Пригреть змею у сердца

      Так проходила осень: занятия, Восстанавливающее зелье и тренировки. Приближался Хэллоуин.       Замок, казалось, украшался к празднику сам. Сначала появились парящие тыквы в Большом зале, потом по углам заблестела праздничная паутина. Призраки устраивали сценки, концерты и целые театрализованные представления, рассказывающие истории об их смерти. Несколько первокурсников были до заикания напуганы, когда зашли в туалет на третьем этаже и застали репетицию кровавой расправы над сэром Кэдоганом.       Лес вокруг замка был окрашен в оранжевые цвета, трава на стадионе для квиддича пожухла, всё говорило о середине осени.       Ученики с нетерпением ждали праздник, большинство в этот день собирались отправиться домой и отметить его с семьёй, большая часть старшекурсников планировала устроить вечеринку и хорошенько надраться в своих гостиных, намечалась даже общая вечеринка в Астрономической башне.       Андромеда и Себастьян, естественно, оставались в школе в этот день, а Оминису пришлось уехать на семейный ужин. Когда он выходил из гостиной и шёл к каминной сети, что могла перенести его в магический Лондон, выражение его лица было устало-брезгливым. Его отчаянно бесила эта обязанность присутствовать на ужине, терпеть высокомерных родственников, пусть сегодня они и будут в узком семейном кругу, сильно легче от этого не становилось. Его отец был глуп и изворотлив, братья были одарены теми же качествами, а старший брат был жесток и жаден до славы.       ***       Семейный ужин превзошёл самые смелые ожидания, возможно, из-за столетий кровосмешения вся его семья окончательно съехала с катушек. Переругавшись с ними прямо за столом, он решил немедленно вернуться в школу. Терпения и особенно желания находиться в этом доме дольше у него не было.       По пути от внешних ворот, за которыми работала сеть с летучим пламенем, к замку, он с тоской вспоминал свою тётю. При её жизни, казалось, отец ещё держал себя в руках, сейчас же проклятие семейного безумия явно настигало и его. Старший Мракс искалечил своего сына ещё до рождения, во чреве матери, ставя сомнительные тёмные эксперименты, а поплатился за это всё своими глазами он, Оминис. Уже его душу он попытался искалечить в нежном детском возрасте, но не смог. Оминис оказался невероятно стойким и упрямым, пытка Круциатусом была чудовищной, но он смог через неё. Иногда он думал: как тот маленький ребёнок, которым он был, смог противостоять такому? Но его семейка всё же добралась до него и смогла изуродовать его изнутри.       Когда он добрался до гостиной, то увидел, что вокруг праздновали сокурсники. Играла музыка, звенели бокалы в поднимаемых тостах. Было поздно, и парочки уже облюбовали себе ниши в неприметных местах. Мелькнула мысль напиться и поискать утешения в нежных девичьих руках, возможно, сегодня у Имельды найдётся для него время. Однако, завидев её в большой компании играющих в магические карты, он отбросил эту идею: она уже, кажется, заприметила себе в жертву крепкого высокого семикурсника. Значит, остаётся та часть плана, где он напивается.       Шумная компания не заметила, как полупустая бутылка огневиски была подхвачена с бокового столика. Оминис сделал хороший глоток, закашлялся и, восстановив дыхание, пошёл к лестнице, ведущей к выходу из гостиной. Пустой желудок пытался протестовать, но бунт был подавлен следующим глотком.       Его друзей не было здесь, значит, они на вечеринке в Астрономической башне. Он набросив на себя дезиллюминационные чары, пошёл туда пешком, по пути прикладываясь к бутылке и вспоминая своё детство, точнее ту его часть, когда он переехал жить к тёте. Это было такое спокойное и счастливое лето…       Шаги его стали более медленными, плечи поникли, голова опустилась. Он вспомнил, как нашёл кости тёти в скриптории, как перед тем как выбраться оттуда, собрал её останки чтобы похоронить.       Для её могилы он выбрал холм напротив Хогвартса, попросил Себастьяна помочь найти место, откуда открывался лучший вид, а потом вырыл ей могилу сам, руками. Ладони быстро стёрлись и закровоточили от непривычной работы, он взмок, выдохся, но продолжал методично копать. Боль от содранных в кровь мозолей, дрожащие мышцы, всё это помогало, приносило облегчение. Через боль физическую он переживал боль потери.       Это было прощание, это была благодарность, это был акт любви к дорогому человеку. Он в прямом смысле платил за это потом и кровью. Когда он закончил, была глубокая ночь. Он привалился к установленному могильному камню и позволил себе разрыдаться. Вместе со слезами выходили остатки боли и тоски.       Теперь, идя по пустым коридорам, он думал о близких, что обрёл взамен. Как символично, что надежда, что его тётя жива, разбилась о её останки именно в то время, когда он обретал ещё одного дорогого человека.       В бутылке оставалась всего четверть, когда он дошёл до Астрономической башни и начал подниматься. Замок стоял в тишине, от стен глухо отдавались только шаги на ступенях да потрескивание пламени в редких жаровнях. Дойдя до середины лестницы, он почувствовал очень настойчивый зов природы облегчиться в мужском туалете в коридоре ниже. Особый взмах палочки, тихое заклинание, и отводящие чары спали. До ушей дошёл смех учеников и звуки веселья. Отводящие чары были гениальным изобретением одного выпускника и трепетно передавались от одного седьмого курса к другому.       Собирались они всегда в разных местах, рассылая приглашения лишь накануне, так что пока ни учителя, ни особо вредные старосты до них не добрались. Это были редкие межфакультетские вечеринки. Они занимались вместе, тренировались вместе, влюблялись, и не было совершенно никакого резона сычевать в своих гостиных по отдельности. Конечно, особо верные своему дому персоны игнорировали эти сборища, чаще повернутые на чистоте крови слизеринцы или занудно возводящие глаза к небу когтевранцы.       Сейчас Оминис очень хотел оказаться среди своих друзей, ощутить ненавязчивую опеку Себастьяна, он был бы рад даже обществу Амита Таккара, хотя на занятиях тот и вызывал в нём раздражение своей правильностью. Очень хотел сейчас услышать дружеское подтрунивание Андромеды, почувствовать успокаивающее тепло, исходящее от неё.       Миди. Думать о ней было приятно и чертовски страшно. После того, как ему в третий раз приснился тот сон, он понял, кто это был. И от этого краснота заливала его щёки примерно неделю, а тыквенный сок не лез в горло. Сон обрёл больше подробностей, теперь она, как и тогда после дуэли, стояла перед ним на коленях, дыхание было сбитым и частым, а её разгорячённая кожа благоухала и обжигала ноздри. Рот наполнился слюной от воспоминаний об этом запахе. Тут же стало ужасно стыдно.       С середины пролёта ему открылся вид на сокурсников игравших в, эм, серьёзно? В бутылочку? Игра для третьекурсников, пф, видно, они уже порядком набрались. Гарриет раскрутил пустую бутылку от сливочного пива, и под общее улюлюканье она указала на Андромеду. Раздались присвистывания и завистливые реплики. Гарриет, красный от выпивки и внезапного жара, подался в центр круга, Миди закрыла лицо руками, но было слышно, как она смеётся.       — Ну давай же, героиня всея Хогвартса, иди ко мне, — подначивал рыжий.       Оминис внезапно обратил внимание на его галстук, выбившийся и свободно свисающий на расстёгнутом воротнике, и представил, как он очень-очень туго затягивает этот галстук на шее Уизела, пока тот не начинает хрипеть и царапать каблуками туфель по полу.       Но это не помешало рыжему доползти до Миди и, положив руку на её щёку, дотянуться до губ. Миди преодолела последние сантиметры сама и поцеловала его сама. Коротко. Но этого Оминису хватило. Голова шумела от злости и алкоголя. Чувства накрыли его с головой, все эмоции этого дня словно цунами накрыли его с головой, не давай и шанса вздохнуть.       Рука в отсутствии мыслей подняла бутылку ко рту, и горло обжёг большой глоток. Не желая больше знать, что происходит на площадке перед ним, он опустил палочку, минуту постоял в нерешительности, а после так же медленно пошёл в сторону подземелий. Теперь жидкость в бутылке убывала быстрее, голова шумела, а картина окружающего, что строилась в голове благодаря палочке, нещадно плыла. Замутило, к горлу подобрался отвратительный комок.       О, это очень по-аристократически — блевать за доспехами, всё в лучших традициях его семьи.       Он добрался до туалета, прополоскал рот, вода смыла отвратительный привкус. Бутылка, что всё ещё была в его руке, полетела в сторону, бум, упала рядом с мусорным ведром. Похер.              Новый приступ тошноты скрутил внутренности. Ему было так плохо, что он был рад избавиться от содержимого желудка в очередной раз, теперь в максимально возможном комфорте кабинки туалета. Кафельный пол отдавал холодом, но это даже было приятно.       Помещение больше не плыло, желудок не скручивало, короткий промежуток, когда он хотел сдохнуть, закончился. Ещё минут через тридцать он, не доставая палочки, на ощупь добрался до крана, снова прополоскал рот, выпил воды, оправил как смог одежду, мокрой пятернёй зачесал отросшие волосы назад и двинулся дальше, гонимый отсутствием желания ночевать в мужском туалете. Голова мыслила яснее, коридоры больше не плыли, картина, передаваемая палочкой, стала чёткой.       В тишине замка стали различимы шаги — кто-то возвращался тем же путём, что и он. Вряд ли это староста, лениво размышлял он, так что не стал прятаться. Шаги стали ближе, в них узнавалась эта манера ходить немного вприпрыжку. Из-за поворота вышла Андромеда, веселая и в хорошем расположении духа. Хорошо, что Оминис не мог себя видеть: лицо его в этот момент было кислым.       — Оминис, — кликнула она завидит его, — ты уже вернулся! — Подбежала радостно и увидела выражение его лица вкупе с зеленоватым цветом оного, растрёпанный внешний вид и запах: выпивкой разило, как от мистера Муна, за версту. — Что случилось? Ты что, пьян?       — А почему тебя это удивляет? Я что, не могу быть пьяным? — Голос был сух и резок.       — Эм, можешь, конечно, — она звучала менее уверенно, растерянная его тоном. — Что-то случилось? Ты вернулся из имения? Твоя семья, они снова расстроили тебя? — Последние вопросы она задавала совсем тихо и робко, это была тема, на которую они ни разу не говорили.       — Знаешь, тут достаточно людей и без моей семьи, чтобы испортить настроение. — Это был он, фирменный холодный тон истинного Мракса. — Давай закончим разговор прямо сейчас. — Он собирался пойти дальше в гостиную.       Миди, совершенно не отдавая себе отчёта, схватила его за предплечье, собираясь остановить. Алкоголь в её крови мешал трезво размышлять и не позволял оставить этот разговор на завтра.       Молниеносное движение — и она вскрикнула от неожиданности. Мракс перехватил её руку, завернул ей за спину и прижал её, беспомощную, лицом к стене.       — Шторм, тебя не учили вежливости? Я сказал, что мы закончили. — Холодный, тихий голос, но оглушительно билось сердце, просто набатом в рёбра; нос трепетал от тёплого, приятного запаха, рядом слышалось рваное учащённое дыхание. Он с трудом сглотнул комок в горле.       Повторение сна наяву, остатки разума покинули его. Так хотелось узнать, чем же может закончиться этот сон. Вдруг тем, что повезло сегодня ощутить Уизелу?       Андромеда почувствовала, как кончик уха обдало горячим выдохом, губы Оминиса приблизились, каждое слово звучало интимным, тёплым вздохом из его лёгких.       — Если ты не хочешь получить от меня прямо здесь и сейчас по своей любопытной заднице, то тебе следует оставить меня в покое немедленно. — Шумный выдох — и давление с её руки ушло, он отпустил её, нерешительно отошёл на два шага назад и, повернувшись в сторону гостиной, ушел.       «Это. Что. Сейчас. Нахрен. Было?» — в этом их мысли сейчас сходились.