В наших сердцах

      — Мих, так может зря ты тур запланировал? Подлечился бы, наверняка можно заебись куда-нибудь устроиться? Балу в конце концов дёрнуть, у них там есть толковые специалисты.       Они расцепляются нехотя. Стоят так, неловко друг к другу прижавшись дольше приличного, и пусть Горшок хоть тысячу раз панк, а Андрей лишён некоторых морально-этических заморочек, становится как-то неловко. Так что Андрей Михино плечо ещё крепче сжимает напоследок перед тем, как отпустить совсем, отойти на полшага, слепо шаря рукой в поисках стула, чтобы опуститься рядом, больше не прячась за баррикадой стола, и ловит себя на мысли, что рефлекторно ищет Михину коленку своей, чтобы соприкоснуться — раньше часто так сидели, привычка что ли проснулась какая? На всякий случай Андрей садится так, чтобы точно такого безобразия не допустить.       Андрей сам понимает, что это слабая попытка вразумить Миху, но прощупывает почву так спокойно, как только может. Он надобность тура понимает, желание Горшка уйти красиво знает, (пусть и не понимает из принципа) но пока толковых идей по разрешению проблемы не находит. Зато обрастает пониманием того, что с Мишей говорить надо, а не в одиночку слепо тыкаться в стены чужих потёмочных мыслей.       Миха только носом шмыгает возмущенно и на Андрея, кажется, принципиально не смотрит, когда говорит:       — Да чё ты… Балу ещё дергать, — и делает большой глоток из кружки, собираясь с мыслями, — Андрюх… Ты ж понимаешь… Я в больничку не хочу. Не люблю я это. И вообще… Стрёмно там одному. Сделают овоща из меня. Да по-любому пара годочков и всё, стану таким! Даже если вытянут сейчас, — он мельком глянул на Андрея, — Да и устал я, Дюх… Очень. И от себя, и от всех, и что вечно вот как-то… Не по-людски у меня всё, понимаешь? К кому не приближаюсь, всем потом хуёво становится.       — Да почему одному-то? — Андрею закипать нельзя, не то время и ситуация не подходящая, но всё равно выходит раздражённо. Они к одному и тому же разговору сквозь года возвращаются, а Горшку всё невдомёк, что он вокруг себя собирает неравнодушных, ради него готовых из шкуры вылезти и мир с ног на голову поставить. Князь вон полжизни этим занимается за спасибо. Занимался. Теперь вроде как снова начинает, но пока осторожно, почву прощупывает и грудью на амбразуру не кидается.       — Как же Оля? Группа твоя? Ты же им нужен всем до пизды.       (Андрею, вот, нужен, как оказалось)       Андрей нарочно избегает формулировок типа: «они от волнения на стенку лезут», потому что вина — это совсем не то, что Михе сейчас нужно. Он глотает кипяток из собственной кружки, морщится, потому что ошпарил язык, но оно полезно даже, оно в чувства приводит. Заставляет вслушаться в слова Михи сквозь шум собственной крови в ушах и понять наконец, о чём он говорит. По Михаилу Горшенёву не только больничка плачет, по нему горькими слезами рыдает психотерапевт, прописавший Андрею модные колёса, потому что дело нихрена не в подорванном здоровье, это вторичка, а не причина происходящего.        — Да нету Оли, всё, разбежались мы, — раздраженно обрубает Миха и переносицу трет двумя пальцами.       Новости обрушиваются на Князя одна за одной, заставляя его чувствовать себя совершенно отставшим от жизни. Оля — женщина героическая, Андрей на всю жизнь запомнит, как она, очень спокойно требует с него списком номера наркологичек и фрилансеров, согласных прокапывать на дому, потому что теперь это её ноша, а он, Андрей, отходит от дел. Андрей Олей искренне восхищался, симпатизировал ей гораздо больше, чем Анфисе, до бешенства его одним своим видом доводящую. Андрей, тогда дурак малолетний, к Горшенёвскому вниманию почти всегда ревновал, потому что Миха человек увлечённый и себя разбазаривать не любил, а за проведенную вместе юность Князь привык, что их тусовка вроде как константа. Первые обиды тогда были, такие, о которых в лоб не выскажешь. С Олей оно попроще было, с Олей они как-то сразу друг друга поняли и заняли одну сторону в общей войне. Надо Оле позвонить. Из Михи клещами ничего не вытянешь без боя, а с Олей еще может диалог получиться.       Снова тянет Миху, дурака такого, обнять, телепатически передать, что он, может, и сложный персонаж, но люди вокруг тоже личности, и раз остаются рядом, значит надо так. Вон, Князь — цветёт и пахнет, и с ним сейчас чай на кухне гоняет.       Хорошо, допустим, он не самый выдающийся пример.       — Ну, у нас с тобой сейчас всё очень даже по-людски. Ты подумай, может самое время, раз дело пошло, со всеми, с кем хуёво вышло, по-человечески попробовать? Только для этого нужно время, Мих, и здоровье. Марафон по налаживанию отношений не прокатит, только хуже будет.       Смотреть на Миху в этот момент не получается. Размолвка вообще не даёт ему прав говорит такое, но Андрей тот ещё наглец и готов качать свои несуществующие права, если от этого Михина жизнь зависит. Краем глаза он замечает, что Миха снова к кофейной кружке тянется. Потом замирает, не донеся её до губ.       — Блять… — шепчет он, тут же хватая салфетку со стола и прижимая к носу. В этот же момент Андрей на Мишу глаза поднимает и чувствует, как его снова холодной водой окатывает. Кровь вьётся тонкой струйкой, капает в кружку и на Мишины панковские штаны, а Горшок жмурится и немного откидывается на стул.       — Давление, наверное, — нервно смеётся он, а Андрею нихуя не смешно. Он уже со стула вскакивает резво так, как в юности. В кухонной аптечке разыскивается перекись, смоченная ватка вручается Мише, а Андрей на всякий случай проверяет наличие телефона в кармане.       У него уже два года как нет скорой в быстром наборе, но это ничего, он с техникой ещё на «ты».       И сколько раз вот так сидели. Только у Горшка кровь носом шла не из-за сосудов ослабевших, а из-за того, что у кого-то удар тяжёлый, а Миха зеванул. И боготворилась замороженная на чёрный день зажарка из лука и моркови, прижатая к синяку, и драка вспоминалась подвигом, достойным Вальгаллы.       Андрей улыбается воспоминаниям. Садится обратно, внимательно в Михино бледное лицо теперь вглядывается и продолжает ложечкой разума его мозг осторожно ковырять. Раньше это профессионально делал, а теперь так — с азов начинает вспоминать.       — Вот отдохнуть — это тема, Мих. Съездить куда-нибудь, кости погреть. В санаторий. Не панк-рок, конечно, но и не больничка. Ты подумай на досуге.       — Ё-маё, Андрюх, какой санаторий? Я тебе дед что ли? — возмущается он, но так, не всерьёз, удивленно больше, мол, как вообще Князю в голову пришло такое предложить, — но вот на море сгонять — тема.       Ездили же, давно когда-то, в другой жизни. Пытались с Михой друг друга утопить, в песок закапывались, соревновались кто больше девчонок закадрит, а после шторма медузами кидались. Потом в кафешке какой-то чебуреки жрали, прижимаясь друг к другу коленками под крошечным столиком. Обгоревшие, пьяные, уставшие, счастливые и ничуть не смущенные.       Андрей на Миху глаза поднимает и ловит отголоски улыбки на его губах. Тоже что ли предаётся воспоминаниям о былом?       Теперь нужно сделать паузу. Горшок полосканий мозгов не терпит, так что тут дозированно нужно. А пока… Андрей таращится на листы на столе. Они его почему-то в ужас приводят, их хочется сжечь, выкинуть нахер, чтобы они прахом растащились по суете города. Они Андрею видятся плохим предзнаменованием, но он пересиливает себя, сглатывает ком в горле, снова обжигая глотку чаем. Андрей молчит какое-то время и невесомо бодает своей коленкой коленку Миши. А потом так и оставляет её прижатой. Так спокойнее всё-таки, как будто на своём месте, как тогда, в чебуречной на море, где не было места городским запарам и тревогам.       Потом пересиливает себя и кивает на листы:       — Гитару притащить?       — Давай, — утвердительно кивает Миха, заметно оживляясь. Андрей тащит Мишке подаренную Агаткой гитару, сам он за неё всего пару раз брался — не идёт у него сейчас стихоплётство. Нужен альбом, группа уже начинает осторожные расспросы, а у Андрея ворох вымаранных набросков в тетрадке и ни одной готовой песни.       Миша гитару в руки берет бережно, ласково даже, вон, как деку ладонью оглаживает, колки подтягивает, струны дёргает осторожно и прислушивается       — Новая совсем что ли? — удивляется Горшенёв, всё-то, урюк, видит да замечает, когда не нужно. Но Андрей ничего пояснять не собирается. Признаваться в творческой импотенции не хочется, Андрей винит во всём колёса и успокаивает себя тем, что время ещё есть. Теперь, когда на его кухне сидит Миха, у которого, как он сам решил, времени нет, это, почему-то кажется кощунством.       Миха листы поправляет на столе, заглядывает в них мельком. Потом про кофе вспоминает, делает глоток приличный и хмурится.       — Блять, как упырь какой-то, — смеётся он тихонько, — Кофе с кровью, ё-маё! Достойная тема для песни! Вот может даже сюда… Ща… — Видно, что Миха с мыслями собирается. Наконец удобно устраивается на стуле и начинает играть, не смотря в листы. Горшок привычно «рыбу» накидывает, бормочет что-то там, чтобы можно было ритм уловить. Андрей смеётся вместе с Горшком над упыриным кофе, а сам на него наглядеться не может, таким всё знакомым и правильным кажется. Миха на его кухне с гитарой, ни единой души вокруг, мир, на двоих разделенный, да так, чтобы поровну и никто не остался обиженным. Андрей прикрывает глаза, вслушиваясь в музыку. Миша — гений. Его бормотание метрономом в голове отстукивает ритм перебора и у самого уже слаженная мелодия в голове. И это в восторг приводит.       — Погодь, Мих, — будто сквозь толщу воды просит, сам себя едва слышит и в комнату срывается за собственной тетрадкой. Особо без надежды, но что-то предательски безмолвно на языке крутится, а с тетрадкой оно спокойнее как-то. Возвращается, садится обратно, просит:       — Можешь ещё раз, пожалуйста? — Нарочно, чтобы не торопиться никуда. Видит, что материала Миша немало притащил, а потому и решает — хочет всё показать, пусть готовится к тому, что на это время нужно. Сейчас всё должно на это Мише намекать.       Пиздец, думает Андрей отстраненно, приехали, блять. Чё теперь, перед Горшком на колени падать и объяснять, что он с таймингом для умирания не угадал снова?       Потому что, что?       Потому что Андрей так и не набрался смелости объясниться с ним тогда, боясь потерять трещащую по швам дружбу.       Осевшая ледяной тревогой хватка на горле не отпускает, вонзает когти глубже, пускает по артериям яд. Андрей даст ей бой, но позже. Сейчас, магическим утром, плавно переходящим в полуденный зной, для него ничего за пределами этой кухни не существует.       Пока он карандашом подхватывает ритм, склоняет голову так, что она почти Мише на плечо ложится, и начинает методично набрасывать скелет текста, пока не стихом даже, рифмы сами придут, когда идея будет.       Впервые за год Андрея тянет к этому. Впервые за пару тяжёлых, удушливых в своей «правильности» лет, всё становится действительно правильно.       — А тут это, скрипка твоя ебучая, — усмехается Миха, стараясь тонким голосом изобразить инструмент.       — Скрипка здесь пиздато, — Андрей согласно кивает болванчиком, суёт, наконец, нос в ненавистные листки, щурится, приноравливаясь к знакомому почерку.       Музыка всё вокруг преображает словно. Кажется, никаких ссор не было, а вместе с ними и никаких жутких новостей, колес, диагнозов и прочей мути. И это странно очень, потому что музыка их и развела отчасти. Но сейчас гитара у Миши в руках поёт как никогда красиво, а его бормотание уже само похоже на какой-то текст.       Как же он скучал по этому.       — Я бы проигрыш потяжелее сделал, тут просится, — он карандашом тычет в нужное место, а сам, всё на Мишу смотрит, — Но вообще, охренеть, Мих. Текст накинуть, свести и можно даже без альбома, сингл выйдет — покруче всех прошлых.       Необычно было, не в стиле «Короля и Шута», но так оно может даже правильно. Сейчас время не то, чтобы экспериментов бояться.       В своей тетрадке — бесцельные каракули черкает, пока Мишу слушает, а как приглядывается к нарисованному, то отчего-то в краску бросает, потому что среди хаотичных линий и росчерков штрихов явно проглядывается склонившийся над гитарой Миша.       А про кофе с кровью неплохо даже очень, Князь концепцию крупными буквами выписывает и дважды обводит.       — Потяжелее? — Горшок на него смотрит удивлённо и, пользуясь паузой, ватку из носа достает. Та вся кровью пропиталась, но вроде как уже не струится больше.       — А я точно сейчас с Князевым Андреем Сергеевичем разговариваю? — смеётся он, но всё равно смотрит, куда Князь точку карандашом ставит.       — Ещё с утра был Князем, — усмехается Андрей в ответ. Знает, что Мише нравится в музыке, сам бы никогда такого не написал, но они сейчас не в его дискографию лезут. К тому же он кристально честен, там действительно потяжелее просится.       Миха играет дальше, и Андрей улыбается, уловив изменения в припеве. Музыка завораживает его, оплетает их обоих своей магией и связывает крепче, чем можно представить. Словно они проводят давным-давно забытый ритуал, напитывающий силой старые клятвы и связывая их новыми.       Андрею нравится тема: ритуалы и кофе с кровью. Точно под мелодию подходит. На лицо ползёт предательница-улыбка. Андрей наверяка сейчас очень по-дурацки выглядит, а потому утыкается носом в тетрадь.       Вдруг пальцы Миши соскальзывают со струн, и Андрей, выдернутый из своей сказки, вздрагивает, осознаёт, насколько он к Михе близко, но не двигается, так и замирает, слегка растерянный, но не напряженный.       — Просто это… Чёт в горло попало, — Миха кашляет тихонько и делает глоток своего упыриного кофе. Смотрит на Андрея (расстояния между ними не больше вытянутой ладони) как-то неожиданно серьёзно.       — Я тебе остальное сыграю. Только попросить хотел. Ты можешь… Ну… Спеть мне, Андрюх? — вдруг просит он.       Князь на сцене больше десяти лет. За это время страх перед выступлениями любого рода вытравляется начисто. Мандраж остаётся, но это адреналиновое голодание, а не подростковое смущение. Миха на него смотрит, а Андрей чувствует, как уши гореть начинают. Почему-то это кажется более интимным, чем… да если бы Горшок прям тут его засосал.       — Ты сам выбери, я сыграю. Хоть Адель, хоть Скалу, ё-маё! — всё подначивает Миха, загоревшийся идеей.       — А Вы, Михаил Юрьевич, «Адель» наизусть знаете? — Андрей добродушно бодает Мишу плечом, а сам все пытается нащупать ту самую, нужную песню, которая во всей этой ситуации правильной покажется, но естественной. Отметает просящуюся на язык «Тяни!», усмехается идее «Двое против всех», облизывать губы, удерживаясь от соблазна всё-таки попросить Мишу сыграть его «Адель», и наконец делает выбор.       — Помнишь «Домой, в Париж», Мих?       — Помню, конечно, ё-маё! Ты думаешь, я хоть одну нашу песню забыл? — Андрей замечает, как он на «наших песнях» акцент делает.       Миха улыбается довольно и гитару поправляет, а у Андрея ладони позорно мокнут. Двойственно получается, но Андрею на это принципиально по-панковски похуй. «Домой, в Париж» хорошо поётся вот так, камерно и негромко, потому что эти завывания волчьи на сцене каждый раз по пизде шли, а студийку перезаписывали так долго, что потом ещё пару месяцев исключали её из концертной программы.       Теперь уже Андрей садится удобнее, горло прочищает, потому что после фестиваля саднит ещё, и глаза прикрывает, чтобы сосредоточиться, а Миша как раз вступление играет. И сразу ощущение свежего чего-то. Может, потому что редко они пели её и намучились с ней?       — Себе шепну — признайтесь, граф, в том, что ваш друг в ту ночь был прав…       Мурашки по коже бегут и волоски на загривке поднимаются. Андрей тихонько за Мишей подглядывает, видит, как он чуть глаза прикрывает, губами шевелит, подхватывая беззвучно: «браво, друг мой, что тут скажешь».       Угадал, думает Андрей.       У самого в животе завязывается что-то тревожно-сладостное, когда Миша говорит «наша песня», и не отпускает, когда он петь начинает.       А потом Миша подхватывает припев. Андрей вздрагивает, распахивает глаза, смотрит на него жадно, чувствуя отчаянную необходимость всё происходящее отпечатать в памяти. Он и не надеялся никогда, что они снова смогут вот так, друг для друга, не потому что репетиция или концерт, а потому что музыка за них говорит глубже и честнее.       — Прорвёмся, прорвёмся, прорвёмся, мой друг…       Андрей в богов не верит, но верит в чудеса и чуточку в мистику. Он бы отдал что угодно, чтобы эта мантра стала реальностью.       Они бесстыдно разглядывают друг друга: Миха улыбается по-ребячьи широко и дурашливо. Андрей искренне улыбается в ответ.       Может и понял что, шут его, Горшка, знает. Но Миша выглядит счастливее, и на сердце у Андре теплеет.       Он поёт последние строки куплета, и квартира погружается в тишину.       Бешено стучит пульс, будто снова Юбилейный собрали, и столько всего Михе сказать надо, что теряется даже, не зная с чего начать. Андрей поднимает на него глаза, улавливает напряжение по поджатым губам и блуждающему взгляду, но отчего-то им не заражается, заставляет себя сделать глубокий вдох и хлопает себя по карманам.       — Пойдём, покурим, Мих.       А Миха пусть понимает выбор песни как хочет.