В наших сердцах

      Однажды они пели «двое против всех». Теперь пора эту фразу снова считать за свой девиз.       Дождь косой, у Андрея уже вся спина вымокла, но едва ли он на это внимание обращает, ему сейчас ни до чего дела, кроме Михи нет.       Какими же они идиотами были, что столько времени в пустую потратили. Сожалеть бессмысленно, годы им это не вернёт, и если обдумать всё ещё раз, то может оно и к лучшему. Оба умнее стали.       Андрей осторожно отстраняется, Мишино лицо из своих ладоней не выпуская, улыбается как дурак, просто его разглядывая.       — Пойдём внутрь, а? — голос у него охрип, будто со сцены орал, и выходит как-то совсем по-пацански, с дрожью неконтролируемой.       — Пойдем. Я только… Про тетрадь забыл… — виновато говорит Миша, обратно в квартиру ныряя. Туда, где тепло и уютно, где на столе лежит телефон с двумя пропущенными от Агаты и смс-кой «Черкани, что у тебя всё хорошо. Мы поехали на лошадях кататься».       Думать ни о чём малодушно не хочется: ни о том, что всё теперь только запутаннее и сложнее стало, ни о том, что у него жена и дочь, которых он любит (по-другому просто, с Михой не сравнится вообще, Миха часть его души, а это гораздо глубже, чем просто эмоциональная привязанность), что с Мишиным здоровьем что-то делать надо, потому что он его, дурака такого точно теперь никуда не отпустит, что…       Андрей цепляется за край Михиной майки, словно боится, что исчезнет сейчас, закрывает балконную дверь, снова к себе тянет, собственные тревоги с Мишиных губ сцеловывает и в глаза ему смотрит, потому что чувствует отчётливо, как вздрагивает Миха.       — Мы со всем разберемся, — вслух проговаривает для обоих, потому что ему самому это нужно услышать.       Миша точно в глаза ему смотрит. Уверенно кивает и повторяет как мантру:              — Прорвёмся.       Забытая тетрадь остаётся сохнуть на столе, а сам Миха крепче Андрея обеими руками за пояс обнимает и жмёт к себе.       — Переодеться не хочешь? — предлагает, но сам Андрея не отпускает. Вперёд подаётся немного, в лоб его своим лбом упирается и великодушно поясняет, столкнувшись с растерянным взглядом Андрея, — ты, бля, вымок весь.       Пока Миха ему не сказал, Андрей не чувствовал даже, как майка неприятно липнет к телу. Он мычит согласно, но не может позволить себе ни на шаг отступить от доверчиво вжавшегося в него Миши.       Это ещё одна стадия знакомства, ещё глубже под чужую кожу проникаешь, пока вычёсываешь пальцами спутанные на тёмном с проседью затылке волосы, дыхание подстраиваешь под чужое, а с ним и сердечный ритм.       — Тебе бы кровь смыть, — Миша выглядит ещё более вурдалачьи, крови будто напился с избытком и весь в ней перемазался, Князь сравнению улыбается. Был бы Миха вампиром, Князь бы с ним кровью не задумываясь делился. Вскормил бы лично, чтобы всякой дряни в рот не тянул.       Как бы не хотелось навсегда остаться в этом моменте, им нужно двигаться. Андрей прикидывает, что лучше будет перебраться в зал— там диван удобнее, а события дня, разные в своей невероятности, их, ночь до этого не спавших, обоих подкосили. Князь бы всё сейчас за сиесту отдал, что уж о Горшке говорить.       Поэтому он оглаживает Мишину челюсть в немом обещании, бодает носом и ведёт к ванной — выдать чистое полотенце и перекись, на всякий случай.       — Я переоденусь пока. И гитару в зал принесу.       Шутка про то, что им теперь точно не грозит геморрой от сиденья на жёстких стульях, застревает где-то между гландами и кадыком, заставляет его по-гиеньи хихикнуть, но всё-таки начать приводить задуманное в исполнение. Телефон отправляется в карман, тетрадка на батарею в зале рядом с майкой, которую всё равно стирать потом, гитара занимает почётное место на самом диване. В сухом и чистом легче, панки-панками, а Андрей с возрастом комфорт тоже начал ценить, особенно такой, в простых бытовых мелочах.       Кстати об этом.       Пока Миша не видит, пишет два сообщения. Одно — Агате, с заверениями, что у него всё хорошо. Врать бессмысленно, скрывать что-то тоже, так и пишет честно: «завис с Горшком» и внутренне радуется тому, что жене сейчас не до переписок.       Второе — Яше. Интересуется сроками тура и остановками, чтобы заранее понимать, какого масштаба проблемы нужно будет решать по всем фронтам. Ответов не приходит, и Андрей спокойно суёт телефон в карман. Можно позже разобраться. Сейчас нужно Миху под боком, чтобы сопел над музыкой своей, пока Князь им любуется. А когда эйфория спадёт, всё-таки продолжить разговаривать. Теперь точно есть, что обсудить.       Миха выходит из ванной с по-концертному закинутым полотенцем на шею. Привычка наверное, потому что он под Андреевым удивленным взглядом вертит головой растеряно, а потом усмехается, ругается себе под нос и возвращается обратно уже без полотенца.       В уютной тишине Миша садится на диван к Андрею, и гитара привычно ложится ему в руки. На руки свои он не смотрит даже, развлекает их незнакомым Андрею перебором, а сам осматривается, будто оказался в комнате впервые. За два года тут немного поменялось — рабочий угол Андрея все так же обклеен рисунками, стол завален канцеляркой и заставлен кружками (главное не перепутать, где вода акварельная, а где настоявшийся чай).       — Эта вот, с шутом, новая какая-то. Давно нарисовал? — он кивает куда-то в сторону пестрой стены. Князь глазами прослеживает направление, указанное Михой, хмыкает тихо.       — Не новая, рисовал на первую годовщину ухода из группы. Напился до невменоза, благо, дома никого не было, а когда проспался, нашёл на рабочем столе набросок. Принципиально решил закончить и на самое видное место повесить.       А ещё рисунок стал собственной терапией, хотя Агата всё губы поджимала и ненавязчиво накидывала новых идей для творчества.       — Я бы себе такого набил, ё-маё, на спину там куда-нибудь, — и таким тоном это говорит, что Андрей понимает — не врёт. Правда набил бы и показывал всем с гордостью.       Андрей к Мише ладонью тянется, опускает промеж разлёта лопаток и чувствует, как Миха медленно выдыхает. Миша худой стал совсем. Похож больше на живой (пока что) учебник анатомии. Опять в себе потерявшийся, Андрей по памяти вырисовывает контуры собственной работы. Идея отчего-то кажется очень соблазнительной.       — Я тебе её сам на эскиз переделаю, — не предлагает, утверждает Андрей. Мастер может хорошо забить, но Князю виднее, как должен выглядеть его рисунок на коже. Рисунок под их ситуацию подходит как нельзя лучше. Шут — напоминание о том, что уже сделали, и что не всё потеряно. Миша, например, бы никогда не увидел шута, если бы не решился подойти к Андрею второй раз, если бы Андрей не решился его пригласить. А так выходит, что это символ разрушения и возобновления, надежды на какое-то будущее.       — Переделай, — легко кивает Горшенёв. Ему теперь эта идея ещё больше нравится. Потом Андрей сможет ему за татуировкой ухаживать помогать, гелем заживляющим мазать чувствительную кожу и губами прикасаться чуть выше свежего изображения. Между ними снова повисает пауза, хотя тем для обсуждений масса, они только что, чёрт возьми, поцеловались, а еще совсем недавно Миха рассказывал ему о том, что врачи пророчат ему короткую и невеселую жизнь. Молчать обо всём этом совершено невозможно, но Андрей упрямо (трусливо) прикусывает язык и вслушивается в мелодию.       — Чего молчишь, Андро? Я ж вижу, понудеть хочешь, — усмехается Миха. Он его настроение чутко чувствует, так всегда было. Стоит примолкнуть ненадолго, руки с Мишиной спины не убирая, задуматься, потому что от тревог не деться никуда, тут же вытягивает его.       Нудеть Андрею совсем не хочется.       — Заграницу не поеду, понимаешь? У меня тут всё. Душа моя, мама моя, ты вот… — Горшок запинается, будто недоговаривает что-то. Мина у него кислая, но Андрей даже облегчение испытывает. Раз сам говорит об этом, значит из головы мысль не выкинул, значит к общему знаменателю придут ещё, нужно просто дообсудить.       — Значит здесь будем что-то искать, — на удивление легко соглашается, даже прислушивается с подозрением, мол, откуда в вас такая покладистость, Андрей Сергеевич, но быстро цепляет понимание за хвост и успокаивается. Сам не хочет, чтобы Мишка уезжал. Теряться нельзя больше, расцепляться нельзя, пусть Андрей и не понимает пока, как это сделать можно. Разберутся.       — Врача нужно дельного найти, чтобы посоветовать мог. Может ещё есть какие варианты помимо больнички. Тебе восстановиться надо, свезу тебя на море куда-нибудь, чтобы воздухом дышал. Спеца найдём, денег — тем более. Я уже тоже в отпуске хер знает сколько не был.       Андрей свои надежды осторожно разгоняет, про тур и вовсе пока спрашивать осторожничает. Отмена концерта — уже головняк. Отмена тура — это пиздец. Яшку бы вызвонить, а не СМСками закидывать, но при Михе нельзя никак.       — На море свезешь, значит… Я запомнил, ё-маё. Вдвоём поедем, да? Чисто там ты, я, солнце, море и пиво. Будем с тобой до утра купаться, чтобы потом где-то на камень сесть и смотреть как солнце встаёт, — из всех его слов Миха почему-то цепляется именно за море, Андрей смотрит на него украдкой растерянно и замирает. Миха смотрит расфокусированно вперед и улыбается по-детски наивно, как умеет только Миха. Как же давно Андрей не видел его таким.       — Забились, Мих. Ты, я, море и пиво.       Поедут, конечно, вдвоём. Андрей улыбается тому, с каким воодушевлением Миха его идею подхватывает, и сам осторожно начинает надеяться: дотянут. И после отпуска заживут. Теперь у Миши столько дел, что наверняка должен стимул появиться время на всё найти. А для этого жить надо.       — Останешься сегодня здесь? — вдруг спрашивает Андрей, совершенно не готовый с таким Мишкой расстаться.       — Останусь, — без раздумий кивает Миха, одну ногу подгибает и садится на диване в пол-оборота к Андрею. Смотрит в глаза ему.       Жизнь совсем налаживаться начинает, Миша снова за гитару берётся и улыбается, когда в глаза заглядывает, и Андрей щурится ласково в ответ, готовый слушать, потому что Миху слушать можно бесконечно. Мелодию узнает с первого аккорда, думает отстраненно, что всегда завидовал тем, на ком Миша использовал всё своё обольстительное очарование, потому что даже будучи невольным свидетелем этих романтических актов, в Мишке терялся, пропадал — пиздец.       «Утренний рассвет», который ему наигрывает Миха — совершенно его песня, та его часть, которая не скачет дурниной по сцене и не ввязывается в драку. Созидательная часть.       — Продолжение сна, дивная пора, — тихо совсем подпевает Андрей, даже не задумываясь, и сам невольно соглашается с текстом. Магии между ними достаточно.       День тянется теплым мёдом: лениво и неспешно. По очереди берутся за гитару, играя друг для друга древнее совсем и что-то посвежее. Песнями говорят друг другу больше, чем словами. Специально подбирают и поют, строчки отдельные выделяя. Так оно честнее получается и проще. Хотя в итоге всё равно горланят «Сосиску». Впрочем, это тот редкий случай, когда Миха дурашливо усмехается, подхватывая вслед за Андреем куплет.       На обед они закидываются благоразумно купленными Андреем пельменями, обсуждают всё подряд. Будто не было пропасти двух лет между ними, быт выстраивается сам собой, легкий и совсем не напрягающий. Князь всё норовит к Михе прикоснуться как-то. Задевает рукой, отирается плечом, коленом прижимается, просто чтобы удостовериться, что это точно не продолжение сна, что Миха здесь и всё почти в порядке.       Агата проявляет чудеса женской мудрости: в ответ на сообщение Андрея не лезет с расспросами, шлёт смайлик поднятого вверх пальца, просит рассказать, как всё прошло, когда будет удобно, и больше оповещений от неё не приходит, не хочет их отвлекать. К обеду объявляется Яшка с обеспокоенными расспросами, расписанием тура и жалобами на ребят, апатично проигнорировавших Михино очевидное желание «уйти красиво». Андрей расписание просматривает мельком, пока колдует над пельменями, и думает, что это форменное самоубийство, даже он, Князь, к середине бы был уже едва ли вменяем, и на Горшка злится невольно, потому что хватило же мозгов дурость такую придумать.       Злость пузырится в грудине, и ему нужно срочно себя чем-то отвлечь, чтобы не высказать всё Михе в лицо. Поэтому Андрей деловито двигает рабочий стол к дивану, чтобы сидеть вдвоём рядом было удобнее, обкладывается художественными принадлежностями и сдёргивает ухмыляющегося шута со стены.       Эскиз так эскиз. Есть что-то будоражащее в том, что Миша его художества на себе оставить хочет. Миша свой собственный, свободолюбивый достаточно, чтобы любые собственнические настроения пассий на корню пресекались, а тут такое.       Но голова у Андрея все еще занята мыслями о туре и группой, признавшей за Михой право умереть. Понимают же всё, но рты позашивали, да пользуются Михиной самоотверженностью. Группа поддержки, блять.       Он резко выдыхает, злость вымещая на ни в чём повинной канцелярке. Кипел бы и дальше, если бы на Мишу, вернувшегося с перекура, не посмотрел.       Он на диван забирается с ногами, садится почти по-турецки и наблюдает внимательно за тем, как Андрей стол подтаскивает. Но это всё присказка, сказка начинается позже, когда Миха с себя футболку тянет, а Андрей замирает, едва не промахнувшись стаканом с карандашами мимо стола. Миха худой… нет, не так, Миха скелет — пиздец. Логическое объяснение у Андрея в голове есть, конечно, с теми экспериментами, которые Миха над собой проводил и как организм изнашивал — оно и неудивительно, но всё равно чуточку из колеи выбивает. Князь сглатывает едва слышно, напоминает себе, что дальше будет только лучше, и занимает себя карандашами-водой-кистями.       И всё-таки Миха красивый. Со всеми своими татуировками и шрамами, знакомый, родной. Андрей всё-таки пялится. Не пацан уже, столько раз друг друга видели в самой разной кондиции и степени раздетости, что чувствовать себя неловко — совсем глупо, но Андрей ощущает этот момент как-то особенно интимно.       — Мне это… Спиной сесть? Ты же примерять будешь? Или чё? — Миша нетерпеливо поближе пододвигается. Он в руки картину берет, чтобы поближе рассмотреть. Линии дрожащие немного, а штрихи очень точные. Краской Андрей тоже от души мазал. Видно все чувства его здесь. И боль, и обиду, и радость что ли какую-то тоже.       — Как удобно ложись, на живот, — выходит неожиданно хрипло и ультимативно. Андрей к себе чутко прислушивается, собственной реакции не ожидавший, определяет обманчиво принятое нетерпение за желание, и тупо в этот факт уперевшись, решает желанию названия не искать, потому что не о том сейчас речь, и на Мишу выжидающе смотрит, потому что не предполагает, как он на такое отреагирует.       — А это просьба или приказ? — ершится Горшок, но глаза почему-то отводит и делает, как было сказано.       Андрей тянется рукой к вострым лопаткам, там где выглаживал раньше, сквозь преграду майки, прикосновение кожа-к-коже обжигает ладонь. Он её между лопаток задерживает ненадолго, а потом ниже ведёт вдоль позвоночника.       — Где, Мих? Здесь или ниже? — Голос — предатель. Андрей прочищает горло, но руку на Мишиной спине задерживает нарочно. Так тепло и спокойно.       — Здесь, здесь… — тихо отвечает он и чуть головой кивает. Андрей ладонью чувствует, как Миха задерживает дыхание, и думает, что хуйни натворил, потому что Миха под его ладонью замирает весь, напрягается. Нахлынувшую нервозность пересиливая, Андрей смотрит так удачно повернувшемуся Мише в лицо, чтобы самому застыть. Потому что выражение лица у Миши блаженное, глаза прикрыты, и дышать он забыл совсем не потому что Андрей границы перешел.       — Княже… Ты это… Можешь ещё погладить так?       У Андрея во рту сохнет, будто после похмелья. Он шумно сглатывает, думает, что нужно бы уже и к работе приступить, чтобы пережить уже затаившееся между ними ощущение, когда, его электрическим током прошивает. Миша его зовёт «Княже» (Андрей эту форму прозвища потаённо любит очень, но только тогда, когда его так Миша зовёт), и Андрей весь в слух обращается. Мгновение глазами тупо хлопает, накатившую волну эмоций пережидая, а потом на пробу ещё раз рукой вдоль позвоночника михиного ведёт, на этот раз к лопаткам обратно поднимаясь и к Мишиной реакции прислушиваясь.       — Дыши, Миш, — просит Андрей, своему языку сейчас совсем не хозяин. Он широко распахнутыми глазами на Мишу смотрит и налюбоваться не может. Он слышит и чувствует, как Миша вдыхает глубоко, а потом выдыхает шумно, будто нарочно, чтобы Андрей точно услышал.       Андрей слышит и хвалит: массирующим движением проходится по мышцам шеи, ребром ладони по загривку, тихонько скребёт ногтями под лопаткой. Ниже спускается, поддерживая контакт кожа-к-коже одними подушечками пальцев, когда натыкается на шрам на боку. Привороженный и над Мишей зависший, он хмурится едва заметно, изучающе ведет пальцем по старому рубцу, отстраненно думает, что этот шрам у него появился уже после того, как они разбежались, его-то Андрей точно запомнил бы.       Андрей на что-то важное наткнулся — Миха его ладонь своей холодной накрывает, но не чтобы его руку убрать, просто держит там, пока Андрей медитативно продолжает свое брать, недостающим столько лет насыщаться и в память впитывать. Значит личное что-то, Андрей потом спросит обязательно. Сейчас же прерывать такой момент кажется кощунством.       Миха всегда тактильный был, постоянно то руку Андрею на плечо закинет, то к себе прижмёт в шутку, то привалится устало где-то после концерта. Андрей никогда не был против, отхватывал себе частичку Михиного тепла, знал наизусть все его шрамы, многих из которых лично был свидетелем, шкерился и скрывался, дурак, хотя теперь понимает — насколько это наивно было — делать вид, что между ними не было ничего кроме старой, годами истрёпанной дружбы.       Он Мишину спину изучает с вниманием коллекционера, заполучившего новую реликвию в свои руки. Андрей не Пигмалион, а Миша совсем не Галатея, но получивший разрешение коснуться, Андрей перед Мишей по-своему преклоняется, карту его спины для себя изучая с великим вниманием. Это не совсем нежность — у Андрея пальцы грубые, он выгоняет узлы из забитых мышц и успокаивает после, изучает шрамы, знакомые и неизвестные, оставляет вторую ладонь греть изувеченный бок, но ни о чём не спрашивает, только пальцами по-паучьи ласково перебирает, и сам себе напоминает дышать, потому что Миха от каждого прикосновения едва заметно вздрагивает и дышать начинает рвано.       — Какой же ты красивый, — сипло выходит, отстраненно, комплимент ни о чём, но Андрей своё красноречие никак нащупать не может, поэтому всю твёрдую искренность в эти слова вкладывает.       Миша переворачивается на бок. Смотрит на Андрея, который и сам потерялся где-то в мыслях и ощущениях.       — Андрюх… Мне тепла твоего мало так, понимаешь? — тихонько говорит он. Голос сипит и Миша кашляет разок-другой. Осторожно ладонь его выше по боку тянет, к себе стараясь подозвать ближе.       Понимает, конечно. По-другому у них и не бывает, у них это на интуитивном уровне происходит, будто мыслями одними и теми же дышат, воздушно-капельным путём заражаясь разделенным на двоих осознанием. Всё, чему научиться нужно было — до другого мысль донести правильно, но они это умение посеяли где-то за горьким кумаром жизни, и вот только нашли снова.       — Мне хоть десять одеял дать, всё равно холодно будет. А вот у тебя руки пиздец тёплые. И я, блять, скучал по ним очень. Ну… По тебе всему, ё-маё, — Миха ладонь Андрея всё выше тянет, и когда тот уже вынужден наклониться, пальцы опять ему целует. Будто не знает как ещё показать, что соскучился и что благодарен невероятно за каждое прикосновение сейчас.       Андрей осторожно устраивается так, чтобы до дурной Михиной головы дотянуться, пятернёй зарывается в седеющие патлы, осторожно прочёсывает и дыханье задерживает, ощущая теплые, сухие прикосновения губ.       Андрею это всё кажется таким невозможно-настоящим, что голова идёт кругом, и Миша может почувствовать как руки у Андрея дрожать начинают от признаний этих.       — Я здесь, Миш, — Андрей фразу очень серьезно и весомо произносит, чтобы Горшок точно её для себя в голове уложил. Чтобы понял, наконец, что Андрей со своей собачьей преданностью не денется никуда, и греть будет, всего себя на шкурки растащит, если потребуется, и в глаза будет пристально заглядывать, и тапочки принесёт, если попросить вежливо. Что Андрей весь Михин, и если ему нужно тепла, то Андрей готов поделиться им в таком объеме, в каком Миха захочет.       — Ты может… Почаще так будешь, а? Трогать вот так… — окончательно голос теряет, крепко сжимая пальцы Андрея. В глаза его заглядывает, и Андрей на Мишин взгляд отвечает без страха или неловкости, кивает коротко, облизывает в миг пересохшие губы.       — Сколько нужно. Приходи и сам бери, если я не вижу.       Андрей ещё вперед наклоняется, игнорируя ноющую спину, оставляет поцелуй у Миши на загривке, мазнув носом по непослушным волосам. С затаённым наслаждением отмечает, как в ответ на поцелуй Миша вдыхает глубоко и жадно.       — Я тоже скучал, Миш. Не верил никогда, что вот так сможем и скучал ужасно.       Никакого «правильно», только «счастливо».       Чёрт с ним, с этим эскизом, Андрей о нём думать забывает, обрастая новой целью. Возится, чтобы им обоим удобно было, садится ближе, к самой Михиной макушке, чтобы отобрать у него подушку и буйную голову для своих коленей у неё отвоевать. Так и касаться удобнее, и ближе еще.       Теперь ласка достаётся плечу татуированному и тощему боку. Андрей молчит какое-то время, дышит намеренно размеренно, а потом, сам себя за это коря, идёт в наступление.       — Не уезжай никуда, — просит тихо, на Мишу не смотрит, будто на стене с художествами своими чего нового углядел, — от меня. В тур не езжай, Миш, опять потеряемся, только я очень боюсь не найти тебя потом. Придумаем, как расходы до минимума сократить, всё порешаем, только здесь оставайся. Иначе хана. Сам-то ты это понимаешь?       Миша молчит. Секунду, две, три. Потом перехватывает руку Андрея, крепко стискивает её в своих ладонях и подтягивает к своему сердцу. Андрей чувствует ритм, гулкий и ровный, успокаивающий.       Они дышат в унисон, понимает Андрей.       Миша отмирает и медленно кивает. Взгляд переводит на потолок, одну руку убирает и куда-то за поясницу Андрею заводит.       — Понимаю я всё, Дюх. Не дурак. А ты тоже хорош, — он грустно усмехается, — Понял за что меня цепануть, ё-маё. Всегда ты это умел. Я ж… Ну… Уйти красиво хотел, понимаешь? Чтобы запомнили как крутого панка, а не торчка какого-то. Овощем чтобы не лежать там где-то гнить в больничке, — он поглаживает неспеша Андрея там, куда дотянулся.       Андрей свой внутренний метроном под ритм Мишиного сердца подстраивает: вдох-выдох, продолжаем жить. Почему-то успокаивает очень, почти баюкает. И давление касания Михиной руки через домашнюю майку тоже приятное очень; если бы не разговор серьёзный, то Андрей совсем прибалдел бы. А так приходится чуть голову к Мише наклонять, да к нему прислушиваться.       — Ты вот знал, что так со мной будет? Я вот нет. Всегда уверен был, что красиво сдохну раньше, чем эта дрянь меня сожрёт. А как-то долго всё, понимаешь? Доходит вот тоже до меня пиздец долго, — Миха наконец опять взгляд переводит на Андрея. Руку от поясницы убирает, вверх тянет. Подбородок очерчивает кончиками грубых пальцев.       Горшок его, словно кота под подбородком наглаживает, но Андрей не жалуется, тихонько нарочно под его прикосновения подставляется, но так, чтобы ещё смотреть на него мог.       Вопрос риторический, но Андрей задумывается. Когда устал за Миху тревожиться, когда своё отбоялся, то догадываться начал, что дура Жизнь Горшка и совсем к себе не вяжет, и не отпускает полностью. А может это сам Миха всё-таки жить любил чуть больше эпохальной смерти. Только рассуждать тогда об этом не хотелось, потому что больше не входил Горшок в список его интересов.       Теперь Андрей эту цепочку рассуждений снова в голове прокручивает и понимает, что если бы довёл её до логического конца, мог бы Мише помочь раньше, пока ошибок ещё не наделали. А может Миха не дался бы, как во все прошлые разы, гадать теперь бесполезно.       — Я теперь не хочу подыхать, понимаешь? Хочу как-то… Починить что ли, что развалил. От тебя уходить не хочу, ё-маё. Только ж нашлись! — он почти слова Андрея повторяет, даёт понять, что они точно на одной волне, — Хуй с ними с деньгами этими проклятыми. Всё равно одно дерьмо приносят в итоге. И тур этот в жопу! Потом отыграю. Я это… Лечиться буду. Только ты меня не оставляй, Андрюх. И на море точно-точно свези потом. И гитару в больничку приноси, ё-маё! И стихи свои! Я ж без вас сдохну точно, понимаешь?       Миша точно может почувствовать, как облегченно выдыхает Андрей, как отпускает напряжение, сковавшее спину. Поживут ещё, значит. Дошло, наконец, стимул правильный нашёлся.       И на этот раз Андрей Михе верит.       — Куда я тебя оставлю, — ворчит Андрей, но смотрит благодарно и нежность собирается в морщинках в уголках глаз, — будем медсестёр «Внезапной Головой» развлекать. Устроимся. А потом на море.       Он зарывается носом в Мишину ладонь, целует внутреннюю сторону, раз до губ пока дотянуться не может, в их-то положении.       — Будет ещё время попанковать, Мих, вон, сколько у тебя идей. На реализацию время нужно, не хуже моего это знаешь.       Теперь пришла очередь Андрея действовать и жертвовать, Миха для них обоих громадный шаг сделал.       Нужно что-то решить с Агатой, и это ещё одна причина звонить Оле, помимо очевидно необходимой консультации по Михиным болячкам. Напрямую, конечно, не спросит, но ему женское мнению услышать нужно, и вдумчивая, спокойная Оля, дипломатичная и понимающая, подходит как нельзя лучше. Но до тяжелого разговора с Агатой ещё есть время, такое не по телефону обсуждают во время долгожданного отпуска, не враги же друг другу.       — А потом можно и о концертах подумать, и о турах.       Целей у них теперь целая прорва, как в голодной, веселой молодости, когда за идею можно было что угодно сделать, потому что вдвоём и никаких преград.