В наших сердцах

      Им обоим нужно успокоиться. Взять паузу, подышать там, желательно в разные стороны, чтобы на эмоциях не нагородить ещё больше сложностей. Андрей бадяжит себе чай, намеренно стоя спиной к Михе, гипнотизирует взглядом закипающий чайник и с сомнением раздумывает, а можно ли вообще Михе теперь кофе? Сходится с собой на том, что минералка ещё никому не вредила, и лезет в холодильник за припрятанными там на чёрный день «Ессентуками», чтобы очень вовремя на Миху обернуться.       Миха ушел в себя, стоит мутный какой-то, напряженный, ухмылочка на губах неправильная такая, нездоровая. Это он из-за развода что ли? Глупость какая, это Андрею в пору глубокими самокопаниями заниматься и на стенку лезть, а Михе, кажется, вообще переживать вредно. Так что Андрей сворачивают крышку у бутылки и насильно её Михе втюхивает.       Бутылку то Миха перехватывает, только руки у него дрожат заметно и взгляд становится совсем загнанный.       — Выкладывай, — требует он безапелляционно, рукой Михин силуэт обводит и выгибает бровь, мол, что с тобой. Миха поджимает губы, отводит взгляд и прикладывается к бутылке — пьет долго и жадно, всем своим видом показывая, что «выкладывать» не собирается.       Ничего, Андрей не гордый, подождёт. Прятаться от Андрея в его же квартире — идея заведомо провальная. Андрей больше не мальчишка, клювом научился не щёлкать, так что не позволит Михе закрыться снова.       Миха пьёт, Андрей выстраивает линию атаки. А потом раздаётся требовательный перезвон домофона.       Что-то в Андрее ревностно требует их с Михой мир на двоих от чужих охранять, но приходится шлёпать открывать. Курьер, привезший им углеводную бомбу (пиццу) кажется, серьёзного Андреевого недовольства тушуется, поэтому сбегает сразу же, стоит только оплатить заказ. Тем лучше.       План вырисовывается понятный — свалят с кухни как пожрут, Андрей отвлечёт Миху общением с Балу, а сам наберёт Оле. Не хочет говорить сам — Андрей спросит у очевидцев. Если, конечно, Миха ему сейчас никак своими откровениями карты не спутает. В любом случае, за многие годы, проведенные с Михой бок о бок, он научился импровизировать, вместе что-то придумают.       Андрей втаскивает пиццу на кухню; отпустивший свою тревогу, он мурлычет приставшую к нему мелодию, которую Миха играл ему утром. Мурлычет и своим мычанием давится, когда натыкается на Михин взгляд.       Ага. Так. Этот взгляд Андрей очень хорошо знает. Мутноватый такой, рыскающий. Андрей давно-давно его научился различать из десятка других ярких Михиных выражений, потому что честь Горшка пасти обычно ему выпадала, будто остальные все слепо-глухо-немые инвалиды, и только умеют, что губы поджимать да глаза прятать.       Так что Андрей догадываться начинает ещё до того, как Миха, смущенно хлюпнув носом, говорит тихонько:       — Дюх… Щас поедим, посидим немного ещё и я это… Поеду, ё-маё.       Поедет он, как же, тут же вскидывается Андрей. Интересно, блять, куда. Миха даже не оправдывается — обычно добавлял всегда, что у него дела какие-нибудь, будто группе невдомёк было, какие там у Михе одного после концерта в самый разгар афтерпати дела могут быть, а сейчас, смотрите-ка, говорит почти прямо. Пару очков за честность в копилку нарастающего раздражения.       Вдох-выдох.       Миха выстраивает между ними дистанцию — примерно опускается на стул, разве что руки на столе не складывает, вздыхает виновато, пока шкрябает плечо тупыми ногтями. Вены чешутся, а он Андрею в глаза смотреть боится, словно он может ему устроить выволочку и свернуть всё разворачивающееся безумие между ними.       — Ломает меня, Дюх, понимаешь? Пока… Ну… Терпимо, ё-маё. Ниче страшного. Но на ночь не останусь, ты уж прости.       Андрей медленно кивает. Как в тумане на стул рядом с Михой садится, тащит телефон из кармана и долго смотрит на рабочий стол, подвисая, потому что совершенно не представляет, что ему делать. Отпустить сейчас Мишку равно тому, чтобы с ним совсем попрощаться, Андрей за ночь с ума сойдёт, измечется весь до последних истрёпанных нейронных корней.       Он откладывает телефон. В излюбленном жесте трет лицо ладонями. Смотрит на Миху.       — Ты ешь, пока теплое, — и подпихивает ему коробку под нос. Миха удивляет своей кроткостью — не огрызается на командный тон, послушно цепляет кусок пиццы. Компенсирует, думает Андрей, свой грандиозный наркотический проёб хорошим поведением.       Лет десять назад это ещё могло сработать, сейчас Андрей — человек-коньяк, выдержанный, на нем такая манипуляция не сработает.       Чтобы не огрызаться попусту, он снова берет нетвёрдой рукой телефон, встаёт, и уже у самого балкона стягивает со столешницы Михины сигареты.       Попытка бросить пошла по пизде, кстати. Ну, ничего, будет ещё возможность.       Балконную дверь он оставляет открытой исключительно из-за собственной рассеянности. Первым делом шерстит дважды список контактов. Когда понимает, что заветный номерок всё-таки проебал, ругается под нос и набирает номер Оли. У неё-то он точно должен был сохраниться, если только она, в близком к Андрееву, порыве, не снесла нахрен все номера, с Михой связанные.       Оля отвечает быстро.       — Я не знаю, о чём ты там говорить собрался, — и всё-таки нужно отдать ей уважение, голос Олин спокойно звучит, но строго, — но сейчас не очень удобно, Андрей. Если он тебе не сказал ещё, мы…       — Я знаю, Оль, я вообще по другому поводу звоню, я быстро, прости, если от чего-то важного отвлекаю. У тебя сохранились номера, которые я тогда тебе передавал? Фрилансеры там, частники?       Оля молчит какое-то время, Андрей даже нервно поглядывает на экран, решая уточнить, не сбросился ли вызов.       — Он и к тебе вмазанный приехал, да? — Вот теперь Оля звучит очень устало и зло. Андрей не то, чтобы заводится с пол оборота, но встаёт в глухую защиту.       — Нет. Наоборот. Но дальше то что-то надо делать.       — Ну, если у тебя получится… — сомнение Оли настолько осязаемо, что бьёт Андрея поддых. Он морщится, прикусывает язык, чтобы не наговорить лишнего, и вовремя, потому что Оля шумно вздыхает в трубку, говорит:       — Я поищу. Должны были остаться. Ты только уточни, насколько УБОД возможен в предынсультном то состоянии.       И бросает трубку.       Вот теперь Андрей закуривает. Мысль Оля здравую высказала. Андрей не врач, ему в принципе сложно такие вещи анализировать, но вряд ли наркоз при таком раскладе пойдёт Михе на пользу. Ломка — тоже.       Телефон оживает СМС от Оли. Подписей нет, но зато есть смутно знакомый номер. Андрей вызванивает контакт.       По ту сторону провода его, напротив, узнают. Колоритный мужской баритон интересуется сольной карьерой, собственным самочувствием, а потом напрямую спрашивает, звонит ли он по поводу Горшка. Да, припоминает Андрей, с этим персонажем они виделись и по делу, и просто так, благодаря музыкальным вкусам.       — Сделаем, не вопрос. Прокапаем, отлежится недельку и будет чище слезы младенца. Для светилы ничего не жалко, — добродушно басят Андрею в трубку. Тогда то Андрей и спрашивает про Михин нюанс. Абонент (Андрей всё пытается вспомнить его имя: Антоха-Серёга-Пава?) говорит многозначительное «блять» и долго молчит (сговорились все сегодня что ли?)       — Мы его просто не откачаем, скорее всего. Тут быстро нельзя. И ломаться — тоже нельзя. Нагрузки на организм ебейшие.       — И какие варианты? — Андрей думает, что сейчас звучит так же устало, как звучала Оля.       — Больничка. И мягкий детокс. Если в больничку прямо сейчас не варик, пусть подкалывается минимальной дозой. Единственное, чем могу помочь — дать контакты действительно хороших наркологичек. Не дёшево, конечно, но там народ знает, что делает.       На том Андрей с Антохой-Серёгой-Павой и прощается. Благодарит за консультацию, обещает проходку на концерт (Нет, на корпоративах они не играют. Да, я тоже. На чей концерт? Да на оба) и кладёт трубку.       Чтобы вернуться на кухню Андрею нужна минутка для того, чтобы с мыслями собраться. А чего он ждал, собственно? Воздушных замков, радужных (ха-ха) перспектив и невыносимой легкости? Миха — всё ещё Миха, пусть и сообразивший в этой жизни чего-то. Вот и Андрею нужно себя в руки брать и соображать. Он докуривает, неведомо который по счёту бычок отправляется в свой последний полёт, а Андрей возвращается на кухню. Понимает, что забыл закрыть за собой дверь, но даже вины за разыгранное перед Горшком представление не чувствует. Но всё равно было бы лучше, не слышь он все Андреевы диалоги.       — Ты как хочешь, — говорит Андрей, цепляя кусок холодной пиццы, — а я с тобой поеду. Можем заехать за дозой и сюда вернуться, можем у тебя — мне не принципиально. Но между тобой под хмурым и хуй-знает-какой неопределённостью, от которой я на стенку буду лезть… Сам понимаешь, тебя то я точно не испугаюсь.       — Ты, Княже, ёбу дал? Какой с тобой? — Миха ожидаемо бычится, упрямится, дурачина, будто не понимает реальную причину, по которой Андрей с ним ехать собрался. Андрей бы не поехал, если бы можно было, правда, сунул бы голову в песок, как с самой армии делал, прикрылся какой-нибудь дрянной отговоркой, потому что одно дело — видеть Миху вмазанным, а другое дело наблюдать, как он ширяется. К одному Андрей привык, а вот второе — выше его сил, честно говоря.       Сейчас всё с размаху, с разлёту вошедшего к нему в квартиру Михи, меняется, прикидываться страусом не выходит — всё забетонировано проведенным на кухне ритуалами, закрепленными на том злосчастном диване. Да и не хочется — раз уж тянет его на откровения — уж точно не после всего сказанного и сделанного. Перспектива Миху совсем упустить холодит пальцы и душу. Так что Миха может бычить сколько угодно, только Андрей всё равно поехал.       — Похуй мне, Мих. По-е-бать, что ты там решил. Я уже всё сказал.       — Упрямишься, — Миха дёргает уголком губ, косится с лишней сейчас восхищенной благодарностью, — Не, Дюх… Никакого сюда вернёмся не будет, если со мной решил ехать. Я к тебе в хату эту дрянь не понесу, понимаешь, да? Даже в себе, ё-маё. Я блин вообще… Я ж перед тобой чист быть должен, понимаешь? Я, вот, слушал песни твои эти и всегда был в адеквате. Ну… Для тебя потому что.       Андрей как стоял — так же, лица от Михи не отворачивая, слепо рядом садится и пиццу откладывает.       — Миш, — признание что-то совсем затаённое в нём задевает, выворачивает наизнанку, Андрей даже не представлял, насколько нужно ему было это услышать, чтобы до конца Мишу понять, намерения его, ту встречу у палатки. Андрей сглатывает, всё пытается правильно слова подобрать — ещё одна Михина суперсила — Андрея дара речи лишать — но в итоге решает — похуй. Он подаётся вперед, прижимается лбом ко лбу Михи, обхватывает нервную коленку ладонью и осторожно сжимает. Очевидное признание давит корень языка, но Андрей сглатывает, обретает слова действиями: касанием нежным, теплым взглядом. Андрей своего порыва теперь не боится, пусть и выбрал неудачное время, когда Миха, давящийся пиццей, смотрит на него растерянно-упрямо.       — Дома у меня всё. Туда и поедем, — бубнит он с набитым ртом.       — К тебе, так к тебе, — Андрей бесхитростно жмёт плечами, отстраняется, всё-таки возвращая своё внимание пицце. Ночь будет длинной, на голодную Миху бдеть будет совсем тоскливо.       — Чё там… Оля сказала? — поинтересовался он, глядя на Андрюху словно пёс побитый какой-то.       Ну и как ему, после Михиных откровений, рассказывать о том, чего там о нём Оля надумала? Андрей вздыхает. Жуёт. Глотает.       — Да мы не болтали особо, слышал же. Я ей, когда мы с тобой совсем разосрались, скинул все контакты, которые, ну, — а надо ли Михе об этом знать? Но, раз начал, замять уже не получится, — Для тебя собирал. На концерты всякие люди ходили, вон, кто УБОД на дому делал, кто в наркологичках работал разных. Я их контакты Оле передал на всякий случай и удалил сдуру. Теперь, вот, понадобились.       Он дожёвывает кусок без аппетита и встаёт.       — Мне собраться — пять минут, и можем ехать.       Благо, машина под окнами — никаких такси сейчас.       Собирается как в тумане: телефон, зарядка, перекорёженная дождём и заляпанная Михиной кровью тетрадь, пара механических карандашей. Переодеваниями он себя не утруждает — все равно из машины в подъёзд и обратно. На кухне задумчиво сверлит взглядом ящик с лекарствами, но от этой идеи отказывается — ничего дельного, что смогло бы помочь Михе у него всё равно нет.       Пока снуёт по квартире, то и дело сталкивается с Михой. Он собирается на ходу — одежду свою из ванной забирает, в гады влезает спешно, плащ набрасывает на плечи, а потом просто таскается за ним по квартире, словно не хочет оставаться один ни на секунду.       По лестнице спускаются случайно совершенно шаг в шаг. Андрей ухмыляется и косится на Горшка — он пялится себе под ноги и широко лыбится. Поймали друг друга. Как в хорошие старые времена.       На улице Миша пропускает Андрея вперед и за ним шагает к машине. Свои шмотки назад бросает и задерживается на улице — закуривает спешно, чтобы немного перебить одну зависимость другой. Одна, две, три затяжки — видно, что курит Миха не для удовольствия. Бросает сигарету недокуренной, топчет её и запрыгивает на переднее пассажирское. Хозяйничает сразу: включает радио, потом начинает кресло под себя подгонять — он, шпала такая, не помещается никак на месте, где обычно Агата сидела.       — Слыш, Дюх. Вот на море так поедем, ну, поездом или самолётом там. А потом давай это… В Карелию на твоей ласточке, ё-маё! — Миха окно открывает сразу, высовывается в него. Прохладненько после дождя. Хорошо. Помогает забыть на минутку зачем именно они едут.       Чем ближе к пункту назначения, тем Андрею становится глуше и тревожнее. Миха, вон, вроде, молодцом держится, активный, в привычной себе манере сразу меняет окружение под себя — варварски, по мнению Андрея, но весьма безобидно: от скуки щелкает по ароматизатору-ёлочке на зеркале, раз за разом заставляя её раскачиваться, никак не может настроить волну на радио, то открывает, то закрывает окно. Вроде нужно ловить чужую волну настроения, а Андрей только руль крепче сжимает и парится.       Например, о том, чтобы поставить номер неотложки на быстрый вызов, потому что совершенно невозможно исход сегодняшней ночи представить.       — А почему в Карелию то, Мих? Там, вроде, комаров — хуева куча. Но можем рассмотреть, — Андрею нравится, когда Миха строит такие планы, дело за малым — дожить до всего этого, да вместе быть. А так Андрея сейчас можно на что угодно подбить — он на всё согласный, если Миху такой энтузиазм распирает.       — Да а чё бы и нет? — он жмёт плечами, — Тут недалёко вроде, понимаешь? Ну чтобы тебе не сдохнуть за рулём.       Какая забота. Если Андрей не сляжет в кардиологию ровнехонько рядом с Михой, можно будет подумать.       Хату Миха себе нашел в молодом Петербурге, среди новостроек-многоэтажек, бесконечных котлованов и грузовой техники. Андрей-то Купчино привык считать неближним светом, но это — новый виток эволюции магического «хуй-знает-где». Совсем на Миху, родной город любившего, не похоже. Впрочем, вряд ли после развода с Ольгой у Михи было много вариантов. У Андрея, вот, тоже не будет, но будет Миха под боком, а вдвоём оно, может, и проще будет. Дышаться так уж точно свободнее.       Андрей паркуется в узких дворах человейника (истинно ад на земле) так, чтобы не надеялись даже его машину перекрыть. Мало ли… Под этим девизом у него, кажется, проходит весь сегодняшний вечер.       — Веди, Мих, — рассеяно просит Андрей, блокируя двери, — программа дня у нас сегодня пиздец насыщенная. С места в карьер, а?       — В котлован. Выбирай какой душе угодно, — усмехается Миха, кивая в сторону ближайшей стройки.       Только и остаётся, что шутить и нервными руками сигарету подкуривать, пока по улице бредут. Андрей — чуть позади Михи, чтобы удобно-внимательно рассматривать его спину сгорбленную. Горгулья, блин, на фасаде Нотр-Дама.       — Ну, ты как? — тихонько интересуется, нагоняя и прихватывая за рукав плаща. Миха оборачивается к нему, растерянный, его не услышавший, ухнувший в себя. Андрей вопросительно поднимает бровь — повторять вопрос он не собирается.       А Миха — как в старые добрые — понимает! Пялится на пальцы Андрея, стискивающие его рукав, нервно сглатывает и кивает.       — Да нормально, ё-маё, хуже бывало, — он Андрея чуть вперёд пропускает и обхватывает за плечи. Виснет на нём приятным весом, и Андрею иррационально становится легче.       Миха тут. Больше ничего не надо.       — Знаешь чё заметил. Вот в этом вот безобразии, — он рукой с сигаретой на дом указал, — Люди живут какие-то все… Ну безликие прям, понимаешь? Вот как сам этот дом, ё-маё! И я вот таким же что ли становлюсь… Может, потому что нету тут ничего моего.       В подъезде чисто и светло, но так-то пресно — никаких излишеств привычных вроде лепнины, и по лестнице задорно вверх не взлетишь — им на двадцать-какой-то этаж, приходится вызывать лифт.       Мише становится хуже — он никак этого не показывает, но руки у него трясутся так, что с замком он возится дольше приличного; дыхание становится хриплым и учащённым, а сам он по цвету всё больше начинает напоминать белённые стены. Наконец замок поддаётся и Миша впускает Андрея внутрь. В квартире тишина звенящая стоит. Сразу чувствуется, что это место никто особо для жизни не готовил.       Что имеет ввиду Миша, говоря: «Люди живут какие-то все… Ну безликие прям. И я вот таким же что ли становлюсь», Андрей понимает как только проходит внутрь. Подсознательно он ожидал что-то, по своему духу напоминающее пресловутую квартиру на Миллионной, когда уют и дискомфорт мешаются в один кисло-сладкий ком, застревающий в горле на пороге. Но тут… Слоновий могильник. Алиска у него часто засыпает под бубнёж дикторов с Нэшнл Джиографик, Андрей иногда невольно вслушивается — слоны себе места особенные для смерти выбирают, сбредаются туда со всей саванны, на это самое слоновье кладбище. Вот и Миха себе такое нашел.       Андрея передёргивает.       Нихуя, думает он зло, не угадали, блять, не понятно к кому обращаясь.       Коридорчик маленький, вешалка одна и тумба мелкая. На первую Миша плащ накидывает, на второй ключи оставляет. Маленький коридор-развилка зияет аркой на кухню, тёмным проёмом туалета и распахнутой дверь в просторную комнату. Андрей любопытно суётся внутрь: матрас на полу, стопка книг рядом и чашка с подтеками кофейными сверху. Напротив — уродливый монструозный шкаф и знакомая гитара в углу.       Ага, думает Андрей прагматично, квартиру будут искать в старом городе. Или, учитывая, насколько в скором времени просядут их финансы, где-то неподалёку. Надо будет знакомых напрячь, вдруг кто сдаёт по старой дружбе и приличной цене?       — Проходи, не стесняйся. Чай есть у меня зелёный, будешь? — Миша нервно теребит край майки и отчётливо суетится, подталкивая Андре на кухню. Кухня такая же как комната: гарнитур потрёпанный, стол да две табуретки. Вот и вся мебель.       — Зелёный? Зелёный буду, — интересно, угадал или действительно обратил внимание на то, к чему Андрей вместо бухла пристрастился? Андрей Миху вперед себя пропускает, сам послушно на кухню проходит и сразу (наглость — второе счастье) дергает фрамугу окна. В квартире воздух спёртый, дышать вообще нечем, хотя, может, Андрею так только кажется. Потом падает на ближайший табурет, приваливается спиной к стенке, ощущая себя полностью выжатым. Рано ещё, у них вся ночь впереди.       Миша щелкает выключателем электрического чайника, в котором вода с прошлого раза осталась, и указывает рукой на стол, где две пачки сигарет начатые валяются и банка из-под шпрот в качестве пепельницы. Всё это — прелюдия к основному действию, но Андрей не против совсем. Ему и, наверняка, Михе, с мыслями собраться надо да в себя немножко прийти. Так что Андрей Миху ни словом, ни действием не торопит, кивает благодарно, принимая дымящуюся кружку.       Тишина между ними всё равно напряженная сейчас, Андрей её загривком чувствует, но совсем не знает, что сейчас может сказать, прокручивает в голове все, произошедшие сегодня события, сравнивает свою реакцию с той, что подсознательно сам же от себя ждёт. Раньше Андрей спросил бы себя со всем присущим ему сарказмом: как я до этого докатился. Теперь он думает: «хорошо, что до этого дошло».       — В Карелии можно и концерт дать, где-нибудь в Петрозаводске, а? Когда мы там последний раз были, году в шестом, кажется? — Андрей вообще наобум предлагает, тычет пальцем в небо, догадываясь, что это план долгостойный, не план даже, а так, план плана, чтобы отогнать гнетущую тишину.       Миха, кстати, на удивление спокойно его заявление о том, что Андрей в группу не вернётся, принял. Там, правда, не до того было, обсуждение свернуло к их с Агатой отношениям, но мог же зацепиться, если бы у него были другие планы. Это же Миха, ему если тема не нравилась, он в обсуждение клещом цеплялся, чтобы свою позицию продавить. В прочем, Андрей и сам не лучше был.       Параллельно, пока прихлёбывает кипяточный чай, Андрей всё-таки забивает неотложку в быстрый набор. Заодно благодарит Антоху-Серёгу-Паву за предоставленные контакты наркологичек. Этим они займутся завтра. А там и до возвращения девочек недалеко, всего пара дней. Жизнь Андреева стоит на пороге того самого котлована, уже собравшаяся катиться под откос, но Андрей перестаёт бояться, будто хлебнул иррационального дзена по самые гланды.       Прорвутся.