В наших сердцах

      Сколько раз уж они друг другу говорили это пресловутое «прорвёмся» — не сосчитать. Один из десятка их девизов по жизни. Потому что вместе, бок о бок, можно через что угодно пройти. Вот только разбежались, и Миха ломаться начал. Каждое препятствие будто что-то у него отбирало, уже не получалось их легко преодолевать. Но вот они вместе снова и кто знает, куда теперь их этот путь заведёт. Может быть, в этот раз смогут прорваться?       Мише кажется, что в звонкой после их дуэта тишине, в отзвуке реверберации струн они способны услышать сердца друг друга. Уж его-то точно можно. Колотится так, что сейчас ребра проломит. Хреново это, конечно, с его-то здоровьем, но лучше уж пусть с ума так сходит, от чего-то хорошего. Даже, наверное, волшебного. Это всё потому, что Андрей сказочник отличный. Надо только научиться разгадывать, в какую песню что заложил. Были ведь и просто рассказы. Горшенев за столько лет до сих пор не научился на сто процентов угадывать, как ему казалось.       Миша глаза открывает, на Андрея смотрит и оторваться не может. Улыбается слегка, выглядит сейчас наверняка дурашливо, по-скоморочьи. Но ничего поделать не может. В груди будто что-то заново разрасталось, беспокойное сердце оплетая. Горшенев даже уверен был, что знает это чувство. Как бы только высказать его, как бы не испортить всё снова. И в голове теперь лишь одна мысль шальная и дурная — поцелуй. Отчаянная такая мысль. До одури хочется что-то резкое сказать, шутку тупую бросить или угрозу, бутылку в стену метнуть, только чтобы с мысли этой навязчивой соскочить.       Соскакивать у Миши в принципе не выходит. Ни с мыслей навязчивых, ни с хмурого.       Миша сглатывает нервно и выдыхает облегчённо почти тут же, потому что Князь сам этот момент напряжённый прерывает.       — Пойдём, покурим, Мих, — говорит, и Миха ему за этот тайм-аут благодарен.       — Покурить это надо, — соглашается он. Гитара Андреева всё ещё на коленях у него, и он бережно ставит её в угол. Проверяет даже, чтобы не упала, пока они там дымить будут, пока Андрей встаёт и идёт на балкон. На нём двум взрослым мужикам тесновато, но Андрей сторонится, позволяя Михе уютно вжаться в плиточную стену, вытягивает сигарету из пачки и ему протягивает не глядя.       — Я скучал, Мих. По всему этому. Да и по тебе. Совсем не правильно мы эти годы жили, а? Столько всего упустили, — молчит какое-то время, а потом тем же будничным тоном, что говорил до этого, добавляет, — зажигалку где-то проебал, поделись, пожалуйста.       Пальцы неловкие, но Горшок сигарету подцепляет, задумчиво мнет фильтр, щурясь от солнца, на пару секунд показавшегося из-за плотных облаков. Он слушает Андрюху и со всем соглашается мысленно, но вслух не произносит пока ничего. Только прикуривает свою сигарету и вместо зажигалки сам тянется к Андрею. Позволяет ему от своей прикурить, прямо как в старые добрые. Чуть улыбается от осознания этого.       — Я тоже скучал, Андрюх. По тебе в первую очередь. Ну а где ты, там и гитара моя, — усмехается он. Мысли опять путаются. Слишком уж волнительно всё это. Пиздец, как будто студент какой-то на первую свиданку пришел. Миха руки на перила кладёт и смотрит куда-то вдаль, поверх крыш многоэтажек.       — Не знаю, по-моему семья и вот это все, это самая правильная жизнь, не? — он дым через нос выпускает раздраженно и сразу чувствует, как начинает в носу щипать.       — Хотя, блять, я уже не врубаюсь нихрена, что в этом мире правильно! Вот у меня такая срань в голове и на душе, понимаешь? А всё потому, что не женится оно там. Потому что в сердце, блять, одно, а в мозге совсем другое! Вроде, блять… — он делает быструю паузу, чтобы опять затянуться коротко, — Чувства разок так послушал, и на тебе! Нахуй вот тебя послал, прикинь? Ещё и говном полил. А знаешь почему? Потому что ревновал, придурок! Ревновал, бесился, злился, блять… И кому лучше стало? — всё, сорвался. Понесло. Миша говорить любил очень. Монологи его могли надолго затянуться. Только чаще он рассуждал про вечное да прекрасное, а тут вдруг о чувствах своих заговорил.       На улице духота страшная, небо грозится разразиться дождём, и всё затихает в преддверии грозы. Миха когда заводится, только и может, что перед собой смотреть — вот и опускает голову, чтобы краем глаза увидеть, как Андрей растеряно за ним, закипающим с привычной обоим скоростью, наблюдает. Но с расспросами не лезет, и Миха своим невыговоренным с удовольствием эту душную тишину заполняет:       — Пиздец. А с другой стороны… Лучше бы признался что ли? Ну… Ты глянь на меня! Я ж панк, я ж мужик, ё-маё! Неправильно же так! — Миша нарочно часть монолога проглатывает. Такую небольшую, но очень значительную деталь. Столько лет боялся сказать и сейчас всё не может никак. Язык не поворачивается. Но он вдруг смеётся неприятно так, нездорово как-то.       — Твою ж мать, Андрюх… Эгоист я. До последней, блять, клетки своей. Тогда только о себе думал. Чё скажут, как смотреть будут, как на сцену потом выходить. Но не думал, каково тебе это всё будет.              Он и о сигарете, в губах зажатой забывает и обо всём вокруг. Мир сужается до тесного балкона и Андрея рядом. Теперь только и остаётся, что шумно сопеть, пытаясь нерадивое сердце разнывшееся успокоить. И всё потому, что слова упрямые, из глотки не лезущие, не могут простого объяснить:       Даже если рядом тяжело бывает, порознь — совсем хана.       — Мих, подожди. Да погоди же ты! — Князь отмирает, стряхивает пепел за перила, — мы тогда оба думали о себе. Ты о Тодде своем, я о сольниках. Я ни себя, ни тебя оправдывать не собираюсь, хуёв друг другу в панамки напихали достаточно. И последствия свои тоже получили, разгребали так, что чуть совсем не закопались. Дальше надо двигаться, ну? Ты только объясни мне, кому и в чём ты признаться хотел?       Миха последнюю затяжку делает и бычок подальше швыряет. Трёт нос и проверяет пальцы. Вроде пока нормально. На слова Андрея усмехается только. Как будто это Князь концерты срывал и в интервью грязью Мишу поливал, а не наоборот. Впрочем, это уже обсудили, чего повторяться.       — Дальше… Куда дальше, Дюх? — он на Князева голову поворачивает, смотрит внимательно в его глаза. Тут же неловко становится, вот надо ему сейчас Миху таким, злым и надрывно-грустным, видеть? Посиделка их на кухне была глотком свежего воздуха во всём пиздеце, что творился в жизни Миши. Только вот альбом так на кухне не запишешь, фанатов на неё тоже не пригласишь, да и вообще материал нужен. За месяц на коленке что-то собирать идея совсем хреновая. На новый альбом нужен год, а лучше два. Миша уверен, что столько времени у него нет. Он бы лучше ещё на кухне посидел с Андреем. Чтобы весь мир только для них двоих.              Всё вокруг намекает жирно так, что пора уже заканчивать прятаться и беситься от собственного страха. Небеса вот-вот ливнем разразятся, птицы уже умолкли, ветер поднимается, а у Миши в носу опять то ли щиплет, то ли щекочет. Очередное напоминание ему, дураку, что время скоротечно ужасно и тянуть кота за яйца долго не получится.       — Тебе, — подозрительно спокойно отвечает Миша, хотя у самого дыхание сбивается в момент; он от перил отходит на всякий случай и снова спиной на стенку опирается, руки в карманы суёт, изнывая от необходимости их деть куда-то, — тебе, Андрюх, признаться хотел.        Он с мыслями собирается, чтобы постараться не лететь по ним в разговоре сейчас. Сердце заходится неприятно, рвано как-то, от одной мысли признаться. Миха себе-то с трудом смог. А тут вот Андрюхе надо всё рассказать как есть. Вряд ли он его пинком с балкона отправит, конечно. Не в его характере. Но уж лучше и правда точку поставить уже. Даже если она последней станет в их отношениях.       — Что ревновал тебя к Агате. Пиздец как. Ты же… Блять… Ты на неё смотрел тогда, как на меня когда-то, понимаешь? С нежностью этой твоей проклятой, с заботой что ли… Не знаю! Счастливый такой был. А я бесился! Потому что хотел, чтобы ты, блять, только на меня так смотрел! — руки в карманах долго держать не получилось, он жестикулировать стал, даже немного вперёд подался, — Это разве нормально? Нормально, что я мужика другого так хочу рядом удержать?       Миша старается не орать, но невольно переходит на повышенные тона. Всё это рвётся у него откуда-то глубоко изнутри, куда он так старательно запихивал эти чувства все годы.       От напряжения, видимо, очередной сосуд лопается и снова струится кровь. Миша это сразу чувствует, но отмахивается заранее от любой помощи. Не сейчас.       — Я просто… Блять… Просто счастливым хотел быть, понимаешь? И какого-то хуя это только с тобой получается, Андрюх! Я же не педик, понимаешь?! Но тебя люблю пиздец просто как! Видишь же, я без тебя дохну, ё-маё!       Кровь в рот затекла. Миша как-то машинально слизывает её. Голова немного кружится, но он от этого чувства отмахивается и зажимает ноздрю пальцем.       Андрей Миху молча слушает. Вжимается спиной в перила, чтобы лицом к другу, сам беспокойные руки в карманы суёт, зеркаля Мишину позу, и слушает, слушает, слушает… Потом вытягивает еще одну сигарету из пачки. Закуривает.       Душно как-то очень. И не понятно, это от надвигающейся грозы, или от чувств нахлынувших. Миха часто слышал от кого-то, что главное — признаться. Честно и открыто принять и сказать. Себе в первую очередь, а потом и другим, ну или одному всего другому. И типа должно сразу легче стать. Нихрена это так не работает. Стало только хуже, нервнее. Ладони вспотели как у школьника, который сиськи голые впервые увидел. Сердце рвано стучит, сбивается всё время. И как на зло Андрюха молчит, совсем лучше не делает. Уж лучше бы послал, за дверь там выставил, хоть что-то, хоть какую-нибудь реакцию дал на признание.       — Такая вот хуйня, Андрюх, — резюмирует Миха, чтобы не сойти с ума в этот мучительный момент. Теперь, когда всё выговорено, он вскидывает взгляд на Андрея, рассматривает его жадно, думая, отчего-то, что, может быть, вообще в последний раз его так близко видит.       Вот он, Миха Горшок, с клыкастой улыбочкой, музыкой, дурной и пропащий, а вот Андрюха Князев, купчинская гоповатая интеллигенция, простой такой, с рисуночками своими и стишками, целым миром волшебным, в который он Миху посвятил когда-то, друг его лучший, в которого он, Миха, всегда был влю…       — Когда Фиска за тобой увязалась, я как будто с ума сошел. Злой был тогда, будто псина бешеная покусала. Вроде рад за тебя должен был быть, вы друг другу пиздец подходили. Но ей только появиться передо мной нужно было, как у меня башню сносило начисто. Ты тогда никого вокруг не замечал, защищать её лез, чуть что не так про неё сказали, а потом совсем в ней… с ней пропал. Я думал — мне лечиться надо, так тянуло её от тебя отодрать да из памяти выжечь, чтобы не тянуло больше, чтобы всё вернуть в норму, когда мы с тобой по ночам по городу шлялись и вот так песни друг другу сочиняли. Оно само собой потом получилось, думал, должно попустить, но…       Глаз на Горшка Андрей так и не поднимает. Миха замирает разом, дышать боится, своим ушам не веря.       Он всегда замечал, что Фиска бесила его страшно одним своим видом. Кажется, тогда даже Балу шутил, что это ревность какая-то. Причем не обычная, а собачья. Как и преданность у Андрюхи. Выходит, вовсе не шутка была. Андрей выглядит совершенно несчастно, поджимает губы и всё прячет глаза. Они оба вжимаются в свои углы, будто загнанные звери, но сейчас очередь Андрея вскрывать себя по старым ранам, и он беспощадно продолжает:       — Не отпустило. Я тогда начал для себя новую… «нормальность» искать. Только сложно это, когда кого-то другого в каждом человеке ищешь. Агатка она… Знаешь, я с Шурой иногда списываюсь, по праздникам. Он мне однажды сказал, что у меня есть определенный типаж в людях. Я подумал — дурак. А потом понял. Ты и Агата… Ну, ты понял.       Миша понимает. Его самого никогда не отпускало это тёплое чувство к Андрею. То, которое заставляло музыку для него сочинять, ночью его из теплой постели вытаскивать, вместо репетиции на крышу звать, к себе прижимать на пьянках общих и самому в плечо ему носом утыкаться, когда спали в одном номере.       Были моменты, когда Миха думал — отболело. А потом ещё конфликт этот, выход Андрея из группы, все мосты пожгли к чёртовой матери, и Михе бы с облегчением вздохнуть, но что-то совсем кислород перекрыло.       Вдруг Андрей решительно шагает вон с балкона, хорошенько хлопнув деревянной дверью на кухню. Миша взглядом его провожает: Андрей что-то со стола хватает и уже возвращается обратно.       Пиздец, думает Миха, какой же он долбоёб. Самого главного у себя прямо под носом не замечал, просто потому что боялся быть каким-то не таким. Какой он панк после этого?       Задумался он, а Андрей уже в руки ему собственную тетрадь суёт, да с таким видом, что отказать не получается       — Когда силы злиться закончились — ничего не осталось. Завёл её, когда почувствовал, что эра стихов для «Короля и Шута», ну, или, — тут Андрей криво улыбается, — по мотивам финала, закончена. Ни двустишья написать не мог. Агата тогда меня к мозгоправу отправила. Колёса пью. Только нет сказки, Мих, кончилась.       Он тетрадь берет дрожащими руками. Уже сам не понимает какой это тремор — от всех откровений балконных, от крови или же его привычный. Открывает её и листает быстро. Потому что в ней и читать особого нечего. Наброски текстов выглядят злобно очень, уставшие. Буквы все в пляс, строчки какие-то кривые что ли и сплошные росчерки. Зато последний разворот заполненный красивый такой. Про кофе с кровью и обряды. Скелет текста, кажется, уже набросал, вон сбоку рифмы отдельные, а вот почти портрет Миши с гитарой. Внутри чёрт знает что происходит, чувства все свернулись в змеиный клубок, переплелись вместе. И любовь, и боль, и тоска, и радость, и ещё чёрт знает что. Миша носом шмыгает, а капля крови разбивается об открытую страницу тетради.       — Нихуя у нас не получается счастливыми быть по отдельности, Миш. Вот такая хуйня, — теперь приходит очередь Андрея свою исповедь резюмировать.       Они так и стоят рядом, личное пространство друг-друга игнорируя, Андрей разглядывает его заросший подбородок, а Миха всё не может найти, за что глазами зацепиться: то сверлит дырку в Андреевом лбе, то глядит на плотные графитовые облака.       Пиздец, какой же пиздец, думает Миха, разом забывая, как дышать. Андрей напротив спокойный какой-то, будто его уже переебало принятием. Прав Андрюха. Порознь они оба как-то и не люди даже, а так, собственные тени.       Миха снова из реальности выпадает, поэтому и проглядывает тот момент, когда Андрей тянется к нему подрагивающей рукой и пальцами с губ кровь стирает.       Сердце совершает непрошенный кульбит.       — Хули мы с тобой поломанные такие? — голос у него дрожит позорно. Столько лет друг друга отталкивали и ранили, бились о стены какие-то головами, и ведь всё равно сейчас здесь вдвоём, на этом узком балконе. Свободной рукой Миха запястье Андреево перехватывает.       — Ты прости, Андрюх, тетрадь запачкал… — вообще не к месту извиняется он и тянет ладонь Андрея к своему лицу. Пальцы вдруг его окровавленные целует, потом на щеку себе ладонь его заводит, прижимает покрепче. Из-за щетины всё это не особо приятно, наверное. Но Мише тепло это необходимо. Он глаза прикрывает и жмурится.       Есть события, которые просто не могут не произойти. Плохие или хорошие, ты понимаешь и принимаешь их неизбежность только когда они уже случились. Они с Андреем оба истрепались бы до точки в конце эпитафии, или вновь обрели бы друг друга. И тогда Миша вперёд подаётся, рукой с тетрадью обхватывая Князя за пояс.       Наконец дождь полил. Льет по-летнему как из ведра. И под этот шум он касается Андреевых губ своими, почти невинно, проверяет, не получит ли сейчас в морду. Его опасения не сбываются. Андрей сам чуть вперёд подаётся, чтобы ещё ближе быть, чтобы срастись, как раньше, а может и ещё крепче. Он Михино лицо обеими ладонями обхватывает, большими пальцами челюсть выглаживает в нехитрой ласке. У Андрея напора больше, он настойчивее, он Мишу аккуратно в стенку вжимает, чтобы никуда не делся от него больше и целует сам, эмоционально-кусуче, но без спешки. Именно так, как хотел Миха. Чертовски давно хотел и теперь был готов задохнуться в этом поцелуе, лишь бы он не прекращался.       Едва ли не впервые в жизни не хочется своей инициативой задавить, а просто отдаться всему, что происходит. Плыть наконец по течению и не сопротивляться. Сейчас всё так, как должно было быть ещё пару лет назад. А может даже десять. Но не случилось тогда. Потому что оба слишком гордые, оба друг друга не слышали и не слушали.       Поцелуй этот сейчас словно землю из-под ног выбивает. В лёгких воздух заканчивается как-то быстро. Голова кружится и руки дрожат сильнее обычного. У Князя спина вся промокла, а вместе с ней и тетрадь, которую Миша так и держал в руке за поясом у него.       Только вкус крови на языке может слегка омрачить этот момент. Или же наоборот, только дополняет его.       В конце концов, какой ещё может быть вкус у поцелуя сказочника и его менестреля?