо, Горо, архив, загадочное поведение Скарамуччи, Мона… Развилок так много, что он не знает, за что хвататься, стоя на перепутье между ними. — Там, внизу, — говорит он, перебивая генерала на полуслове, — я искал… я хотел найти что-то важное, но там столько всего, Горо, столько бумаг, что можно год сидеть и не перебрать и десятой части. Горо озадаченно моргает. — О чем это ты? — Об архиве, разумеется. Может быть, у тебя найдется для меня хорошая новость, отправная точка? Горо некоторое время размышляет, и Казуха молча позволяет ему это. — Я слышал, — говорит тот наконец неуверенно, и эта неуверенность не слишком обнадеживает, — что в архивах есть тайное помещение, но, увы, это все, что мне известно. Ты проверял полы? Стены? Может быть, какие-то из шкафов — ложные? Казуха безрадостно смеется: — Ах, если бы ты видел, сколько там этих шкафов… Кажется, мне придется провести там остаток своих дней в поисках тайн, которые, возможно, там вовсе и не хранятся — точнее сказать, хранятся вовсе не там. Но, — добавляет он, — я чувствую, что рано или поздно меня настигнет удача, и я обязательно найду что-то по-настоящему полезное! Горо хлопает его по плечу: — Вот это настрой! Но будь осторожен — если кто-то узнает, чем ты на самом деле занимаешься… ты же понимаешь, что тогда будет. — Понимаю, конечно же понимаю, но я уже зашел слишком далеко, чтобы останавливаться. Жди новостей, генерал. Они разговаривают еще немного, и когда Казуха наконец выходит из казарм, на улице уже совсем темно — только звезды мерцают над дворцом, холодные и равнодушные. У лестницы навстречу шагает фигура, и Казуха отшатывается, ожидая не то убийц, не то ареста, но это оказывается всего лишь Харуто — взлохмаченный и бледный, словно покойник. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние, и голос его дрожит, срываясь, когда он говорит: — Ты обещал. Ты обещал найти его! — Я помню. — Прошло уже сколько времени, и я ничего не знаю, ничего! Где он? Что с ним? Ты хоть что-то узнал? Казуха невольно вздыхает, пытаясь звучать как можно спокойнее. — Я в процессе. Нашел важную нить, которая может привести к его судьбе, но это требует времени и осторожности, Харуто. Ты же знаешь, как здесь все устроено — одно неверное движение, и мы оба окажемся там, откуда не возвращаются. — Слишком долго! — выплевывает тот, забыв о всякой осторожности. — За это время Минато уже десять раз могли убить, пытать, выбросить как мусор! Я… — Замолчи, — говорит Казуха тихо и холодно, и Харуто, о чудо, и правда замолкает. — Замолчи и слушай: ты забываешься. То, что я согласился тебе помочь и разговариваю с тобой сейчас — моя добрая воля, а не обязанность, и ты можешь хоть тысячу раз напоминать мне о долге, но правда в том, что я могу отказаться в любой момент, и потеряешь от этого только ты. Я рискую своей жизнью, головой и положением каждый раз, когда касаюсь этого дела, и если ты думаешь, что твои упреки заставят меня работать быстрее или лучше — ты глубоко заблуждаешься. Харуто открывает рот, чтобы возразить, но Казуха поднимает руку, останавливая его властно и безапелляционно. — Я сказал, что найду его, и я найду. Ты можешь продолжать кричать и требовать, можешь пойти к страже и донести на меня, можешь сделать все, что сочтешь нужным — но знай: если я упаду, твой брат упадет вместе со мной, потому что никто, кроме меня, не станет его искать. Никому здесь, кроме меня, нет до него дела — и до тебя никому дела тоже нет. Вот это — правда. Он замолкает, давая Харуто обдумать его слова, и тот отступает, ошеломленный и растерянный. — Жди новостей и молчи. Если я узнаю, что ты кому-то рассказал о нашем разговоре — пеняй на себя. Второй раз — всегда легче. Или нет. Казуха не знает. Скарамучча тянет руку, приглашая сесть рядом, и Казуха садится — позволяет коснуться волос, притянуть себя ближе, позволяет целовать — сначала в висок, потом в скулу, потом в губы. Скарамучча целует его, Скарамучча разворачивает его, как дети разворачивают долгожданные подарки, Скарамучча целует его плечи, ключицы, грудь. Каждый сантиметр — завоеванная территория, а Казуха — распятый мученик чужой любви. Тело помнит. Это странно — тело помнит не только боль, и внутри что-то отзывается — слабая вспышка, искра, не успевшая стать огнем. Он сжимается от неожиданности, и Скарамучча стонет ему в шею. — Тебе хорошо? — Да. Полуправда. Хорошо — не то слово. Не больно — ближе. Терпимо — еще ближе. Движения — ритм, пульс, сердцебиение вселенной. — Здесь? Это здесь? Казуха не отвечает, мотает головой — нет, не здесь, нигде, никогда, но теплой волной — по позвоночнику, в затылок, в кончики пальцев. Искра взрывается. Тени пляшут на деревянных балках, сплетаются в причудливые узоры — драконы, птицы, лица тех, кого уже нет. Футаба с перерезанным горлом. Такэру с размозженной головой. Отец Тисато, о чьей смерти он знает так мало. Нанако с кинжалом в груди. Розалина — бледная, красивая, мертвая, — смотрит на него с высоты своих последних слов, шевелит губами беззвучно: он все равно умрет. На следующий день Казуха снова спускается в архив, роется в документах — час, два, — когда натыкается на неё случайно. В дальнем углу, там, где стеллажи стоят особенно плотно, почти вплотную друг к другу, и проходы между ними такие узкие, что приходится протискиваться боком, задевая плечами корешки свитков, он замечает её — дверь, втиснутую между двумя шкафами так хитро, что с первого взгляда и не поймёшь, что это вообще дверь, а не часть стены. Сердце делает кульбит, когда он дёргает ручку — заперто, конечно же заперто, и он с досадой бьет по ней кулаком. Неужели всё зря, неужели никогда не узнать, что там, за этой дверью, какие тайны она хранит? Он с таким трудом получил один ключ, как же заполучить второй? Ключ, повторяет он шепотом, озаренный неожиданным осознанием, ключ, ключ Азара, найденный в потайном ящике, спрятанный в тайнике, о котором никто не знает — может ли это быть он? Может ли ему так повезти? Он спешно возвращается обратно к лестнице, поднимается наверх, и библиотекарь встречает его с легким удивлением во взгляде. — Господин советник сегодня рано. Неужели нашли то, что искали? — Почти, — отвечает Казуха с улыбкой. — Нужно кое-что уточнить, вернусь чуть позже. Он поднимается на этаж и замирает, когда стоящая у дверей покоев Скарамуччи Мона оборачивается на звук шагов. — Господин советник, — приветствует она с легкой улыбкой. — Редко вижу вас в последнее время. Все в делах? Он почтительно кланяется, раздумывая, что она делает тут в такое время. — Госпожа Мона, как неожиданно, но приятно встретить вас. Да, боюсь, время не ждет. — Действительно. Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Он невольно напрягается, пытаясь разгадать что-то в ее мирном выражении лица. — Его высочество сегодня в хорошем расположении духа, — говорит Мона. — Ваша помощь, видимо, идет ему на пользу. Кажется, он даже высыпается. — Я всего лишь выполняю свои обязанности, госпожа, — осторожно отвечает Казуха. — Его высочество милостив ко мне, и я стараюсь быть полезным настолько, насколько позволяют мои скромные способности. Мона склоняет голову к плечу, разглядывая его с тем особенным выражением, какое бывает у людей, знающих чуть больше, чем говорят, и этот взгляд слишком уж напоминает взгляд госпожи гудзи — сразу видно, думает Казуха, кому ты подражаешь. — Признаться, я всегда восхищался людьми, способными видеть больше других, госпожа. Должно быть, это удивительный дар — знать то, что скрыто от простых смертных. — Дар? — она усмехается. — Можно и так назвать — а можно назвать проклятием, господин советник. Знать часто тяжелее, чем не знать. Я еще далеко не так хороша, как госпожа гудзи, я вижу пути, но не понимаю до конца, какой из них ведёт к свету, а какой в бездну. Вы уже выбрали свой путь — или ещё выбираете? Казуха хмурится, не понимая — эти жрицы с их вечными намёками и недосказанностями, от которых у нормальных людей начинается мигрень! Мона, впрочем, ответа от него и не ждет. — Знаете, я смотрю на вас иногда и думаю: как же ярко вы горите, господин Каэдехара, какой свет внутри вас, какая сила — жаль только, что свет этот — отражённый, и греет он не вас, а тех, кто рядом. Но… может быть, в этом и есть ваше предназначение — гореть для других? — Вы желаете мне сгореть, госпожа Мона? — уточняет он устало. — Я желаю вам выстоять, — отвечает она. — Выстоять под тенью солнца. Слова бессмысленны и одновременно полны смысла, и он не знает, что за ними стоит — предупреждение? Пророчество? Угроза? — Вы красиво говорите, но, боюсь, ваши поэтические метафоры не всегда доступны моему пониманию. — Всему свое время, — она улыбается снова. — Придет время — и поймете. А пока… удачи вам, господин советник, в ваших… делах. Она проходит мимо, и запах благовоний тянется за ней шлейфом. Казуха стоит неподвижно несколько долгих мгновений, провожая её взглядом, пока фигура не исчезает за поворотом, и только тогда позволяет себе выдохнуть. Убедившись, что дверь покоев заперта, он достает из тайника ключ, вертит в пальцах, рассматривая, как металл поблёскивает тусклым золотом, как тени ложатся на замысловатые выступы, и думает о том, что в этом ключе, может быть, заключена вся его жизнь теперь — в этой двери, за которой, возможно, нет ничего, кроме пыли и паутины, за которой, возможно, вся правда об этом месте. Пожалуйста, думает он, поднося ключ к губам и грея его дыханием, пожалуйста, я хочу знать, где кончается хотя бы одна нить. Ключ входит в скважину с тихим, почти неслышным щелчком — металл узнаёт металл, и Казуха толкает дверь, поддающуюся неожиданно легко. Внутри темнота, густая и тяжёлая, но через мгновение вспыхивает голубоватое свечение —грозовые кристаллы пульсируют ровным, мертвенным светом, выхватывая из мрака небольшую комнату. Стены ее также заставлены полками, но на полках не свитки уже, а толстые папки, перевязанные бечёвкой, а у дальней стены — узкий деревянный стол. Двадцать лет назад, пятнадцать, десять, — он тянется к одной из папок, развязывает узел, и пальцы дрожат, когда он видит заголовок на первом листе: «Протокол исполнения, год 15». Дальше — списки: бесконечные списки имен, выведенные каллиграфическим почерком, с датами рождения и смерти, с данными о происхождении, о местах, откуда их привезли. Казуха листает страницы, и сердце его замирает, когда он находит знакомые названия — Конда, Ясиори, Рито, — водит пальцем по строчкам, выискивая, выискивая, пока не натыкается на знакомые фамилии, и рядом с каждой пометка на полях, сделанная разными почерками, разными чернилами, в разное время: Завершено. Отобранные во дворец, те, кто не вернулся, те, чьи имена стирали, объявляя погибшими от болезней, в несчастных случаях, при нападениях кайраги. Завершено. Летопись смерти, подробная и аккуратная — кого приносили в жертву, когда, при каких обстоятельствах, какой был результат — засуха ли отступила, утих ли шторм, перестала ли трястись земля. Он меняет папки, перебирает листы с лихорадочной поспешностью, выискивая знакомые названия, знакомые имена. Страница за страницей, год за годом — те, кого он знал, те, с кем рос, те, кто когда-то смеялся на деревенских праздниках, кто давал ему яблоки, когда он был маленьким. Те, кто ушёл, когда ему было семь, и отец сказал: они теперь служат во дворце, это великая честь; кого забрали, когда ему исполнилось десять, и соседка плакала три дня, потому что её племянника увезли в столицу. Вот… Пальцы замирают. Фамилии, которые помнит с детства, лица, стёртые временем, но всё ещё живые в памяти, они здесь все — никто из них не вернулся, потому что возвращаться было некому, потому что всех их принесли в жертву чему-то, чему служит императрица, чему служит этот дворец, чему служит вся Иназума, не зная об этом. Но что это? Для чего это все? Объект 5. Энергетический выход стабильный. Жертва принята. Подписано: Её Величество императрица, гудзи Великого храма (неразборчиво). Последняя папка — всего несколько листов, Минато он находит без труда. Дата рядом — совсем недавняя, всего несколько недель назад, — и холодное «завершено». Казуха закрывает глаза и некоторое время пытается дышать ровно. Имя Дзиро всего несколькими строками выше: Завершено. Попытка побега, ликвидирован досрочно. Знала ли Мона, что его ждет, когда говорила с ним последний раз? Она знала, что Дзиро обречен, и ничего не сделала — или сделала, но ровно то, что должна была сделать? Он проводит пальцем по корешку следующей папки, подносит ближе к свету. Буквы расплываются перед глазами, он моргает несколько раз, чтобы сфокусироваться. Каждая новая находка ужаснее предыдущей. Человек, о котором мы говорили, проявляет излишнее любопытство. Его брат служит в комиссии Кандзё — возможно, через него он получил доступ к документам, не предназначенным для его глаз. Прошу указаний. Т. Откладывает письмо, берет следующее. Источник на Ватацуми подтверждает: недовольство растет. Если ее величество не примет мер, остров может вспыхнуть раньше, чем мы планировали. Резолюция: Отсрочить. Готовьте списки. Дальше — записки, подписанные «Ф», «С», «М»: проблемные слуги, ленивые слуги. Казуха сравнивает фамилии — большинство сходится со списками. Кто доносил на них? Месяц 9, день 5. Рапорт о состоянии. Объекты 12, 13, 14 — завершены. Пик нестабильности пройден. Следующее: Отмечается активность среди новоприбывших в этом году, рекомендую усилить наблюдение и провести показательную акцию для устрашения. Ожидаю указаний. Резолюция: Ждать. Слишком много сразу — привлечёт внимание. И. Затем — несколько писем в отдельной стопке. Ваше Величество, я понимаю ваше беспокойство, но не могу согласиться с методами. Больше не могу закрывать на это глаза. Прошу вас, найдите другой путь. М. Тонкий лист, исписанный острым почерком: Я получила твоё письмо, твои сомнения неуместны, ты знаешь цену. Он снова видел это. Твоё присутствие здесь необходимо до начала следующего цикла. Клятва не позволит тебе отступить. Молчать — твоя единственная привилегия. Казуха перечитывает письмо дважды, потом третий, пытаясь понять хоть что-то. Я знаю твое сердце, Мико, оно мягче моего, но оно принадлежит мне и этой земле. Не заставляй меня напоминать тебе об этом. Он берет следующее письмо — снова почерк Яэ Мико, теперь он уверен, что это она: плавные линии, чуть вытянутые иероглифы, каждый из них — маленькое произведение искусства. Я вижу это каждый раз, когда спускаюсь вниз. Я слышу их голоса даже во сне. Помни их всех. Казуха откладывает письма в сторону, закрывает лицо ладонями и сидит так, пока стук сердца в висках не стихает, пока дыхание не выравнивается, а мир вокруг снова не обретает очертания. Утром спросил, правда ли, что за стеной кто-то плачет, сказал, что голоса мешают спать. Он снова видел это сегодня — земля тряслась, храм горел, а в небе стояла женщина с глазами без дна. Я спросила, кто она. Он ответил: та, что забирает. Побледнел, начал задыхаться, пришлось дать снотворное. Не знаю, сколько еще это будет продолжаться. Он просто ребенок, а мы… Он находит записку, подсунутую между страниц — просто обрывок листка: Сегодня опять был дождь. Она сказала, что все будет хорошо. Я не хочу умирать. Мама, я не хочу умирать. Комкает листок, потом расправляет, разглаживает и кладет обратно в папку. Все вокруг — иррационально. Все это — ненастоящее, не может быть настоящим. Сколько власти тебе нужно??? Оборванное письмо: … твоей сестры. Эи, я думаю, если есть на свете справедливость, если есть хоть капля милосердия у тех, кто смотрит на нас сверху, — он заслуживает шанса. Он заслуживает узнать, что такое быть просто человеком. Я сделаю все, что в моих силах, даже если… Архонты, его тошнит. Докладная, месяц 8, день 12. Помещение кухни в последнее время напоминает растревоженный улей — поварята шныряют туда-сюда, роняя миски и расплёскивая бульоны, старший повар охрип, раздавая указания, но толку чуть, новенький, что прибыл с осенним отбором, отказывается чистить рыбу, заявляя, что это дело недостойное, вчера подрался с разносчиком воды, работать не может, да и остальные косятся, шепчутся по углам. Х. Казуха перебирает папки и листы дальше — руки двигаются сами, глаза скользят по страницам, и все это сливается в бесконечную белую полосу. Приказ Её Величества. Пятерых, означенных в списке под литерой «В», переместить до наступления темноты. Допрос излишен, решение принято. Записка на обрывке дорогой бумаги, пахнущая благовониями: Ты требуешь меня, зовешь, угрожаешь забытыми клятвами, но я помню каждую, я помню всё, что видела тогда. Он не предсказывает беду, он её впитывает, как сухая земля впитывает дождь, он — зеркало, в котором отражается то, что мы творим в темноте. Не пророчество, а приговор. Он больше не может это читать, закрывает папку, но пальцы не слушаются, и она выскальзывает, рассыпая листы — белые крылья, исписанные чернилами, ложатся у его ног, и он смотрит на них, неспособный пошевелиться. Как ты могла, думает он — белый шум, гулкое эхо чужих имен, чужих смертей, чужих жизней, принесенных в жертву чему-то, что он даже не может до конца понять, — как ты могла смотреть мне в глаза и улыбаться так спокойно? Он собирает папки, складывает их обратно на полки. Несколько листов оставляет себе. Думает: нужно уходить, нужно убираться отсюда поскорее, пока сам не попал в эти бездновы списки. Как он не попал в них до сих пор? Закрывает глаза, дышит — раз, два, три, четыре, пять, — пытаясь унять дрожь и заставить себя думать. Восемь, девять, десять. Открывает глаза. Комната плывет, голубоватый свет дрожит, тени шевелятся в углах, и кажется, что они тянутся к нему, эти тени, эти руки тех, кто лежит теперь в безымянных могилах, чьи имена стерты из памяти живых, но навсегда вписаны в эти проклятые списки. Надо идти, надо идти, надо… Он заставляет себя двинуться к двери, но что-то щелкает вдруг, переключается, и вместо ужаса приходит холодное любопытство, почти одержимость: если он уйдет сейчас, если не проверит все до конца, то никогда себе этого не простит, никогда не узнает, что еще скрывают эти стены, какие еще тайны хранит этот склеп. Он ведь уже здесь, он уже видел достаточно, чтобы никогда не стать прежним — какая разница, увидит ли еще немного? … группой заговорщиков была предпринята попытка государственного переворота. Цель: возведение на престол Её Высочества Эи, сестры действующей императрицы, мотивируя это… Далее — несколько строк тщательно замазаны тушью так, что невозможно прочесть ни слова. Заговорщикам удалось проникнуть во дворец, используя тайные ходы, и на короткое время захватить контроль над западным крылом и подходы к тронному залу. В ходе столкновения погибли… Снова замазано. … была объявлена в розыск по обвинению в государственной измене, подстрекательстве к мятежу и покушении на жизнь членов императорской семьи. Данный инцидент был назван «падением небесной сферы» по аналогии… — Падение небесной сферы, — повторяет Казуха шепотом. Где же слышал он это название ранее? Ах. Ну конечно — Скарамучча говорил о ней, о каком-то предателе Накамуре, о каком-то мече, и это было так давно, почему же он помнит до сих пор? Он тогда не знал, что это такое, не понимал, о чём речь — и вот теперь, спустя столько времени, судьба сама даёт ему ответ. Докладываю вашему величеству: волнения в столице достигли критической точки, заговорщики открыто призывают к свержению законной власти. Лидер движения, женщина, известная под именем Нингуан, пользуется поддержкой среди недовольных политикой вашего величества — как простолюдинов, так и некоторых представителей знати. Требуется немедленное вмешательство, если позволить этому движению разрастись, последствия могут быть катастрофическими. Казуха перебирает дальше. Имя Нингуан всплывает снова и снова: в донесениях, приказах о розыске, списках особо опасных преступников, в письмах и записках, перехваченных дворцовой стражей. Глава заговорщиков, идейная вдохновительница, организаторша сопротивления — и еще множество, множество слов, — Казуха перебирает бумаги, пытаясь найти больше, пытаясь понять, кем была эта женщина. В одном из писем, написанном явно кем-то из её сторонников, он читает: …она без страха смотрит им в глаза, говоря правду, и люди слушают её, как же загораются их глаза, как они начинают верить, если бы ты только видел это, ты бы понял, почему я готов умереть за неё, почему мы все готовы… Другое письмо, перехваченное императорской стражей, содержит план восстания — даты, места, имена. Казуха вчитывается, пытаясь запомнить, как это всё было организовано — как люди, рискуя жизнями, пытались что-то изменить. Докладываю: степень угрозы — критическая. Принятые меры — см. приложение. Большинство участников ликвидировано на месте или впоследствии. Н. скрылась, местонахождение неизвестно. Объявлена в розыск по всей территории Иназумы и за её пределами. Ох, думает Казуха с легким разочарованием. Конечно, он знал, что усилия этих людей не могли окончиться успехом — сейчас это лишь рассказы и легенды, а императрица правит как и раньше, — но почему же это осознание ощущается так горько? Ждет ли их тот же конец? Список лиц, подозреваемых в соучастии и пособничестве заговорщикам. 829 человек (убито при задержании), 138 человек (арестовано). Ещё письмо — оборванное, без начала и конца: …она была права в одном: если система прогнила изнутри, её нельзя починить — можно только сжечь дотла и построить новую. Я не знаю, правильно ли мы поступили тогда, поддержав её, я не знаю, правильно ли мы поступаем сейчас, поддерживая их, но тысячи мёртвых должны что-то значить. И если когда-нибудь кто-то завершит то, что она начала, значит, её смерть была не напрасна... Ниже он находит приказ — приказ, написанный на плотной бумаге с императорской печатью в углу: Именем Её Императорского Величества, повелительницы Иназумы, божественной властительницы вечности приказываю: леди Нингуан, обвиняемую в государственной измене, организации мятежа, покушении на жизнь членов императорской семьи и подстрекательстве к свержению законной власти, подвергнуть высшей мере наказания — казни через обезглавливание с последующим публичным выставлением тела для устрашения всех, кто посмеет посягнуть на устои государства. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Да будет так. Это похоже на сказку — историю вроде тех, что рассказывал на ночь отец, но конец у этой сказки печальный, она пропитана кровью и слезами, и Казуха надеется, что эта смелая и отчаянная женщина смогла скрыться, сбежать от когтей императорской власти. Следующее письмо он читает с удовольствием: Докладываю о провале операции по задержанию государственной преступницы Н., сумевшей покинуть территорию Иназумы. По полученным сведениям, побег был осуществлён при содействии капитана флота Южного Креста, известной под именем Бэйдоу. Её корабль «Алькор» находился в территориальных водах Иназумы под предлогом торговых переговоров, однако, судя по всему, истинной целью было ожидание сигнала от сообщников Н.… Да, думает Казуха со слабой улыбкой. Да, вот так. Улыбка, впрочем, сходит довольно быстро. Преследование продолжено силами императорского флота. «Алькор» был настигнут в нейтральных водах. Противник оказал ожесточённое сопротивление, потери с нашей стороны — семь кораблей, количество жертв уточняется. Флот Южного Креста потоплен вместе с командой, выживших нет. Осмелюсь доложить Вашему Величеству, что Н. не было на борту в момент сражения — капитан Бэйдоу, осознавая неизбежность гибели, использовала себя и свой корабль как приманку, чтобы выиграть время для беглянки. Местоположение Н. неизвестно. Докладываю также: капитан Бэйдоу известна своими связями с преступным миром Лиюэ и пренебрежительным отношением к законам других государств. Её флот неоднократно замечался в водах, не подконтрольных Иназуме, занимаясь, предположительно, контрабандой и пиратством. Мотивы её вмешательства неясны, однако не исключено, что она действовала по заказу или из личной симпатии к объекту. Ожидаю дальнейших указаний. Подписи нет — только инициал «К» в углу, дата и пометка красными чернилами: Продолжить поиски любой ценой! Казуха перечитывает докладную несколько раз — слово «Алькор» стучит в висках назойливо и требовательно, где-то он уже слышал его, давно, очень давно. Отец? Отец редко говорил о море. Может быть, кто-то из заезжих торговцев, может быть, старик, рассказывавший сказки детям у костра, может быть… Мысль ускользает, тает, не успев оформиться. Алькор — он повторяет шепотом, и оно кажется ему чужим и одновременно странно родным, как обрывок забытого сна. Листает дальше, пропуская какие-то бумаги, отчёты о поисках, списки предполагаемых сообщников, докладные о том, что Нингуан видели то в Ли Юэ, то снова в Иназуме, и все они помечены резолюциями «проверить» или «ложь», и вот наконец — тонкий листок с оборванными краями: Докладываю: объект Н. мертва. Огонь революции потушен, очаги сопротивления на Ватацуми и в других регионах подавлены или находятся под контролем. Лидеры движения либо уничтожены, либо в бегах, их дальнейшая судьба — вопрос времени. С почтительностью, главнокомандующий императорским флотом, Кудзё М. И внизу, поперёк текста, уверенной, не терпящей возражений линией: Убедитесь, что она мертва! Казуха закрывает папку. В горле у него сухо, в голове — пусто и наполнено одновременно. Нет, думает он с внезапной яростью, нет, не мертва — их дело не умерло, оно просто ждало своего часа, ждало тех, кто поднимет знамя, упавшее из ее рук. Она не мертва. Она никогда не будет мертва. Каждая ступенька даётся с трудом — ноги тяжелые, в голове гудит, пульс стучит где-то в висках, заглушая даже мысли. Господин Сугимото поднимает голову от свитка, протягивает руку за ключом, и Казуха отдаёт его, стараясь дышать ровно и спокойно, словно ничего не произошло, и он просто очередной раз провёл несколько часов в пыли и тишине, разбирая скучные отчёты. — Нашли то, что искали, господин советник? — голос библиотекаря звучит откуда-то издалека, смутно и гулко, и Казуха кивает, выдавливая из себя подобие улыбки, говорит что-то вежливое и пустое, выходит в коридор — он боится сейчас оказаться в одиночестве со всеми этими мыслями, но и перспектива разговора с кем-то вызывает тошноту. Как объяснить Харуто, где его брат? Как смотреть в лицо гудзи, что приедет совсем скоро? Как не думать при виде Скарамуччи, что творила его мать? Знает ли он, а если не знает — поверит ли, что выберет? Погрузившись в размышления, шаги за спиной он слышит слишком поздно — когда тени на стене множатся, он оборачивается, уже зная, что увидит. Четверо стражников — и впереди капитан дворцовой стражи с лицом, не выражающим ровным счётом ничего, кроме усталой обязанности делать то, что приказано. — Господин Каэдехара Казуха, именем его императорского высочества вы взяты под арест. Следуйте с нами без сопротивления.