В наших сердцах

      Он вообще был удивлен, что при всех вводных организм не подвёл. Потому что героин — всё ещё героин, и у него всё хреново было не только с головой, давлением — со здоровьем в целом. Как следствие — У Михи не стоял вообще. И никакая фанатка или Оля положение исправить не могли. Видимо, настолько этого хотел именно с Андрюхой, так долго ждал и мечтал.       Андрей легко касается уголка его губ своими, и Миша расплывается в улыбке. У него ещё чуть подрагивают колени, и он смеётся, понимая, что подняться сейчас решительно невозможно.       — Блять, хуже девки, — поясняет он растерянному Андрею, взглядом пытаясь отыскать что-нибудь, чем руку вытереть. А потом Андрей, придерживающий его теплыми руками за бёдра, говорит:       — В душ бы. И напомни мне в следующий раз всё-таки раздеться. Неудобно — пиздец.       И рука, перепачканная в сперме становится такой хуйней неважной.       «В следующий раз». Эта фраза сразу же заседает где-то глубоко. Каким будет следующий раз и где?       Миха пересохшими губами жмётся к щетинистой щеке Андрея, чтобы скрыть сковывающую неловкость, хмурится, пытаясь придумать ответ поизёбистей, но Андрей его сегодня не щадит:       — Но давай на кровати, ага? Удобнее будет.       Соглашаться с подобным заявлением — выше его сил, панки они, в конце концов, или кто? Панкам надо, чтобы кабинка в сортире, узкий подоконник или грязная подворотня, чтобы жарко и неудобно. Михе, к откровенной близости относящемуся с известной долей попустительства, неожиданно хочется всего такого и сразу, а вот признавать, что колени сейчас начинают противно ныть — не хочется. Остаётся только стискивать зубы и сопеть. Потому что дальше, очевидно, одной дрочкой не обойдется.       — Пиздец. Как встать теперь? — спрашивает он даже не у Андрея, а скорее у мироздания. Приподняться не так-то просто, когда ноги затекли, а на одну из рук категорически невозможно опереться, потому что она грязная.       Андрей мычит согласно, но по одному его ленивому взгляду, скользящему по Михиной груди, можно догадаться, что помощи от него не будет. Вот же урюк!       Приходится собираться с силами и неловко сползать самому. Он приподнимается, опираясь на плечо Андрея (и старается не думать о том, как охуенно чувствовать перекатывающиеся под пальцами мышцы), и наконец, садится нормально на диван рядом. Больше двигаться неохота, надо бы заслать Андрея в душ первым. Но вместо разумного: «Иди, что ли, это… первым, Дрюх, мне минутка нужна», он говорит:       — Вместе пойдем? — хотя совершенно не собирался.       Тут же морщится, прикусывает язык, потому что ё-мое, расслабился и последние мозги потерял где-то, разве можно так сразу…       Андрей вскакивает так резко, что Миха невольно дергается и тупо лупит глаза на то, как Андрей, смешно ловя сползающие штаны на икрах, двигает по направлению к ванной первым, оборачиваясь только у самого коридора, чтобы уточнить с саркастичной ухмылкой:       — Так что, идём?       Миху это подниматься мотивирует (ещё как), потому что Андрюха таким естественным тоном предлагает вместе плескаться, что Миха охуевает, выхуевает, думает: «да», встаёт, позабыв про дурацкое покалывание в ногах, и с песьей готовностью за Андреем по квартире тащится с почти пионерским энтузиазмом.       В ванной оказывается… неловко. Но хорошо. Когда-то в позапрошлой жизни чужая нагота Миху не смущала (не смущает и сейчас, просто ассоциации другие). Теперь же он невольно медлит, пялится на Андрея (то, что они держались за члены друг друга пять минут назад, ситуацию не облегчает), который спокойно раздевается и принимается возится с душем, чтобы воду отрегулировать.       Чтобы не выглядеть дураком, приходится раздеваться следом — сердце почти не заходится, но дурацкий мандраж не отпускает. Это даже не как в бане общественной, с мужиками, это как с Андрюхой, с которым когда-то всё это было естественно — и в речку, и в ванну ледяную, чтобы протрезветь помочь, и в кроватку, пьянь такую, уложить, сопротивляющуюся.       Миха штаны с себя стягивает, неловко хватаясь за стену, чтобы равновесие удержать. Не то чтобы он настолько расслабился или силы растерял, просто не хочется своей неуклюжестью перед Дюхой красоваться.       (Будто он этого не знает)       Князь руку протягивает, галантно предлагая помочь перемахнуть через высокий бортик ванной, и Миша тормозит, потому что засмотрелся. Они — полная противоположность друг друга, особенно внешне. Плечи и руки у Андрюхи всегда были сильные, но сейчас это особенно видно: Андрей крепкий, с жирком, раскачавший плечи и ноги. Мышцы покатые отчётливо светом очерчены, каждую впадинку видно. Раскабанел, конечно, но это даже хорошо. По Андрею сразу видно, что живёт он в удовольствие, и за собой следит. Красивый.       А Миха, ну… Миха. Рёбра, локти да коленки, как в юности, даром, что голова с проседью. За себя неловко, засматриваться на себя нечего, но Андрюха, вон, глаз, не сводит.       Странно всё это, но Миха не против. Он за руку Андрюху берет и наконец лезет к нему.       Стосковался по Дюхе за время разлуки. Пока тот рядом был, Горшок себе в этом не отказывал, пусть и косо на собственные желания смотрел, упрямо в свою «нормальность» вцепившийся. Брал за руку, хватал за плечо, трепал волосы, разошедшийся, дергал за них (как школьницу за косички), а бывало обнимал со спины и голову на плечо устраивал, когда мир вокруг казался нестерпимо громким. Совсем не по-дружески это делал, а Андрей позволял. Теперь понятно, почему.       Так что стоит ему в ванну забраться, он к Андрею ближе жмётся. Теперь уже совсем кожа к коже, всем телом. Вот так почти правильно. Почти, потому что в ванной пёстрые девчачьи банки-склянки напоминают, что сказочка не вечная, ей скоро закончиться придётся. Нужно будет возвращаться в реальный мир. А там тревоги и проблемы, которые требуют решения. И больше всего Миха беспокоится за Андрюху и его семью. Потому что кажется, что вообще не к месту влез в это семейство с заглавной буквы «а», и разрушать жизнь Князева не хочется так же, как хочется эгоистично потребовать всего его себе.       Горшок проваливается в себя, Андрей вытягивает.       (Ничего нового)       Касается тыльной стороной ладони виска, а когда Миха на него глаза поднимает — беспощадно (урюк!) направляет ему лейку душа в лицо. Приходится отфыркиваться, отступать назад, трясти вымокшей башкой и закрываться руками. Хохочут оба, пусть Миха в итоге наглотался проточной воды.       Они оба стараются это безответственное время потянуть — ловко обходят неудобные темы своего внешнего вида и незримого чужого присутствия, зато возмещают строицей возросшей тактильностью и разделенным на двоих комфортным молчанием. Андрей трёт Михе спину, мочит волосы, поддавшись детской шкодливости селит клоки пены шипами свободы на макушке. Потом млеет под Михиными пальцами принимая ответную заботу-услугу. Тревоги не отпускают, но они с ними сживаются, Миха принимает правила молчаливой игры, начатой Андреем: если хочешь, чтобы волнение ушло — надо что-то делать, а не тревожно просиживать на месте.       Забота Андреева всегда приятна, если только он не ложечкой планомерно мозг ковыряет, а делом сразу показывает. Миха ерепениться (он и сам башку может вымыть, не маленький), но Дрюха неумолим, и пальцы так хорошо волосы прочёсывают, что… похуй, ладно.       Но и бревном прикидываться ему не охота. Улучив момент, Миха ладонями обводит бока Андрея, целует ещё раз, в этот раз куда-то в плечо обманчиво ласково, перед тем как царапнуть влажную кожу зубами. Пусть не расслабляется, так-то!       Когда их беззаботное время неумолимо подходит к концу, он не чувствует себя расстроенным. Почти. Находит комфорт в простецких ритуалах: Андрей выдаёт полотенце, и Миха трётся им до красноты, а потом даётся Андрею взъерошить его отросшие волосы — привычка из юности, когда Мишка всё больше был Мишкой, а не Горшком. Не упускает возможности подколоть Андрея, ударившегося в уход за собой; Андрюха с таким великопанковским выражением лица втирает в волосы какую-то нейтрально пахнущую хрень, что удержаться от смеха просто невозможно.       Андрюха сам все рядом плечом отирается, голым бедром касается естественно и без всякого подтекста. Всё-таки годы совместной гастрольной жизни дают о себе знать, равновесие они находят быстро. Но вот надолго ли? Это Андрей как всегда молодец — сгладил все углы какие смог, чтобы общаться смогли нормально, а Миха так не умеет, знает, что его надолго не хватит, но пока держится.       Но всё-таки выходить из душа уже не так стремно. Потому что Миха уверен, это всё далеко не в последний раз.       — Ты если переодеться хочешь, иди в шкафу в комнате пошурши, всё моё — твоё, — говорит ему Андрей, критически глядя на его шмотки. Мишу, вообще-то, его вид очень устраивает, но раз Андрей предлагает, да ещё говорит совершенно заветное: «всё моё — твоё», то теперь воспользуется предложением принципиально. Так что он кивает и направляется в комнату, где от души придирчиво перерывает вещи Андрея. Среди футболок затесалась та самая, полосатая. Миха смотрит на неё и не может сдержать улыбки. Сколько ей лет уже? Он и не помнит, когда конкретно привез её в подарок, а Андрей до сих пор выступает в ней.       Одежда Дюхи висит на нём мешковато, но мягкая разношенная ткань футболки с пиратским черепом и нейтральных спортивок ощущается куда лучше джинсы. А ещё ему нравится Дрюхин взгляд, стоит ему появится перед ним, разодетым в его же шмотки. Андрей замирает, сглатывает и смотрит.       Потом отмирает и делегирует обязанности: тащит его курить, а перед тем предлагает Михе самому выбрать чего заказать пожрать на ужин. Миша быстро приходит к самому очевидному варианту — пицца. Андрей тут всячески пытается на здоровый образ жизни перейти, но сегодня день особенный, можно и шикануть.       Покурить это очень хорошо. Миша по никотину успел соскучиться, потому сигарету курит сразу в сильный затяг. Ему нравится чувствовать тепло и тяжесть привалившегося к нему Князя, но самому тоже отчаянно хочется чем-то занять свободную руку, так что он за плечо Андрюху прихватывает, и затихает, впервые за долгое время ощущая тёплое, пушистое спокойствие не под кайфом.       — Давай, колись, о чём думаешь? — Андрей начинает их старинную игру первым. Обычно превращавшаяся в полёт фантазий на любую из тем, сейчас она кажется еще одной важной ниточкой из прошлого. И хорошей возможностью разрядить тишину.       Вот всегда бы так. Выходить вдвоём на балкон, курить в обнимку, разговаривать о чем-то тихонько, вслушиваясь в чужое дыхание и шуршание прогорающего табака. Миша сейчас ощущает себя лет так на двадцать максимум, живым по-настоящему. Кажется, впервые за последний год силы какие-то вдруг появились. Знает, конечно, что это всё пройдёт быстро, пара часов и будет валиться с ног, но это же потом. А сейчас вот хорошо и правильно.       — Да так… О всяком, — Миха наигранно задумчиво жмёт плечами и тут же тихо хмыкает, — на самом деле, Дюх, думаю про хату общую почему-то.       Он медленно выпускает густой дым, разглядывая машины во дворе.        — Жалко на Миллионную не вернёмся уже, ё-маё, хорошо там было. Воду бы горячую провести и вообще кайф. А так… Не знаю. Подумал, круто было бы вдвоём пожить, понимаешь? Чтобы без суеты всякой, без лишних заморочек. Но жизнь ведь нельзя просто на паузу поставить, да?       Только мысли совсем не весёлые, мечтам далеко до мандража ожиданий. Миха не дурак, понимает, что затея «пожить вдвоем» обречена на провал. У Андрея ведь своя семья. И дела в ней точно лучше, чем у Миши со своей.       — Ну а ты о чём думаешь?       Андрей вопрос наверняка расслышал, но отвечать не торопится. Молчит и курит, рассеяно разглядывая прохожих внизу.       — Это можно, — говорит он спустя половину сигареты, — как с моря приедем всё равно съезжать куда-то нужно будет. Эту квартиру я девочкам оставлю, чтобы без всякого головняка Агате. Подберём что-нибудь, пока будем в море полоскаться.       Сначала Миша просто кивает. А потом до него доходит. Где-то на словах «девчонкам оставлю» он сигаретным дымом давится, кашлем заходится, свободной рукой выискивая опору перед собой. Балконный карниз отлично подходит для этого.       Князь головой что ли повредился? Вроде не дрались сегодня, не бухали даже. Не могли же так сильно в голову чувства дать. Или могли всё же? А может быть он и раньше об этом думал? Планировал как-то, мечтал. Не одному же Михе в своих трипах всякое такое видеть. А он в них чуть ли не другую жизнь себе построил. Хорошую такую, светлую. Там у них с Андреем давно уже всё утряслось, квартира общая, дочери дружат, туры совместные двумя группами. Правда и паршивые тоже бывали. Те, в которых с Андреем ссорились бесконечно и Миха неизбежно один оставался, бродил по бесконечным коридорам пустым и никак не мог выход найти.       — Так, блять, Дюх. Притормози-ка, — он докуривает резко, буквально одной глубокой затяжкой. Бычок привычным щелчком отправляет в полет вниз с балкона. У него внутри всё клокочет от чувств противоречивых. Вроде бы это то, что он так услышать мечтал, но одновременно ещё и боялся. Потому что Андрей, в отличии от него самого, человек слова. И если он говорит, что квартиру девочкам своим оставит, то так оно и будет.       — В группу не вернусь, Миш. Проекты там совместные, да хоть альбомы — это пожалуйста, только рад буду. Но не в группу. Опять посрёмся же, по любому, — Андрей его возмущение воспринимает по-своему, говорит о том, о чём Миха сейчас даже не задумывается, и смотрит на него так растерянно-удивлённо, что всё, что остаётся Михе — жадно глотать воздух в попытке подобрать слова.       — Хуй с ней с группой, разберёмся, ё-маё. Ты лучше скажи, чего это про Агатку такое заговорил? — Горшок плечо его не отпускает, только к себе сильнее жмёт. Ему совсем не хочется быть разлучником каким-то, не хочется рушить чужую жизнь опять. Хотя Андрей мужик взрослый и сам свой выбор делает. Но нельзя же совсем отстраниться, сделать вид что тут хата его с краю.       — Ты это… Княже… Чего удумал? Разводиться что ли? — Миша этим словом чуть не давится.       — А есть варианты? — огрызается Андрей, и Миха дёргается. Андрей косится на него, напряженный и загнанный в угол, пытается отстраниться, но Миха намеренно жмёт его ближе к себе из чувства неконтролируемого ужаса. Отпустит — уйдёт ведь.       Просто сложно всё. Вот и исходится ядом.       — Мих, ну ты сам подумай, — уже мягче начинает он, — я с тобой ей изменил же. По собственному желанию, прекрасно отдавая отчет, чего я хочу. И что дальше? Врать ей и шкериться где-то как малолеткам? Сделать вид, что между нами не было ничего? Обе идеи — хуйня. Я Агату люблю, она прекрасная женщина, из такого говна меня вытянула, что я ей по гроб жизни обязан, поэтому, думаю, что она такого не заслуживает. Ты тоже такого не заслуживаешь. Или сказать, мол, слушай, Агатка, мы тут с Горшком так помирились, что в любви друг другу признались, войди в положение, а? Что, вчетвером будем жить, большая, дружная шведская семья? Сам понимаешь — тоже не сработает.       Всё равно заводится к концу монолога, слова резкие вылетают, тяжелые, но как и всё сегодня — искренние. Андрей старается успокоиться как может, дышит шумно, краску облупившуюся на перилах ковыряет. И смотрит упрямо вниз с балкона, а не на Миху.       — Я поговорю с Агатой, всё ей объясню, имущество ей всё оставлю, алименты там, долги выплачу. Мне главное с дочкой видеться. Думаю, об этом мы договориться сможем. Я надеюсь.       Андрей шумно втягивает носом воздух, чуть больше опирается на Михино плечо. Миха вцепляется пальцами в перила — выдержит. Дослушает. Разговор ужасно неприятный выходит. Он нещадно тащит за шкирку в реальность, где полно проблем, где всё ужасно сложно и со всем этим надо разбираться. Сейчас бы уколоться.       Поставиться и забыть обо всём тяжёлом и болезненном, окунуться в знакомое. Миша за карниз хватается с силой, до белых костяшек почти сжимает руку. Лет десять назад слова бы не сказал про развод с Агатой. Только порадовался, что наконец оба свободны будут и от предрассудков всяких, и от уз семейных. Но сейчас всё иначе. Миха в последнее время частенько думал о своей жизни, о пиздеце, что натворил в ней и в судьбах других, близких ему людей. Выводы все какие-то неутешительные были. И если бы не пытался рефлексировать, вряд ли пришел извиняться буквально вчера и точно не приехал бы сегодня.       Слова Андрея под дых бьют, заставляют дышать чаще, искать за что бы взглядом зацепиться. Поквитались, выходит.       Хочется курить ещё, но сигареты остались в квартире на подоконнике где-то, а отпустить сейчас Князя просто невозможно. Миша понимает, что он прав: Агата чудесная женщина и точно заслуживает честности. Горшок зачем-то пытается представить её реакцию. Скандал? Кажется, не в её стиле. Скорее, максимально напряжённый разговор, который наверняка произойдёт на кухне. Потому что место какое-то сакральное, вечно все ссоры, признания и разговоры с глазу на глаз именно на кухне.       Лишь бы не запретила Андрею с Алиской встречаться. Оля вот вообще не хотела больше Мишу видеть рядом с детьми и это было отвратительно болезненно. Вроде бы и понятно почему, но от этого не легче. Он скучал ужасно по девочкам, а смелости завести разговор нормальный по поводу встреч не хватало.       Миша слушает молча, потому что как-то и сказать нечего. Он только поглаживает плечо Андрея.       — Я не жалею ни о чём, что сегодня случилось, Мих, просто теперь есть, в чём разобраться и тебе, и мне. У тебя больничка будет, у меня Агата.       «А у тебя больничка». Лучше бы, конечно, у нас. Но Миха понимает, не до того будет Андрею. И если уж Князь собрался расходиться с Агатой ради их совместной жизни, то и ему надо постараться. Знает прекрасно, что будет пиздец как тяжело. Нет в этом мире ничего хуже одиночества. А без Андрея где угодно и с кем угодно всё равно одиноко. Будь вокруг хоть толпа фанатов, хоть Оля под боком, всё равно совсем не то. Князь его не бросит, будет навещать, конечно. Но не каждый же день. И сколько в этой больнице придётся торчать? В любом случае, ему теперь сдохнуть никак нельзя. Решили же наладить как-то всё. А на это время нужно и силы. И когда всё устаканится тоже сначала насладиться этим надо будет сполна, нагнать хоть что-то, упущенное за долгие годы.       — Уговор, — коротко сипит он. Голос с потрохами сдаёт Мишу, все его переживания разом наружу вываливает. Он кашляет пару раз, носом шмыгает, на Андрея всё ещё не смотрит.       — У нас ведь… И похуже бывало, да? А щас так, взрослые проблемы, ё-маё. Чё мы, не разберёмся что ли? — Горшок губы пересохшие облизывает, переминается с ноги на ногу, — Дюш, мы вместе теперь, да? Значит и через всё дерьмо сейчас за ручку пройдем.       Романтик из Миши такой себе, но он очень старается мысль свою красиво выразить. Вместо ответа на неловкую, но совершенно искреннюю попытку поддержать, Андрей сам неловко Миху приобнимает, жмёт к себе и кладёт свою руку поверх Михиной на перилах. За ручку, так за ручку, ёпта.       — Разберёмся, Мих, куда денемся. Вместе оно попроще будет, ну.       Они возвращаются на кухню, и только там расцепляются неловко. Жмутся по углам, как чуждые друг-другу подростки, глядят друг на друга дико, сраженные откровениями.       — Есть у тебя Шурки номер? — вдруг спрашивает Миха, остро осознавая вдруг, что как бы он не храбрился, в одного он сейчас не вывезет — Я бы… Поговорить с ним хотел, понимаешь? Сто лет не слышал его.       И, наконец, смотрит на Андрея.       — Есть, конечно, — Андрей ободряюще улыбается, — Мы с ним по скайпу созваниваемся, можешь ноут взять у меня, если будет онлайн — поболтаете. Он рад тебя услышать будет, Мих, сам мне говорил как-то.       Вот и пришёл конец их реальной сказке. Пришла пора заниматься несказочными делами: позвонить Оле и написать Яше по поводу отмены тура. Всё это нужно и важно, но хочется в их с Андреем квартирном мирке малодушно спрятать голову в песок. Всё это хуйня, конечно, просто после ошеломляющей с Андреем близости его тонким слоем размазывает и никуда двигаться не хочется. А надо.       Миха чувствует, что паршивое подкатывает потихоньку. Он на столешницу опирается одной рукой и немного в мысли свои уходит. Пытается прикинуть, сколько у них времени есть, прежде чем начнёт ломать по серьёзному. Андрюхе этого видеть и слышать точно не надо, тем более в своей квартире. И вообще-то это задачка со звёздочкой. Потому что вероятность того, что его истощенный организм выдержит ломку примерно такой же небольшой как и шанс того, что новая доза не убьёт.       У Миши уголки губ дёргаются в странной улыбке.