Где силу воли измеряют любовью
26 августа 2023 г., 19:25
Умирать больше не хочется.
Признание даётся ему одновременно просто и революционно сложно. Вроде и цель была — оставить последний яркий след, не тратя время попусту, но столкнувшись с реальностью, Миха понимает — умирать не готов. Если бы Князя не нашел, то вряд ли изменил бы намеченный путь, а теперь хочется спеть вместе для фанатов. Вот у них лица, наверное, будут, когда снова вместе на сцену выйдут. Миша представляет, какой рёв в зале стоять будет. Ещё представляет, как они с Андрюхой как два дурака медузами кидаются после шторма на море. И как медсестры будут недовольно морщится шуму из его палаты, когда Андрей будет приходить его навестить.
Андрюха так и сидит, носом в Михину ладонь уткнувшись. Ощущать, как он сам под ласку подставляется приятно очень, доверяет значит, а это ого-го как важно, в их-то ситуации. У Миши кожа на пальцах грубая, стертая о струны и всякие сложности жизненные, но Князю, кажется, все равно: он целует ладонь, и Миша чувствует, как горячий след от поцелуя теплом по руке опускается, а оттуда постепенно разливается по всему телу.
— Я это… В душ у тебя схожу потом? Ну, как с эскизом закончим. А то что-то это… Жарковато у тебя, ё-маё! — на деле же, жарковато было не у Андрея, а рядом с ним. День портить решительно нельзя, и он решает, что было бы неплохо остудить свой пыл.
— Душ? — растерянно бубнит Андрей Михе в ладонь, а потом в себя приходит, взгляд на Горшке фокусирует, — да, конечно, не вопрос.
И несмотря на затаившийся между ними хрупкий уют, Миха замечает, что Андрей грузится. Грузится и палится, что грузится, потому что Миха его как облупленного знает, во-первых, а во-вторых он сопеть всегда начинает, когда нужно о чем-то думать усиленно, и всё стремиться чем-нибудь руки занять. Сейчас под руку попадается только Миха. Вот Андрей и шумит, как старый, перегревшийся ноутбук, и задумчиво водит пальцами по его ключицам.
Миха не дурак, понимает, что порассуждать сейчас есть о чём — признание может и позволило обоим дышать легче, но жизнь никому не упростило, Андрюхе — особенно. У него, вон, семья, группа своя, планов, наверняка, гора, а тут он, Миха, со своими чувствами. Надо бы спросить, что сам Дрюха по этому поводу думает — насчёт Агаты, например; но Миха не станет. Разговор выйдет тяжёлый, а он и так в жизнь чужую влез с ногами. Но ведь Андрей пустил его, ждал возвращения.
И всё-таки не спросить нельзя. У них с сегодняшнего дня так снова принято — обо всём начистоту и по-живому без ножа.
— Дюх… Ты там о чём задумался, а? — он снова руку на поясницу Андрею кладёт, умасливает ненарочно, чтобы отвлёкся от мыслей, наглыми пальцами под футболку скользит и касается осторожно на пробу теплой кожи.
Андрей оттаивает, взгляд становится осмысленным, со своего ракурса Миха видит, как едва заметно разглаживаются морщинки у глаз и на лбу Андрея. Но с ответом он медлит.
— О том, как жить дальше будем, думаю, — честно признаётся и плечами жмёт, мол, ерунда, Мих, не обращай внимания.
Действительно. А что дальше-то? Мечтать об отпуске, конечно, хорошо. Но ведь на одну эту предстоящую радость приходится десяток трудностей, которые преодолеть как-то надо. То же лечение, например. Миша может и храбрится сейчас, рассказывает, что готов лечиться, но в груди под сердцем ложится липкий страх. И это лишь одна из проблем. Как теперь с группами быть? Если, конечно, Андрей вообще захочет возвращаться. Может, хотя бы песен новых записать вместе можно? Только каким составом?
Мысли эти Мишу беспокоят. Но он продолжает аккуратно пальцами оглаживать теплую Андрееву поясницу. Андрей ещё и отзывается, в спине прогибаясь. У Горшка самого от этих действий тепло непривычное где-то под солнечным сплетением скапливается и плавно вниз стекает. И как только это удается Андрею? Просто смотрит, просто говорит, просто касается немного. А Миху ведёт от этого, будто под синькой, или ещё чем похуже.
— Разберёмся, — вдруг говорит Андрей. Это слово само по себе никаких проблем не решает, но дарит нужную сейчас уверенность в том, что и правда разберутся. Раз уж это сам Князь говорит, значит точно разберутся. У него всегда план есть, да и импровизирует он отлично.
Миха на его коленях до сих пор лежит, настойчиво отвлекает его от тяжёлых мыслей касаниями прохладных пальцев, твёрдо уверенный, что сейчас не время для мрачняка. Успеется ещё, а пока хочется близостью насладиться, и чтобы Князь тоже участие в ней принял. Андрей, наконец, переключается: пальцами по-паучьи перебирается на шею и осторожно гладит под челюстью, где биение пульса чётче всего чувствуется.
Миша подставляется под пальцы с удовольствием. То голову чуть запрокинет, то губы приоткроет и выдохнет жарко. Пусть любуется хоть целую вечность. Пока сам Горшок пальцами вдоль его позвоночника вверх скользит.
Невинные касания приобретают всё более очевидный оттенок, Миха всё больше задумывается об изящном в своей неочевидности побеге в душ, пока Андрей, тоже, кажется, что-то осознав, не прекращает свои поползновения. Даже горло прочищает, бормочет многозначительное:
— Так… эскиз, бля, — и принимается аккуратно подтягивать к себе нагроможденный стол, чтобы заняться всё-таки шутом. Миха с острым сожалением думает, что сеанс утоления тактильного голода подошёл к концу, и уже опирается на локти, собираясь подняться, когда ладонь Андрея приятной тяжестью ложится ему на грудь.
— Полежи ещё так. Мне так... работать проще будет. Ты, знаешь, всегда меня вдохновлял.
Горшок от подступившего к горлу восторга задыхается, подрывается всё равно на локтях против Андреевой успокаивающей ладони, но только для того, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Расскажи мне, как я тебя вдохновляю, а? — провоцирует, привычно скалясь-улыбаясь. Взаимно это у них. И раз сегодня они выторговывают одни признания за другие, он тут же живо делится:
— Мне... это, вот без тебя ничего не пишется, блин, и не играется. Я ж всё время о тебе думаю, понимаешь? — На него нападает что-то шкодливое, и, поддаваясь порыву, он переворачивается на бок, лицом к животу Андрюхи. Второй рукой тоже под футболку нагло залезает, длинными пальцами касается теплого бока и чувствует, как напрягаются в ответ мышцы, и это так интересно ощущается, что теперь нужно обязательно изучить этот вопрос глубже: ласково оглаживает теплую кожу, надавливает слегка, чтобы расслабить напряжение. Вот теперь Миха отлично понимает, что жар внизу живота собирается и кровь приливает совсем не к мозгу, хотя там ей сейчас самое место.
Андрей рвано вдыхает, и он чувствует себя восторженным школьником, первый раз добившимся девчонки. Хочется больше, хочется всё и сразу, и неважно, что выразить это желание конкретнее у него не выходит. Просто хочется.
— Дюх, ё-моё, язык проглотил что ли? — напирает осмелевший Миха и задирает мешающую футболку. Сейчас вся затея Андрюхи поработать насмарку пойдет, предсказывает он с ехидным удовольствием, и на пробу едва ощутимо касается сухими губами кожи чуть правее пупка, прямо над линией джинс.
***
Язык Князя — враг Князя. Чаще, конечно, друг и главный помощник, (с опытом Михиных выкрутасов по молодости он мог бы с любым террористом-смертником договориться играючи) но сейчас Андрей сам себя в неизвестные дебри затягивает и не успевает прийти в себя в процессе. Однажды Миха точно станет его смертью. Потому что он Андрея, от вида приоткрывшихся губ и шумного, обжёгшего пальцы выдоха не отошедшего, решает добить. (Андрей не против, совсем не против) Миха, паразит, весело скалится-улыбается, будто не задумал какое-то свое колдунство хитрючее, (так ему Андрей и поверил) и оружие Андреево против него обращает, разя сначала просьбой (Расскажи мне, как я тебя вдохновляю, а?), затем атакуя беспечным признанием (Я ж всё время о тебе думаю, понимаешь?). Миха — это пиздец глобального масштаба жизни одного Андрея Князева, потому что по-другому описать происходящее сейчас Андрей не в состоянии. Язык проглотил. Миха ужом на его коленях переворачивается, второй рукой под майку лезет, пальцами музыкально-паучьми бока касается, и Андрей плывёт, хотя говорить надо и хочется. Желание-без-названия (да кому он врёт) взрывается снопом приятных искорок. Дыши, Андрюша, ты же человек-коньяк, выдержанный, сможешь головой думать в такой ситуации. Голосочек сейчас подкрутим, чтобы как школьнику пубертатоному не звучать, и, давай, вещай об эфемерных материях, музах и прочих высоких ценностях. Мишу такой расклад не устраивает, он Андрея добить решает. Потому что когда Миха губами сухими его касается, Андрей чуточку по-приятному охуевает, теряет связь с космосом, зато братается с эросом, шумно, потрясённо выдыхает, да живот втягивает (как может, знает, что весомо окабанел), потому что весёлые искорки желания-без-названия становятся нихуя не искорками, холодной волной лижут внутренности, оседают тянущим чувством в паху. Миша точно маг, потому что Андрей на колёсах, желание физической близости глушится, благо, что член узелком не завязывается. Просто не хочется, и всё. А Миху, как оказалось, очень даже хочется. Вот прямо сейчас, желательно. Андрей не знает пока, чего конкретно ему от Михи надо (так себе Андрей и поверил), но не оформившееся желание съебывает из мозга ниже. Значительно ниже. — Миша, — хотел предостеречь, а по интонации совсем наоборот выходит. Андрей в волосы ему ладонью зарывается, но не с лаской, рука подрагивает, так что сжимается вроде не намеренно, но хватку он лишь чуть ослабляет, когда последние крупицы адекватности за хвост ловит. Миха реагирует, сглатывает шумно, губы облизывает, и Андрея прошивает ещё одним беспощадным электрическим разрядом — Михин язык касается его кожи, а затем влажный след обжигает рваным выдохом. В эту игру могут играть двое. Рассказать, чем он его вдохновляет? Так это запросто. Андрей ещё и показать может. И тут у него свои козыря. Например то, что Миша у него на коленях лежит, и одежды на нём меньше, чем на Андрее. Руки из Михиных волос не выпластывая, Андрей вторую руку Мише на живот кладёт, чуть ниже рёбер, чуть выше пупка. И поглаживает так, безобидно, только готовясь к основному действию. — С самого училища. Стихи — тебе и о тебе, рисунки — портреты твои, ты и половины не видел. В голове у меня поселился, сказку всю на свой лад переписал, Мих. Ничего бы не было без тебя. Это только между ними, Андрей говорит всё тише и тише, пока совсем на шёпот не переходит, а руку всё ниже и ниже смещает, короткими ногтями царапает, и эти прикосновения обращаются прямо под пальцами в дрожь ответную, едва ощутимую. Теперь ребро ладони задевает жёсткий пояс Михиных штанов. Там он медлит, бормочет, забывшись: — Что же ты со мной делаешь… — То же, что ты со мной, — отзывается шепотом Миха. Он всегда нетерпеливым был, таким и остался. Это он первым в бутылку лезет, он касания нежные и заботливые превращает во что-то другое, жаркое и запретное. Запретное? Рассуждать, когда Миха приподнимается и целует ещё раз живот, а потом вдруг плашмя языком горячим своим ведёт дорожку от самого края ширинки и до пупка, очень сложно, но Андрей, голову запрокидывающий и в ощущениях теряющийся, справляется. Он, может и не панк, как Миха, (панкам проще, панкам такая хуйня вообще не указ) но далёк от идеалов нравственности и благочестия. Это если заумно рассуждать; если выражаться проще — сгорел сарай, гори и хата. Осталось только понять, что и как они хотят. Он себе десятки раз представлял этот момент душными от безнадёги и стыда ночами, но никогда не думал, что Миха окажется вот так, на его коленях. Ситуация походит на несущийся с крейсерской скоростью поезд. Вроде на тормоза жмёшь, а они сгорели давно к чертям собачьим. Потому что Миша, под его ладонь вздрагивающий — это вообще не про возвращение контроля и вдумчивый подход к моменту. Сам Миха тоже не помогает, рычит горячо-горячо: — Иди сюда! — хотя Андрей всего в паре сантиметров от его носа. На деле же просто злится, что дрожащими от волнения пальцами никак не удается справиться с пуговицей на штанах Андрея. От рыка Мишиного Андрея ещё больше мажет, поддаёт возбуждением горячей тяжестью в пах, Андрей сам с дрожью справиться не может, гоняет табуны мурашек по загривку и позвоночнику, шепчет путано околесицу из Горшенёвского имени и оды его невероятным, красивым, бездонным глазам, из волос руку наконец выпрастывает, чтобы к щеке прижать, ласковыми пальцами под челюстью гладит. Наконец застёжка поддается и Миша сразу же ладонью накрывает пах, глаза вновь поднимает. — Если не остановишь сейчас, потом я не смогу, — едва слышно предупреждает он. Клеммы срывает окончательно, потому что Миша ловит Андрея в омуты свои бездонные. На этом Андрей Князев заканчивается официально. Потому что такого не было даже в самых смелых Княжеских фантазиях, (а у него-то с фантазией всё неплохо, не жаловался никогда) мозг отключается, теплеют уши, Андрей резко и шумно выдыхает сквозь сжатые зубы и не может (и не хочет) зрительный контакт с Мишей разорвать. У Михи зрачки на пол радужки, и если обычно это ничего хорошего не означало, то теперь всё наоборот, и контраст этот Андрея током прошибает по позвоночнику, он судорожно воздух втягивает, понимая, что не дышал всё это время, боясь спугнуть наваждение. Князь сглатывает шумно, осторожно давит на Мишин подбородок, чтобы он голову на него поднял, шепчет по-непристойному хрипло: — Ты будешь спать на балконе, если остановишься сейчас. Иди сюда. Миха следует его руке, ногу одну перекидывает через его бедра, опускается на колени Андрею, словно фанатка в старые добрые. Андрей невольно улыбается этой мысли в поцелуй. Миха на нём приятной тяжестью ощущается, согревшийся наконец, оттаявший, живой, к нему жадно тянущийся. Всё это так невозможно и так реально одновременно, что у Андрея голова идёт кругом от тех, чувств, которые в его голове и груди расцветают и отдаются дрожью в руках и нежностью во взгляде. Михины руки, кажется, везде, и это таким правильным ощущается, тем самым, чего не хватало, и без чего жить больше не сможет. Андрей бы давно стянул с себя футболку, но Миша так жмётся к нему, пока покрывает дорожкой из поцелуев скулу, что Андрей не смеет отвлекать его. А Миха подбирается к уху и прихватывает зубами серёжку, чуть тянет её, а после лижет металл и кожу. В груди заламывает-закладывает, становится горячо и влажно, Миха Андрея точно с ума сведёт, и он голову откидывает так, чтобы ещё больше подставиться. Пока целуются (сухие губы, влажные языки, мимолетное разочарование от того, что упустил возможность проверить — удобно ли целоваться с тем, ещё беззубым Мишкой), Андрей навёрстывает упущенное: бродит руками по впалому животу, сражается с ширинкой в неравном бою, чтобы скользнуть ладонью по острым тазовым костям, запустить большие пальцы под резинку нижнего белья, да там и оставить, чтобы Мише вопросительно в глаза глянуть. Можно? Миша рукой одной хватается за плечо Андрея, длинные пальцы сжимают на пробу мышцы. Свободная ладонь бродит изучающе по груди, через ткань футболки каждый изгиб старается поймать и запомнить. Напротив сердца останавливается и чувствует каждый удар. Целуются долго, глубоко, судорожно. У Михи взгляд мутнеет совсем. И в качестве ответа он скользит сам ладонью вниз, по торсу, под футболку её заводит и поднимает повыше. Можно. Андрей не сдерживается — резкий выдох становится коротким нетерпеливым стоном. Он оттягивает резинку Михиного белья, поднимает свою руку к лицу, и не отрывая взгляда от Михиных глаз, коротко лижет ладонь, (и плавится от его голодного взгляда так, что не выдерживает и закрывает глаза) чтобы не совсем на сухую, а потом, настолько, насколько позволяет поза, скользит рукой вниз, вторую оставляет на бедре и сжимает тихонько, пока на ощупь осторожно ведёт ладонью по Михиному члену и обхватывает в кольцо пальцев. Обычно шумный, Миха отчего-то только губы кусает и выдыхает шумно. Ничего, думает Андрей, приноравливаясь, ещё запоёт. — Андрюх… — жарко шепчет Миха ему на ухо. То, как Миша его по имени зовет, буквально подбрасывает его, заставляет вперед податься, чтобы ещё горячее, ещё ближе. Никогда ещё Миха таким тоном не звал его по имени. А потом под зажмуренными веками вспыхивает, Андрей давится вдохом и ощутимо вздрагивает, потому что Миха ладонь свою смело ниже уводит, под резинку его белья пробирается и касается самыми подушечками пальцев члена у основания. Миша так удобно прячется ему в изгиб шеи, что шептать получается в самое ухо, задевая его губами. Привыкнув к чужой тяжести в своей ладони, Андрей начинает рукой двигать в медленном, размеренном ритме, сам дышит тяжело и надрывно, а ещё точно для себя решает — такого Миху рисовать не будет, потому такой его вид только Андрею принадлежит, да и не передаст бумага красоты всей. А Миха, освоившийся, расслабляется наконец, только плечо его еще крепче сжимает. Его стон в груди Андрея реверберацией отдаётся, да так, что член в плотном кольце Михиных пальцев дёргается. У Михи пальцы об струны стёртые, грубые, и от того, наверное, а ещё от дыхания горячего, губ сухих и запаха Михиного, Андрей совершенно теряет связь с реальностью. Однако Миха на его коленях весомый очень, быстро в ситуации ориентирующийся, так правильно сжимает и так угадывает ритм, что вариантов не остаётся — это всё ещё не беличий сон Андрея, а жизнь, в которой что-то наконец-то начало складываться. Невольно Андрей руку на Михином бедре стискивает, потерявшийся в сенсорике, дышит шумно и часто, позволяя Михиному имени раз за разом с выдохом срываться — не разобрать почти, но Андрей то знает. Так хорошо просто не бывает, не в их мире, отравленном недосказанностью и многолетним дурманом обстоятельств. Миха упрямо доказывает ему обратное, когда смелее оттягивает крайнюю плоть, проступившую смазку с головки собирает и плавно по всей длине ведёт ладонью, чтобы её распределить. Смыкает наконец ладонь плотным кольцом где-то на середине члена и удивительно легко подстраивается под ритм Андрея. — Миш, Миша, какой же ты… — Андрей выдыхает с придыханием-стоном, когда на себе Горшенёвскую руку чувствует, откидывается на спинку дивана, в прикосновениях на мгновение себя потерявший, так хорошо, сам на пробу рукой двигает, — невероятный, блять. Знаешь, сколько лет я нас такими представлял? После концерта очередного, ты взмокший весь, взбудораженный, оденешься ещё как-нибудь. Тебе панк-рок, а мне потом в душе морозься. Наконец Миша голову приподнимает, плечо обхватывая посильнее. — Блять, Дюх… — Горшок жмурится и всё же срывается на стон лёгкий, — Хочу, чтобы у нас это… Всё было, понимаешь? В гримерке прям… — он зубами прихватывает ощутимо кожу прямо за ухом, а потом на шее, — Чтобы целовались мы так же, после сигареты на двоих. И чтобы ты вот так держал меня, понимаешь? Крепко. Чтобы не отпускал меня никогда. Понять и вслушаться в то, что он говорит Андрей может только благодаря условному рефлексу, за годы, проведенные бок о бок, выработанному и за период разлуки не забытому: Миху надо слушать. Если говорит что-то, даже если слова кажутся упрямыми, а чтобы прийти к насущной проблеме нужно раскопаться до мамонтов — в шелухе междометий, пауз и отвлеченных тем всегда будет важнецкая мысль, которую, если ты хочешь понять Горшка, совсем игнорировать нельзя. Поэтому Андрей слушает, от размеренного движения Михиных пальцев, от рта его горяче-кусачего стараясь абстрагироваться (нихуя не получается, кстати, Миша — террорист, раз говорит важное и так отвлекает одновременно, но Андрей не против). Миша его взмокшего виска губами касается, и Андрею в этом жесте что-то совсем отчаянное чувствуется. Он не договаривает, но Андрей слышит. Чтобы к чужим, к героину, к смерти в лапы не отпускал. Андрей отцепляется от Михиного бедра, за которое сам как за спасательный круг хватался, ненадолго прижимает ладонь к его сердцу, надеясь, что его ритм с мыслями поможет собраться и слова все в пьяной голове в кучку скинуть, потом обнимает за шею, чтобы к себе притянуть и лбами столкнуться, а пятернёй в Михины волосы зарывается, и молчит мгновение, почувствовав в себе уверенность, хитро руку, на члене которая, скрутить, да самыми кончиками пальцев по чувствительной уздечке скользнуть, потирая. Потом поймёт, как Михе больше нравится, пока — время экспериментов. — Будет, Миш, и гримёрка и поцелуи. Теперь только так, — Князь все ещё лбом в Мишин лоб вжимается, и целоваться удобно так; удовольствие бежит сладкой судорогой по хребтине и его выдох снова превращается в стон, прямо в Мишины губы, — слышу. Куда же ты денешься теперь. Держу. И целоваться лезет, потому что всё, потому что за-ви-си-мость, Миха Андрею как воздух нужен, как сказка под боком, частью которой он и является: с Мишиных губ дрожь сцеловывает, невинно чмокает в уголок, будто нет его руки в штанах у Миши, в ход идут зубы, но не больно и с последующей компенсацией, Андрей же псина ласковая, выдрессированная, не только клыками пользоваться умеет, может и рану зализать. Горшок запрокидывает голову. Андрея в искренний восторг приводит осознание того, что в его руках он словно струна натянутая. Тронь чуть сильнее, поддень чуть резче, и точно запоёт непривычно, по-новому. Горячая тяжесть в паху становится вспышками. Андрей в поцелуй стонет, от Михиных губ отрывается, чтобы в глаза ему заглянуть, прежде чем попросить-почти-потребовать: «быстрее, Мих». Андрей чувствует, как у Михи рука от напряжения подрагивает, но он старается, дрочит плавно, внимательно, чуть проворачивая ладонь, чтобы было ещё приятнее. Но через какое-то время всё равно срывался на движения резкие и быстрые. Всегда ему невтерпеж, даже сейчас. Миха зеркалит движение Андрея и запускает руку ему в волосы, светлые пряди между пальцев стискивает, жмётся мокрым лбом к его и стонет в поцелуй. Миша требовательно бедра вскидывает вслед за рукой, ловит своими губами жаркий стон Андрея. — Хочу вместе, — совсем смазано выстанывает он, очевидно фразу недоговаривает. Андрей ещё одну остановку сердца от переизбытка невозможности происходящего переживает, но последний запас благоразумия истратил давно, так что слова становятся упрямыми и из глотки прочь не лезут, так что остаётся только кивать-вжиматься-хватать-ртом-воздух. Не мальчики уже всё-таки, такие аттракционы на долго растягивать, поэтому е-е-бать… Миха жмётся телом всем к Андрею так, что ему теперь совсем неудобно ласкать. Он уже собирается возмутиться, но у Миши, кажется, другие планы. Под недовольный стон Андрея Миха отпускает его член и требовательно отталкивает от себя его руки для того, чтобы своей перехватить сразу оба. Мысли взрываются в голове белой, ослепительной вспышкой, картинка плывёт блюром, лёгкие обжигает так, что Андрей подбрасывает невольно, он голову запрокидывает, хрипит: — Миха, блять, — но восхищённо, никак не способный выровнять дыхание, потому что внизу становится нестерпимо горячо, Михина ладонь их обоих обхватывает, обжигающее к влажному, и сенсоркика сбоит, всё, кроме ощущений пальцев Михиных и члена его вырубив, и Андрей сам к нему льнёт, жадный, освободившимися руками за Миху хватается, заземляясь, врезается губами в его губы неловко, потому что полуслеп-полуглух, но Миху чувствует на уровне мировых вибраций ебучей эзотерики, в которую не верил никогда. Движения становятся рваными, Миха жадно хватает ртом воздух, а Андрей его в себя вжимает, через судорогу проводя, чтобы не сверзился никуда, и спину его горячечную выглаживает, и плечо зацеловывает, сам близко уже, чуть-чуть надо, чтобы за край шагнуть. Воображение щедро подкидывает картинку растекшейся по коже сперме и ладони Мишиной, в ней перепачкавшейся, и вот он — финиш. Окатывает холодной волной, сковывает ноги, завязывается тяжёлый узел внизу живота, а потом всё это ухает ещё ниже, развязывается, и сам Андрей на атомы распадается на мгновение, плечо Михино многострадальное кусает от переизбытка всего, дрожит и жадно хватает воздух ртом. Ух ты. Ну, то есть… Охуеть. Мыслей в голове — ни одной, язык непослушный, а слюна — вязкая. Так что вместо слов Андрей себя в Миху вжимает, дрожащей рукой гладит взмокший затылок, целует варварски покусанное (им!) плечо и бездумно шарит свободной рукой вдоль Михиного позвоночника, сам всё стараясь дыхание выровнять. — Вот мы долбоёбы, — наконец, когда последние отголоски эйфории отпускают, бубнит Андрей, — прикинь, лет десять бы назад так… И Миху в уголок припухших губ целует. — Лет десять назад мне бы этого точно не хватило, — хитро усмехнулся Миха, укладывая голову Андрею на плечо и ласково проминая пальцами его загривок. Вставать никуда не хочется, сидел бы так вечность, живот неприятно стягивает подсыхающая сперма, а майка противно липнет к спине, насквозь мокрая. Жаришка дома та ещё. Надышали, блин. — В душ бы. И напомни мне в следующий раз всё-таки раздеться. Неудобно — пиздец.
