Объединённые проклятием. Да наступит рассвет

      Гермиона проснулась от того, что услышала звук нарастающей сирены. Она резко села в кровати, и воспоминания обрушились на неё водопадом. Драко рядом не было.       — Гермиона, — услышала она его голос. — У нас получилось, осадок не выпал, зелье идеально гладкое, а его текстура такая, какая должна быть у зелья подобной категории. Осталось только законсервировать. Иди сюда, ты мне нужна.       «Ты мне нужна», — эта фраза развеяла сон, встряхнула её и вернула в реальность.       Всё, что случилось, не было сновидением. Она поднесла к лицу свою руку и провела по коже кончиком носа, она пахла горькими травами.       Гермиона встала и увидела на краю кровати свои скомканные белые трусы, как напоминание того, что случилось. Она спрятала лицо в ладони, а потом растëрла ими лицо и откинул назад волосы, взяла свои трусы, надела их, поправила платье и вышла к Драко, который склонился над котлом.       — Я знала, что всё получится, — робко сказала она, неуверенно улыбаясь.       — А я не был уверен до конца. Это была ещё одна попытка, и я ни на что не надеялся.       — Но это неправда. Ты боишься надежды, но ты надеялся, — сказала она и коснулась ладонью его плеча. — Ну что, приступим.       И тогда Драко повернулся к ней, улыбнулся, и его улыбка была тёплой, такой же, как и его тело, и Гермиона улыбнулась в ответ.

***

      — Вот и всё, — сказала Гермиона, опустив руку с волшебной палочкой. Шкаф закрылся, теперь в нём стояли колбы с новым зельем Малфоя.       На шкаф опустилась чёрная бархатная ткань, обнимая его и полностью защищая от света.       — Через тридцать минут нужно наложить чары тепла, зелье не должно охлаждаться, а ведь по ночам здесь становится холоднее. И ещё свет, он не должен проникать, нужно удвоить чары, — произнес он.       — Тут почти нет света, Драко, — всё с той же улыбкой заметила она.       — Нет, — сразу же обрубил он, и Гермиона поджала губы. — Я так долго к этому шёл, — произнёс он, на что она молчаливо кивнула. — Я полагаю, уже утро, — сказал он, — и мы можем позавтракать.       — Мне нужно в Министерство.       — Да, конечно, но ты совсем не спала.       — Всё же я немного поспала, — она снова почувствовала, как её щёки запылали краской. — Мне нужно идти.       — Я тебя провожу!       Она ничего на это не ответила. И они подошли к двери, которую он открыл, пропуская её вперёд. И вот Гермиону снова обнимала темнота. Он коснулся пальцами её ладони, но так и не взял её руку в свою. Они поднялись по ступенькам, дверь отворилась, и они оказались в большом просторном помещении.       Эльф поджидал их на выходе, словно знал, что они появятся с минуты на минуту.       — Кэйл, проводи мисс Грейнджер.       — Кэйл всё сделает. Хозяйка зовёт молодого господина в свои покои, она хочет его видеть немедленно.        Драко нахмурился. Гермиона увидела, как его взгляд становился ледяным, и была уверена, что если сейчас дотронется до его ладони, она снова будет холодной.       А в этот самый момент Драко вспомнил вчерашнюю новость: Люциус — мёртв.       — Мне нужно готовиться к трауру, — холодно ответил он, развернулся и стал подниматься по лестнице, а потом, коснувшись ладонью золотых перил, произнес:       — Спасибо за то, что помогла, за то, что не отказала, и за то, что была рядом, — сказал он и хлопнул ладонью по перилам, а Гермиона от этого звука сжала сильнее челюсть и зажмурилась, тогда как он продолжил подниматься.       — Кэйл не может ждать, — прохрипел эльф и одёрнул её за рукав платья.       — Да-да, — проговорила Гермиона и пошла за недовольным домовиком к выходу.

***

      — А ты слышала новость? — Гермиона услышала голос Рона, а потом он резко развернул её за плечо.       Рон был взбудоражен, отчего пальцами взъерошил свои и без того неопрятные волосы, и, нахмурившись, тряс газетой перед лицом Гермионы.       — Малфой умер.       Гермиона выдохнула ему в лицо.       — Я знаю! Он умер вчера.       — Верно, а ты уже читала газеты? А, ну, — начал Рон. — Ну поделом ему.       — Рон, — почти крикнула она и резко стукнула ему ладонью в грудь. — Что ты такое говоришь!       — Гермиона, ты чего? — непонимающе и с удивлением спросил он и нахмурился, а потом выпучил глаза и уставился на неё. — Ну это же Люциус. Он был такой мерзкий, — и Рон искривил губы, выражая свою неприязнь.       — Он мёртв, как ты только что и сказал, а о покойниках не говорят плохо. И потом смерть — это плохо, Рон, — громко сказала она, а потом развернулась и пошла прямо.       С ней здоровались, её приветствовали кивком и лёгким жестом, кому-то она отвечала на ходу, а кому-то лишь дежурной улыбкой. Гермиона спокойно уходила, оставляя Рона позади. А тот стоял и не понимал, почему же на него сегодня все орут. Гарри отреагировал и того хуже, он наорал на него и сказал, что нет разницы, каким был человек, если его уже нет. Впрочем, Гарри и Гермиона отреагировала почти одинаково. И Рон никак не мог понять почему.       «Это же Люциус, — подумал Рон. — Да поделом ему!», — подумал он и помотал головой, а потом свернул газету в рулон, хлопнул ею себе по ладони и пошёл в сторону камина.

***

      Прошло несколько недель с того времени, как Гермиона покинула Малфой-Мэнор. С тех пор она старалась не следить за новостями, но они сами настигали её. А заголовки газет пестрили кричащими названиями:       «Люциус Малфой мёртв»;       «Пожирателя смерти смерть настигла в холодный камере»;       «Возмездие существует! Люциус мёртв»;       «Конец эпохи Малфоев»;       Она не читала газет и не разговаривала на подобные темы, а занималась исключительно своей работой. Ей нужно было отключиться от собственных мыслей, ведь воспоминания не спрашивали разрешения и снова всплывали в её голове.       Гермиона знала, что делать, и поэтому нагружала себя работой до самой ночи, чтобы прийти домой и упасть, уснуть и проснуться, снова окунаясь в министерские будни.       Сегодня не было исключением. Она ушла с работы чуть ли не в сумерки и когда она ступила на порог собственного дома, за её спиной уже распростëрлась ночь.       — Гермиона, — окликнул кто-то её, и она обернулась.       Позади неё стояла Пенелопа. Высокая, с длинными светлыми волосами и в белом сарафане, она казалась видением в эту тёплую июльскую ночь.       — Привет, а я ждала тебя около часа.       — Прости, в последнее время я прихожу ближе к ночи, — сказала Гермиона и сделала шаг навстречу.       — Тогда я, наверное, пойду. Ты устала, увидимся в другой раз.       — Нет, что ты... Проходи, — сказала Гермиона и взмахнула рукой, приглашая и входя сама.       Пенелопа прошла за ней и беззвучно прикрыла дверь. Гермиона, остановившись, осмотрелась, будто бы вошла не в свой собственный дом, а в чей-то другой, незнакомый, и при том впервые.       — С тобой всё в порядке?       Она знала, что Пенелопа задаст именно этот вопрос. Они не виделись с того дня, как доставили Малфоя в родовое поместье, и она знала, что рано или поздно Пенелопа появится на пороге её дома и задаст этот вопрос. Гермиона закрыла глаза и, глубоко вдохнув, ответила.       — Я бы так не сказала, ну, что в моей жизни когда-либо что-то было в порядке, — произнесла она, и вдруг ладонь Пенелопы легла на её плечо.       — Может быть, чаю?       — Да, это я должна была предложить, но я никудышная хозяйка и...       — Не говори так! Ты просто устала, — сказала она, и вторая ладонь легла на плечо, и Пенелопа притянула её к себе, обхватывая ладонями и обнимая. — Моя мама говорила, что рассвет наступает всегда. Да, порой кажется, что ночь такая тёмная и беспросветная и никогда никогда не закончится. Так казалось и мне, особенно в детстве, но мама говорила, что рассвет придёт. Так будет всегда, и он действительно приходил, а потом я выросла. И ты знаешь, когда-то мне показалось, что война не закончится, и Волан-де-Морт никогда не проиграет — особенно когда ряды Пожирателей активно пополнялись, росли с каждым днём — но лишь показалось. И я продолжала ждать рассвет несмотря ни на что. И он наступил, Гермиона.       Гермиона стояла и слушала голос подруги. Пенелопа была единственная, с кем она говорила об этом. Когда война закончилась, все они пошли дальше, и многие хотели стереть воспоминания, никто не хотел испытывать ту боль, что таилась в глубине души. Никто не хотел вспоминать потери и лишения, и многие хотели дышать только свежим воздухом и не смотреть себе за спину, словно тень войны всё ещё была позади. А Пенелопа могла, и она могла, они приняли прошлое и пошли дальше. Потому что у каждой было что-то, что осталось навсегда. И это было не просто воспоминание. У Гермионы было проклятие Беллатрисы, а у Пенелопы смерть родителей, пытки, которые она перенесла, и шрамы, которые она прятала под своим белым сарафаном.       — Я принесла тебе зелье.       Гермиона открыла глаза и убрала ладони Пенелопы, развернулась, смотря в её удивительные голубые глаза. В этих глазах было столько искорок, как будто маленькие светлячки зажигали свои огоньки.       — Мне больше не снятся кошмары, и я не испытываю боли.       — Но так уже было, — сказала та, и Гермиона кивнула.       — Да, но не две недели. Совершенно ничего, никаких ощущений, кошмаров, боли, приступов паники — ничего. Я больше не чувствую шрам.       — Проклятие необратимо, и ты это знаешь, дорогая.       — Да, но... Пойдём пить чай, — сказала Гермиона и пошла в сторону кухни, а Пенелопа, немного постояв, проследовала за нею.

***

      Гермиона налила чай в фарфоровую белоснежную чашку, поставила чайник, села, положив ладони на столе, и подняла внимательный взгляд, встретившись всё с тем же сияющим голубым.       — Кое-что случилось. Ну, не совсем кое-что, даже больше, чем кое-что. Это... — она никак не могла подобрать слов.       Трудно было объяснить то, у чего не было никаких объяснений. Это уже случилось и это нельзя было изменить. Но проблема была в том, что Гермиона сама никак не могла привыкнуть к тому, что это произошло.       — У меня была близость, — сказала она, и слова были подобны фейерверку, внезапно взорвавшемуся прямо в этой комнате.       Но фейерверк окончился, а Пенелопа всё так же внимательно и с улыбкой продолжала смотрела ей в глаза.       Гермиона смутилась, ей хотелось встать, повернуться к ней спиной, ведь ей было неловко такое произносить, но, смотря в её сияющие глаза, она начала понемногу успокаиваться. Смущение отступало, и Гермиона не стесняясь выдохнула воздух, который всё это время держала, не давая себе возможности дышать       — Ты не чувствовала боль? — Пенелопа спросила это спокойно, словно перед ней сидела не подруга, которая только что призналась ей в чём-то сокровенном, а её пациент.        — Нет, я... Я чувствовала, но это была, вероятно, естественная боль. Эти ощущения были другие. А ещё я не чувствовала шрам, словно его не было. Боли не было ни ночью, ни утром, и потом тоже не было, как и кошмаров.       — Проклятие необратимо, возможно, оно уснуло, и поэтому нужно провести обследования.       — Это был Малфой, — выпалила Гермиона и увидела, как Пенелопа нахмурилась, но лишь на секунду, а потом привычная улыбка украсила её лучезарное лицо.       — Это неожиданно.       — Я знаю, и до сих пор не понимаю, как это произошло, ну, я знаю как, но... Это было...       — Вы вместе? — перебила она сбивчивую речь Гермионы.       — Мы? Нет. — Гермиона хотела вдохнуть, потому что воздуха снова не хватало, но почувствовала, как воздух набирается и скапливается в грудине и начинает будто бы раздуваться, становилось тяжело дышать. Она выдохнула и опустила плечи. — Мы не вместе, да и нет никакого мы. Всё не совсем так.       — Мне стоит волноваться?       Гермиона вгляделась в лицо подруги, с исчезнувшей улыбкой и беспокойством в глазах, и в эту же секунду поняла, о чём она говорит.       — Нет, что ты! Это всё было по моему согласию и я... Мы хорошо расстались. Мне даже показалось, что он... Это, наверное, всё уже не важно. Я помогла ему, а он сказал мне спасибо. Наверное, он мне тоже помог. Он хотел помочь.       Гермиона увидела, что Пенелопа улыбнулась сразу после её слов.       — И даже не говори ничего, — сразу предупредила Гермиона, нахмурившись.       — Я ничего и не произнесла, всё, что сказано, сказано тобой. Я лишь слушаю и спрашиваю, чтобы понять. Не волнуйся так.       — Он сказал, что проклятие не распространяется на него. Он предположил это, а потом...       — Значит, ты ему рассказала.       — Мы обменялись тайнами.       — Гермиона, это доверие, иногда оно приходит из ниоткуда, возникает, и мы открываемся, и это дороже золота. Так что же не так?       — Я не знаю. Когда я уходила, он сказал спасибо. Спасибо за всё, и я не знаю, как это расценивать. Больше я его не видела. Я боюсь. Ну вот что я скажу: привет, а давай повторим!       — А ты хочешь повторить?       Гермиона встала, и её резкое движение повлекло за собой падение стула, от этого звука она вздрогнула.       — Успокойся, магия, она умнее, чем мы думаем, иначе волшебники просто бы не выжили. Она узнает своих и магия, что живёт в тебе, чёрная магия, вероятно, узнала его, и да, так бывает.       — Ты не говорила, что так бывает, — с горечью и грустью проговорила Гермиона, продолжая хмуриться, а потом посмотрела на упавший стул и вздохнула.       — Я не могу знать всего. Проклятие необратимо и оно в твоей крови. Ты же всё знаешь. Но кто же знал, что Малфой окажется панацеей? Гермиона, но это не значит, что ты должна связывать жизнь с кем-то из родственников Беллы.       — Тогда я проведу свою жизнь в полном одиночестве.       — Мы будем искать выход.       — Но...       — И всë-таки есть но?       Гермиона кивнула, а Пенелопа взяла чашку и сделала глоток, зажмурившись.       — Твой чай всегда такой летний, сочетание фруктов и ягод даëт неповторимый вкус. И у тебя никогда не бывает ничего просто. Даже чай. Зелёный чай. Ты словно ликвидируешь любую горечь, добавляя сладость или кислоту. Ведь ничего бы не случилось, — сказала Пенелопа и поставила чашку на стол, — если бы ты этого не захотела. Это был порыв, а Гермиона Грейнджер не прыгает с высоты просто так.       Гермиона продолжала хмуриться и смотреть, как Пенелопа снова подняла чашку и пригубила чай. Было в ней какое-то умиротворение, и как бы она хотела точно так же сесть и выпить чай, снова почувствовать вкус яблока, оттенок малины и ежевики и лёгкую горечь зелёного чая, остающуюся на кончике языка. Как бы она хотела... но сейчас это было невозможно, словно она потеряла вкус и не только к чаю, а ко всему, что окружало её, кроме одного...       — Как он? — тихо спросила Гермиона, и Пенелопа снова поставила чашку и снова улыбнулась, так, словно ждала этого вопроса.       — Уже лучше, через несколько дней я сниму бинты. Его рука повреждена и изменения необратимы. Ямские чешуйки — неизлечимая болезнь, и ни одно зелье не сможет ликвидировать повреждения, но это лишь дефект кожи. Теперь ему нельзя находиться на солнце без специальных бинтов.       Гермиона кивнула.       — А магия?       — А магия вернётся, но на это нужно время. Показатели начинают колебаться и был всплеск, и казалось, что она просыпается, но что-то пошло не так. Гермиона, может, это связано с...       — Я так не думаю, — она поспешила ответить и перебила Пенелопу, из-за чего закусила губу, снова нахмурившись.       Гермиону переполняли чувства, которые, казалось, вот-вот разольются и ей хотелось заплакать, но в то же время в этот же момент ей захотелось оказаться в мэноре и посмотреть ему в глаза, спросить, что между ними происходит и что теперь делать со всем этим.       — Может быть, тебе его навестить? — вдруг предложила Пенелопа, на что Гермиона нахмурилась ещё больше. Она хотела сказать, что это бессмысленно, хоть что-то внутри уже было радо этому предложению, но Гермиона ничего не сказала и покачала головой.       — Но между вами уже всё произошло. Я думаю, что вам стоит поговорить, а потом ты можешь прийти под предлогом, узнать о его самочувствии.       — Он знает, что мы с тобой общаемся. Ты могла бы мне рассказать и поэтому он...       — Не нужно думать, что он знает или думает. Если хочешь, наведайся к нему. Сядь, и попей чаю, — сказала Пенелопа, снова поднесла чашку к губам, вдыхая аромат фруктового чая, и улыбнулась.       Гермиона подняла стул, села и снова сложила ладони на столе.       — Ну, а как твои дела? — спросила она и дождалась, пока Пенелопа, допив чай, поставит кружку.       — У меня всё хорошо.       — А как Дэвид?       — О, а ты знаешь, мы с ним расстались.       — Но между вами было столько общего, — она не скрывала своего удивление, и любопытство начинало стирать хмурое выражение с лица.       — Это было поверхностно. Ты знаешь, связаться с целителем оказалось слишком странным, да, от него пахнет травами и...       — И от тебя тоже, — заметила Гермиона.       — Да, и в этом странность. Но дело в том, что мы всё-таки оказались разными и между нами только общая профессия и ничего больше.       — Ты обязательно встретишь своего человека.       Пенелопа улыбнулась.       — Это уже случилось.       — Я тебя поздравляю, — Гермиона хотела задать вопрос, что сразу просился наружу, но подумала, что Пенелопа скажет сама, если захочет.       — Мы встретились с ним случайно, и, я не знаю, это было как долгожданный дождь в засуху. Его взгляд, улыбка, наш разговор ни о чём, а потом мы встретились снова и... Между нами будто бы и нет ничего общего, но в то же время мы так похожи. Мы одинаково думаем и чувствуем. Я не знаю, как это объяснить.       — Это любовь, — сказала Гермиона и впервые за вечер улыбнулась. Она видела, что Пенелопа словно искрится, и это было удивительное наблюдение, которое заставляло её сердце трепетно биться.       Слово «любовь» разливалось теплом в её груди.       «Наверное, именно так выглядит счастье».       — Это Оливер Вуд, — вдруг сказала Пенелопа, и лицо Гермионы неожиданно стало серьёзным, она не скрывала своего удивления.       — Вы же с ним вместе учились.       — Да, — засмеялась Пенелопа. — И что, в своего однокурсника нельзя влюбиться? Ты же строила отношения с Уизли.       — Это другое.       — Почему? — рассмеялась Пенелопа. — Вы были лучшими друзьями, как подружки, а потом вы чем-то стали большим.       — У нас с ним ничего не сложилось, если ты не заметила.       — Но это из-за проклятия.       — Не только. Нет, всегда было что-то другое, всегда что-то было не так. Пенелопа, проклятие лишь разъединило нас, как отрезало. Теперь я благодарна этому.       — Потому что ты встретила Драко?       Гермиона нахмурилась.       — Драко был всегда.        — Так же, как и Оливер.        — Это другое, — в голосе появилось возмущение.       — Это то же самое, — сказала Пенелопа и улыбнулась, заставляя Гермиону громко выдохнуть и неловко улыбнуться в ответ.       Гермиона смотрела ей в глаза несколько минут.       — Может быть, ещё чая? — спросила Пенелопа, выведя её этим вопросом из оцепенения.       — Да, подожди несколько минут, — сказала она и встала.       — Ты забыла его.       Гермиона повернулась, и, увидев, как Пенелопа указывает пальцем на белоснежный чайник, кивнула. Подойдя к столу, взяла его и, обхватив его ладонями, снова посмотрела в глаза Пенелопе.       — Вы с Оливером были однокурсниками, но вы не были врагами.       — А разве Драко был твоим врагом?       — Он определённо им был. А ещё он был сыном Пожирателя, и на другом факультете с другой идеологией, и он ненавидел таких как я — маглорождённых.       — Да, он был воспитан по-другому, наверное, правильно сказать, что он был другой. Но, может, он хотел быть таким же, как его отец? Хотеть быть таким же и быть таким же это разные вещи, Гермиона. Тогда скажи, а сейчас ты видишь настоящего Драко? Ведь война обдирает кожу.       — А ещё она разрушает душу.       — Но твоя душа целая, а его?       Гермиона кивнула, продолжая обхватывать чайник, принимая его остаточное тепло.       — Мне кажется я её почувствовала.       — Ну, тогда, Гермиона, тебе нужно его навестить, — и это было последнее, что сказала Пенелопа о Малфое за этот вечер.       Они пили чай, рассказывали смешные истории, обсуждали погоду и новые магические изобретения и больше ни слова о Малфое, о котором Гермиона не переставала думать ни минуту.