Пригреть змею у сердца

      Ранее пробуждение не было для Оминиса чем-то необычным. Он лежал в тепле постели, обнимая подушку, и наслаждался остатками дрёмы, плавающими в голове. Кажется сон был приятный. Он попытался вспомнить, что же ему снилось.       Чьё-то дыхание — сбитое, быстрое, вторит неспокойному биению сердца. Разгорячённая и сладко пахнущая кожа; жилка, что билась на шее, источала чарующий и тёплый аромат.       Оминис не до конца понимал, что же его мозг рисует в этом сне, повернулся и попытался лечь на живот и удивлённо понял, что сделать это непросто. Понятно, что утренняя эрекция — это обыденность для парня его возраста, но сейчас она ощущалась особенно сильно. Он в недоумении приподнялся, тряхнул головой и поплёлся в душ, радуясь, что сейчас ещё раннее утро и остальные спят.       В гостиной перед завтраком его встретил Себастьян. Сегодня были сдвоенные Зелья, и они могли заняться их факультативом с Шарпом. После смерти Руквуда проклятие Анны хоть и не рассеялось, но явно начало слабеть, и, просидев несколько месяцев над книгами, друзьям удалось найти упоминания зелий, которые могли поддержать Анну, придали бы ей сил, пока проклятие слабело. Это были сложные рецепты с довольно редкими компонентами.       После долгих уговоров, рассказов и, что скрывать, беспрестанного давления на жалость, в чём Себастьян натренировался в прошлом году, Шарп согласился дать им индивидуальный проект по зелью Поддержания Сил. Как он пригрозил, это не значило, что они освобождены от основной программы, и теперь у них будет двойная нагрузка.       Селлоу был готов на всё: сидеть над зельем без сна, бесконечно контролировать, помешивать, ходить в Запретный лес за редкими ингредиентами, чего стоили только жвалы паука Матриарха, которые надо было добавлять каждое полнолуние в определённое время. Оминис с его необычайно тонким обонянием всегда безошибочно определял состояние зелья и время, когда стоит переходить на следующий этап. Сегодня вечером им следовало добавить несколько компонентов, а перед этим необходимо взять новую прядь волос с головы Анны. Зелье каждый месяц обновлялось, и чтобы оно продолжало работать, нужно добавлять определённые ингредиенты в строго отведённое время каждый лунный цикл. Ошибка в одном цикле — и вся проделанная работа пойдёт насмарку.       Анна по-прежнему не хотела даже разговаривать с братом и слушать уговоры попробовать зелье. У Оминиса впустую ушло несколько недель, а на помощь пришла Андромеда — Анна прислушивалась к её словам. Добравшись с помощью летучего пламени до Фелдкрофта, Оминис по знакомой дороге прошёл до дома Селлоу и постучал в дверь. Через полминуты он услышал бодрые шаги по лестнице, и дверь отворилась.       — Оминис! Я ужасно рада тебя видеть! Проходи же скорее! — Анна гостеприимно распахнула дверь и проводила в дом.       За последние несколько месяцев она почти стала прежней Анной: глаза снова заблестели, изнурённый вид пропал, мышцы потихоньку наливались силой, только глубокие тёмные синяки под глазами всё не уходили и кожа была пугающе бледной.       Следующим летом, когда боль от поступка Себастьяна станет чуть меньше, кто знает, может, они даже начнут общаться.       — Я тоже очень рад тебе. Новый учебный год — и снова без тебя. Это всё неправильно. Надеюсь, к моему последнему году ты вернёшься в школу. — Говоря с ней, Оминис прошёл и сел на своё обычное место, сложил руки на стол и улыбнулся.       — Знаешь, полгода назад я думала, что это невозможно, этой весной я считала, что моя жизнь разбита, а сейчас… может, всё действительно наладится, насколько это возможно. — Девушка поставила на стол чашки и налила в них чай, пододвинула к гостю вазочку с конфетами и начала расспрашивать о школе. — Расскажи мне решительно все и про всех! Имельда, наверное, сошла с ума от радости, что квиддич вернули в этом году?       Так было каждый раз: они разговаривали, обсуждали однокурсников, преподавателей, Оминис бережно собирал для неё забавные слухи и смешные истории, но одной темы они никогда не касались. Имя Себастьяна было под запретом.       Анна знала, что он раскаялся, отрёкся от любой Тёмной магии и её изысканий. Поклялся больше ни при каких обстоятельствах не использовать Непростительные заклятия и готов был покорно терпеть, казалось, вечность, пока сестра его простит. И он действительно раскаялся.       Через месяц после смерти дяди Оминис нашёл вдрызг пьяного друга вечером около гостиной и они заговорили, впервые за месяц. Себастьян ужасно сожалел, винил себя в смерти сильнее, чем кто-либо мог это сделать. Самым чудовищным для него было то, что его сестра была проклята Тёмной магией, его изыскания в ней чуть не лишили его друзей и в конце всего он своими руками убил собственного дядю. Он действительно понял, что эта магия опасна, она разрушает жизнь мага, жизни его близких людей.       Оминис был рад, что его друг понял это, но его печалила цена этого знания. Его собственная жизнь была изуродована этой магией, и ему было безумно больно, что и жизнь его лучшего друга — тоже. Хоть эта ситуация и причиняла боль, но позволила им сблизиться еще больше, чем раньше.       Проболтав с Анной несколько часов, Оминис взял прядь её волос, попрощался и вернулся обратно в Хогвартс.       ***       Андромеде до сих пор было странно праздно ходить по замку. По сравнению с прошлым годом учебная нагрузка была просто смешной, время для добычи компонентов, с которыми она помогала друзьям, занимало у неё пару вечеров в неделю. Себастьян много времени проводил за зельем, а Оминис сегодня куда-то пропал. Огромное количество свободного времени привело к тому, что она начала экспериментировать с древней магией. Ей не давало покоя, что она может только разрушать с её помощью. Если Хогвартс был построен с использованием древней магии, она может найти способ ею созидать.       Портреты теперь молчали, и это было обидно. Всё, что они хотели от нее, — чтобы она стала хранителем, но ни слова о том, как использовать её магию. Они научили разрушать каменных стражей, взаимодействовать с пространством и… все. В Выручай-комнате она училась заново взаимодействовать с силой внутри себя, ей помогли в этом обрывочные советы Бакара, который упомянул медитационные состояния для контроля магии. Ей повезло, и очень глубоко в Запретной секции она смогла найти труды по магической медитации на хинди. Только Пивзу было известно, чего ей это стоило. Сколько нервов, времени и везения она потратила на то, чтобы добыть эту книгу. Проще было стащить её из кабинета директора.       Сейчас она сидела и пыталась нащупать серебряные нити, проходящие сквозь её тело, прохладные и спокойные. Но вместо этого раз за разом возвращалась к их дуэли с Оминисом в крипте. Они были шестикурсниками, и невинные держания за ручку уже не так сильно волновали её сердце, но в тот раз… В тот раз это действительно было волнующе, потому что Оминис, их Оминис, привыкший к ним Оминис никогда никого не касался, если это было возможно.       Он избегал толп людей, не потому что чурался, а чтобы его ненароком не толкнули плечом; чтобы не пришлось ни на кого натолкнуться, не получить случайное касание рукой. Она не знала, что за этим стоит, но он ненавидел, когда его трогали.       Да, скованная, она, скорее всего, завалилась бы на пол. Но не разбилась бы, он должен был точно это знать. Не было реальной угрозы, чтобы держать её. Эта мысль крутилась в голове и не давала сосредоточиться на медитации. Она была сильнее его, быстрее его, она прошла больше боёв. К чёрту Мракса, сейчас она должна сконцентрироваться.       Магия была внутри неё, протекала сквозь неё, щекотала кончики пальцев — и больше ничего. Никакого иного выхода, кроме тех нескольких вспышек во время боя с троллями. Что делать, как взаимодействовать? Можно бесконечно сосредотачиваться и медитировать, но что дальше?       Конечно, это помогало. С тех пор как она завела эту привычку, все её взаимоотношение с магией стало меняться: заклинания получались сильными, били точно в цель, она стала много тренироваться в невербальной магии, у неё получались простые заклинания, и она подумывала обратиться к профессору Гекат за помощью. Тем более после того, что произошло в хранилище, едва ли кто-то из преподавателей отказал бы ей в помощи. Жаль, они не могли так же легко помочь с древней магией, с тоской подумала Андромеда.       Выручай-комната медленно погружалась в сумерки, солнце садилось, и свет уходил из огромного стеклянного купола сверху. Зажигать свет не хотелось. В отделении на столах варились в самопомешивающихся котлах её боевые зелья, теперь, скорее по привычке, чем из надобности; подрастал новый урожай жующей капусты, всё было спокойно и привычно. Но что-то было не так, что-то она забыла.       — Твою мать, зелье! — выкрикнула она в сердцах и бросилась из комнаты. Сегодня третьи лунные сутки, и в зелье, восстанавливающее силы, необходимо добавлять ингредиенты. Оминис, скорее всего, сегодня отправился к Анне, выходит, жвалы паука были на ней. Самка Матриарх должна быть не старше семи и не младше пяти лет, вступившая в полную силу, а значит, чертовки ядовитая и злая.       Андромеда выбежала в ближайший выход, вскочила на метлу и полетела в сторону Запретного леса. Это был самый простой и быстрый способ найти логово этих тварей. Хорошо, что хоть козявки тролля сегодня не надо было собирать, иначе она бы не управилась до темноты.       Запретный лес встретил её, как всегда, полумраком и чувством опасности. Медленно подвигаясь на метле под дезиллюминационными чарами, она была слишком занята высматриванием паучьего логова и не заметила, как пересекла чей-то защитно-предупреждающий барьер. Сторожевые чары сработали, и из кустов в неё полетел разряд парализующего заклинания. Чёрт!       Остатки браконьеров всё ещё бродили по этим местам, ими не занимались так активно, как бандами гоблинов, и в Запретном лесу они чувствовали себя в относительном спокойствии. Ублюдки, сколько невинных тварей погибло от их рук, подумала она. А от её собственных? Есть ли разница в убийстве паука и лунтелёнка? Или если зверёк милый — это жестокость, а если нет, то нормально? Хотя лунтелята, по сравнению с теми же пауками, не уничтожали целые деревни, если их популяция вырастала.       Опять эти драные моральные дилеммы. Она дико от них устала ещё в прошлом году, когда сражалась с гоблинами. Да, чаще всего она использовала Петрификус и просто обезвреживала целые лагеря, но иногда всё же вступала в схватки с ними. Пусть никогда и не используя запрещённые заклинания, она догадывалась, что не все пережили эти встречи.       Андромеда тряхнула головой. Слишком много думает, сейчас надо бы разобраться с браконьерами. Всего двое или трое, времени не так много, нужно закончить это быстро. Они действовали в лоб, приняв её за обычную студентку. Оглушить и выкинуть подальше от Запретного леса, чтобы неповадно было соваться к ним. Убийство или увечья ученицы могли повлечь за собой более серьёзные последствия от властей, чем десяток шкур бедных зверушек.       — Протего, Ступефай, Глациус, Диффиндо, Акцио палочка. — Всё было привычно.       Обменявшись полдесятком комбинаций, она осталось единственной стоящей на поляне. Отлевитировав браконьеров в одну кучку, она подвесила над ними специальную метку, видную только констеблю Сингер. Это была их договоренность.       Женщине пришлось не по вкусу, что школьница вечно оказывается под огнём преступников, но и помешать она была не в силах, и они договорились, если кто-то из преступников нападёт на Андромеду, она вешает метку, по которой шериф находит их и потом уже действует в рамках закона в соответствии с тяжестью их преступлений. Компромисс, да, но он помогал хоть как-то сокращать количество преступных шаек в этой местности.       Накинув на браконьеров чары, отводящие диких зверей, она вновь села на метлу и последовала уже по намеченному следу к логову акромантулов.       ***       После визита в Фелдкрофт Оминис предпочёл перенестись недалеко от Хогвартса. День подходил к концу, и последние лучи закатного солнца приятно скользили по лицу. Он сел на лавочку недалеко от озера и наслаждался этими уходящими прикосновениями солнца. Эти касания были немногим, что доставляло ему удовольствие. Шёлковая одежда, лучи солнца или мягкие капли дождя — это то, что могло касаться его кожи и не вызывать дрожь. Чудовищная смесь тактильного голода и безумной тошноты от человеческих прикосновений. Незнакомые воспринимали его нежелание контакта как брезгливость чистокровного, менее чувствительные люди — как придурь богатого пижона, близкие… смотрели на него с плескающейся в глазах болью.       Один раз, на третьем курсе, когда он только начал общаться с Себастьяном, его чуть не сбил пролетающий мимо студент на метле, и Себ поймал и попытался удержать его от падения. В следующую секунду он отлетел в стену, припечатанный невербальным заклинанием. Он сломал руку и попал в больничное крыло. Оминис не приходил к нему три дня, а на четвёртый появился у входа в лазарет с таким бледным лицом, что Себастьян сам испугался за него. Его друг извинялся без остановки несколько минут, от его обычного спокойствия не было и следа, он был в панике. Извинялся за то, что оттолкнул его, за сломанную руку, за то, что тот попал из-за него в лазарет, и в конце полусвязно лепетал извинения, что так долго не приходил навестить. Себастьяну пришлось рявкнуть на него пару раз, чтобы хоть как-то остановить этот поток извинений и самобичевания.       С этого началась их настоящая дружба. Оминис очень обтекаемо объяснил причины своей столь острой реакции, а Себастьян не стал расспрашивать о настолько болезненной теме, но с того дня начал смотреть и думать. Ему очень не хотелось впредь быть источником неудобств для друга, и он старался понять, что именно выступает триггером.       Понятно, что прямое прикосновение, но для слепого это один из способов познания мира. Это и было загадкой. До одного вечера, когда Соломон напился и, услышав от близнецов фамилию их нового друга, не выплюнул короткую тираду о чистокровных извращенцах, что так берегут свою кровь, что занимаются мужеложеством. У Себастьяна в голове словно защёлкал механизм, получивший последнюю деталь, без которой он не работал. Он вспомнил всё, что Мракс говорил о своей семье и о чём умалчивал. Чудовищная догадка выбила дыхание и зашумела кровью ярости в голове. А вокруг продолжался простой вечер: Анна, занимающаяся с книгами, дядя, побредший в свою комнату, — мир жил дальше.       Оминис не знал о догадках друга, но что-то изменилось. Для Себастьяна стало теперь нормой отгораживать друга от нежелательных прикосновений в классе, в гостиной, за обедом. Это стало естественным, простым, и тем, о чём не надо было просить и про что не надо было говорить. Разве что этот случай в крипте… Оминис не дал упасть Миди. Себастьяна он бы повалял по полу без зазрения совести, что часто делал, если тот зазевается в дуэли, но тут сжалился над ней.       Пока зелье медленно кипело, Себастьян размышлял об этом. Он мог быть сколь угодно безумен или одержим своими идеями на первый взгляд, но он был умён и всегда-всегда анализировал то, что происходит вокруг, умел замечать странности, благодаря этому он смог осилить труды самого Салазара Слизерина, и, он горько усмехнулся внутри, похерить свою жизнь и жизнь близких. У медали две стороны.       Возможно, дело было в том, что Андромеда девушка, а возможно, Оминис привык к ней после всего дерьма, что свалилось на них и на неё в частности в прошлом году. Неудивительно, что она могла вызывать чувство потребности защитить её. Даже несмотря на то, что могла навалять им с завязанными руками и, как догадывался Себ, возможно, даже без палочки. Нужно будет понаблюдать за другом, возможно, исцеление можно ждать от какой-нибудь милой сокурсницы, доброй и безопасной. Хм, подыскать, может, ему кого-то с Хаффлпаффа?       Дверь в соседнем помещении открылась, и Себ уловил размеренные и тихие шаги Оминиса. Тот вошёл в небольшую комнату, которая служила прибежищем их факультатива по зельям.       — Привет, ты, как всегда, точно ко времени, — Себастьян даже не повернулся на звук шагов. — Как, как она? — Голос дрожал, иногда ему было больно даже называть сестру по имени. — Ей лучше, ты заметил улучшения? — Он всё так же стоит спиной к Оминису, тот не может различать этого, но плечи его окаменели, он чуть ссутулился, руки больше не помешивали зелье. Себастьян не мог бороться с надеждой, что однажды Оминис вернётся и скажет, что она спрашивала про брата, что упомянула его имя.       — Привет, ей явно лучше. — Оминис подошёл и положил руку на плечо друга, побуждая того расслабиться. — Приступов не было уже сорок дней, судя по всему, она нарастила немного мышечной массы, сон стабильный. К ней возвращается живость голоса и интерес к жизни. Сегодня почти два часа заставляла меня рассказывать сплетни этого учебного года, — он слегка улыбнулся.       — А она… спрашивала обо мне? — спросил Себастьян осторожно, словно его надежда — это пламя свечи под холодным зимним ветром, неизвестно благодаря чему, но ещё жива.       — Сегодня нет, — ещё одно ободряющее сжатие плеча. — Вы связаны уже с рождения, ты — самый близкий человек для неё, я уверен, что лёд потихоньку тает. Я думаю, она уже скучает в глубине души. — Он не стал добавлять, что, скорее всего, ещё и винит себя за это, но не всё сразу, для таких ран нужно время, а его они для неё смогли выиграть.       — Оминис.       — М-м-м?       — Ты меня трогаешь? — в голосе веселье и удивление.       — Себ, ты сейчас больше грустный щенок, нежели человек, — с ухмылкой ответил тот, — а против собак я ничего не имею.       Себастьян облегчённо рассмеялся. Странно быть человеком, чувствовать одновременно и тоску, и радость, разные люди, разные чувства, и он испытывал их одновременно, и это странным образом приносило спокойствие.       Оминис достал из внутреннего кармана платок с завёрнутой в него прядью русых волос и передал его Себастьяну. Тот аккуратно положил их на столик рядом с ингредиентами.       — Ом, — несмело начал он, — ей всего хватает? — Голос очень тихий.       — Не волнуйся, она ни в чём не нуждается, — так же тихо ответил друг.       Ещё тише.       — Спасибо.       Себастьян знал, что небольшого наследства не хватило бы на содержание дома и жизни Анны. Он подрабатывал как мог в Хогсмите, варил зелья на заказ, но знал, что этого было мало. А потом увидел, как Оминис незаметно посылает деньги на их семейный счёт, попытался устроить скандал и разыграть оскорблённую гордость, на что получил очень жёсткий ответ, что гордость свою он может засунуть себе в задницу и что Оминис делает это для Анны, а не для него. Он не сказал вслух, что это приходится делать из-за помешательства Селлоу в прошлом году, но они оба это знали, и по Себастьяну это било в два раза сильнее.       И ещё Оминис не сказал ему, что поступления на их семейный счёт не сходились и что в результате он догадался, что и Андромеда занимается тем же, чем и он. Часть денег, что она находила в своих бесконечных вылазках в прошлом году, она положила на счёт близнецов.       — Златоглазки готовы и настояны, сок корня готов, вода из озера, мухожмыры, усы дикой дворняги есть, остались только жвалы Матриарха, значит, ждём Миди.       Они остались в тишине комнаты. Себастьян тщательно готовил ингредиенты, Оминис, проверив зелье на запах, удовлетворённо кивнул и сел на диванчик в углу, достал книгу и собрался было почитать, как улыбнулся, глядя в никуда.       — А вот и жвалы.       Через минуту в комнату влетела Шторм, и сделала это так, чтобы оправдать свою фамилию. Её мантия взметнулась, а рука схватилась за косяк чтобы затормозить.       — Чёрт, чёрт, чёрт, я же успела? — с надеждой спросила она.       — Если бы ты не успела, я бы уже встречал тебя перед входом в замок, чтобы распять на самой высокой башне, — повернулся к ней Селлоу, — спасибо, что мне не придётся этого делать.       — Себастьян, душка ты, я головой своей рискую, залезая пауку в пасть, браконьеров успокаиваю, и вот моя благодарность? — Она всё же немного покраснела. Все они знали, что на следующую стадию зелья у них были сутки, но оно было настолько важно для них, что к началу этих суток они всегда приносили готовые свежие ингредиенты. Отдав ингредиент для подготовки, она прошла к диванчику, на котором сидел Оминис. Это было теперь их традицией — быть вместе в моменты работы над зельем. Себастьян занимался основным процессом, они же сидели и читали, делали уроки или просто дремали.       — Что у тебя там за стычка с браконьерами? — спросил Оминис, когда она села рядом.       — Ничего действительно серьёзного, на троих они знали четыре заклинания, и одно из них было Люмос. Если бы они не встретили меня, то до них бы добралась Поппи.       Оминис удивлённо приподнял бровь. В этом году она рассудила, что спасать животных можно бесконечно, но нужно решать проблему с другой стороны, и сочла проблемой само существование браконьеров. Написала тонну писем в Министерство, достала констебля, его заместителя и всех, до кого смогла дотянуться, и теперь как бешеная мантикора помогает загонять браконьеров. Как она говорит, загонять точно так же, как они загоняли бедных зверюшек.       — Ещё в прошлом году она молча страдала и заламывала руки, а теперь стала настоящим охотником, ты серьёзно на неё повлияла, Шторм, — он смотрел перед собой, разговаривая с ней, и криво улыбался уголком рта.       — Ага, но это не я научила её десятку связывающих заклинаний, — иронию в голосе было сложно пропустить. — Кстати, буквально десяток. Оминис, откуда столько знаний именно о связывании? Тайный фетиш?       Он продолжал смотреть в пространство и криво улыбаться.       — Если ты меня попросишь, я и не такому тебя научу.       — Всё эти ваши аристократические грязные штучки, увольте и отстаньте от бедной девушки из провинции. — Она картинно закинула голову и прислонила ко лбу тыльную сторону кисти.       Раздался смех Селлоу.       — Оминис, не ведись, эта бедная провинциалка крутит половиной шестого курса как котятами, четвертью седьмого и бесконечной армией помладше. Если ты покажешь ей эти заклинания, старосты задолбаются собирать связанных и брошенных воздыхателей по коридорам.       — Я совершенно не виновата, что этим остолопам нужна местная знаменитость в любовные трофеи, тошнит уже. Если до этого по мне проехались сарказмом все кому не лень, то после того, как вскрылась ситуация с Ранроком… — она не закончила мысль и фыркнула.       — Ты всегда можешь им сказать что ты наша с Оминисом общая девушка, — продолжал посмеиваться Селлоу.       — Себ, ты глухой? Оставьте ваши грязные аристократические штучки. — Тон голоса был насмешливым.       — Ну, технически я деревенский парень.       — Хорошо, не деревенский сумасшедший, — вставил Оминис.       Себ повернулся и иронично указал на него половником.       — Вот-вот, Шторм, скажи спасибо и цени. — Он повернулся и продолжил дальше измельчать жвалы в ступке. Они издавали влажный хитинисто-чавкающий звук.