В наших сердцах

      Чай нормальный Миша не заваривает, только забрасывает пакетик в чистую чашку. Он гостей не ждал здесь никогда, но хозяева добродушные оставили приборов и посуды на троих. Так что за своей чашкой он в комнату не идёт, тоже наливает себе в чистую и тоже бросает пакетик зелёного чая. Запомнил.       У Андрея много новых привычек появилось. На какие-то из них Миша уже обратил внимание. Вот на таблетки, например. Интересно, Князь взял их с собой? Про чай тоже заметил. А ещё, что он курить пытался бросить, но… рядом с Мишей это, наверное, глупая затея. Сам он в последний год смолил больше обычного, но в компании Андрея весь день старался держаться молодцом. Потому пачку и банку он отодвигает рукой в сторону прежде, чем поставить на стол чашки.       Они опять обретаются на кухне. Впрочем, неудивительно: в комнату Мише пока неохота. Теперь они поменялись местами, будто из кухни Андрея, обжитой и уютной, нырнули в уродливое зазеркалье, в котором Андрей занимает место в углу у стены, а Миша напротив, совсем близко.       Молчат.       О чем говорить непонятно. Прямо как когда Миша вошёл в квартиру Андрея. А сказать что-то точно надо. И здесь Князь снова на себя инициативу берёт.       — В Карелии можно и концерт дать, где-нибудь в Петрозаводске, а? Когда мы там последний раз были, году в шестом, кажется? — Миша улыбается. Запомнил, урюк, вскользь брошенную фразу. Мелочь, а приятно.       — Можно, чё бы и нет, ё-маё, — соглашается он, — Мне вот знаешь чего там нравится? Природа эта вся, понимаешь, да? Там же леса эти дремучие, озера и реки. И всё такое… — Миша хмурится, пытается слова подобрать. Он глоток чая делает, обжигает язык и шипит тихонько, — Ну наше короче! Как в стихах твоих. Сказочное там всё, ё-маё. — Ну, значит, будем выгуливаться, комаров да вурдалаков собой кормить. Хотя я бы поспорил, кто там король пищевой цепочки. Местные крылатые твари зубастых уделают, — бубнит Андрей, не поднимая на него глаз от экрана телефона. Пока Андрей копается, Миша исподтишка наблюдает за ним. Ебало у Князя сосредоточенное очень, значит важное что-то. Может, Агата написала? Вроде и ничего такого, а Миша начинает невольно на стуле ёрзать, сдерживая порыв сказать что-то или сделать так, чтобы Андрюхино внимание привлечь.       А ещё тянет. Руки, ноги, спину, каждый палец отдельно. Будто бы с возвращением в квартиру всё усилилось резко. И вот уже свет какой-то слишком яркий, и холодно будто бы слишком, хотя Андрей всего лишь приоткрыл окно. Но Миша не спешит. Ему нужно время побыть с Андреем, выдохнуть немного, прежде чем уйти в комнату, приготовить смертельно опасный коктейль, уколоться и упасть на матрас. Князь ведь обязательно будет рядом сидеть. Ещё и не даст наедине с собой и хмурым дозу приготовить.       Сидят по простому, по-домашнему, хлебают чай, двое упрямцев никак не желающих признавать свой кипяточный мазохизм — могли бы дать остыть, а всё равно обжигают языки да губы. По жизни, кстати, у них такая же хуйня была, на жаре этом и упрямстве катились по ленте времени.       Кстати об упрямстве. Андрей Миху слушает с подозрением, прячась за чайной кружкой и щурясь, и Миша, кажется, понимает, что подозревают его совсем не в нелюбви к Карелии. Приходится объяснять.       — Я сразу знал… Ну… Что не вернёшься, — начинает он, вытаскивая пакетик из чашки и отправляя его в пепельницу, — Мы с тобой говна сожрали нормально уже, понимаешь? Нам может и правда как-то… Порознь работать? Треки вместе запишем как Горшок и Князь. Выступим вместе где-нибудь. Ну, это потом всё, да? Как вылечусь.       Андрей медленно кивает. Потом чашку отставляет, складывает пальцы пистолетиком и направляет их Михе в лоб.       — Кто ты, и где мой Горшок?       Становится смешно. Они обмениваются ухмылками, Андрей — зубастой и довольной, Миша — чуть пристыженной. Всё не так просто как кажется. У Миши достаточно времени было, чтобы в себе покопаться. Особенно когда он наедине сам с собой оставался, что в последний год происходило слишком часто. Горшок вроде бы не любил разбираться с пиздецом в своей голове и жизни, поэтому, в том числе, и старался загрузить себя работой до предела. Однако неизбежно он скатывался в некоторое подобие рефлексии после очередного трипа. Когда сознание ещё не полностью с ним, а на периферии зрения маячил неясный образ не то смерти, не то Князя, а в автобусном окне слабо отражался тот самый сказочный мир.       — Не знаю, Андрюх. Это, наверное, мозг так умирает. Начинаешь хуйню всякую думать, понимаешь? Ковыряться там чёт в себе, ё-маё. Всё равно не будет уже никогда как раньше.       — Пока оставим всё как есть? — мягко предлагает Андрей, — ты со своими ребятами, я со своими. А выступать иногда вместе да общие треки пилить нам никто не мешает, у нас всё-таки свободное творчество.       Вроде договорились, что секретов у них друг от друга больше нет, а все же Миша не договаривает. Оставляет при себе мысль совершенно собачью о том, что готов на что угодно пойти, лишь бы не потерять Андрея снова. И если надо для этого остаться при «своих ребятах», то пусть так и будет. Надо сначала выиграть у костлявой пару лет жизни, а там уже и про воссоединение подумать можно будет, если получится.       — Ты же будешь текста в больничку приносить, ё-маё? И апельсинки какие-нибудь, — чуть улыбнулся он, всячески стараясь убедить себя в том, что один в больнице он не останется.       — Буду, конечно, Мих, какие вопросы. Только в апельсинах сигареты не спрячешь, тут минимум грейпфрут нужен, ты головой то подумай, ну? Можно ещё рыбы какой вонючей, чтобы палату под себя освободить. Мне тот фрилансер, с которым я говорил, контакты хороших клиник скинул, завтра сядем посмотрим, что за конторы. Может подберём что. Рекомендации знающего человека, всё-таки.       И вроде хорошо сидят, разговорились, спешить, вроде, некуда, а что-то внутри подгоняет.       — Да чё ты, давай арбуз сразу! Нормально в нём спрятать можно, — усмехается он довольно, — Посмотрим, ё-маё, заведения эти. Ноутбук там валяется где-то.       Андрюху не обманешь. Кажется, он кожей чувствует, что пора уже, хватит кота за яйца тянуть. Всё же разлука двухлетняя не смогла вытравить из них эту крепкую связь на каком-то неосязаемом уровне. Он почему-то смотрит на Миху совсем затравленно, испуганно даже, но игнорирует сам себя — хлопает по карманам в поисках сигарет. Не найдя, стаскивает со стола Михину пачку. Кури мои сигареты, носи мою одежду, пей моё пиво, играй на моей гитаре. Миха эти слова раз за разом повторял в своих трипах, помня как раньше с Андрюхой пополам делили почти всё, даже жизни друг друга. Сейчас вот Князь сиги его раскурил, а Миша в его шмотках сидел. И всё бы хорошо, если бы ломка Дамокловым мечом над головой не зависла.       — Я пойду перекурю. Ты хочешь, чтобы я, ну, рядом был пока ты готовишь?       — Не надо, Дюх. Я сам. А тут это… В доме курят, — Миша ему банку шпротную подтягивает и поднимается с места. Не хочется чтобы Князь всю эту кухню от и до наблюдал. Хотя можно подумать, что он никогда не видел.       Проходя мимо, Горшок легонько хлопает Андрея по плечу — нечего киснуть, не в первой же. Вот только стоит из Андрюхиного поля зрения скрыться — сжимается весь, опирается ладонью на стену, переживая очередной приступ слабости. Ощущения максимально паршивые. Хочется закрыть все окна, забиться куда-то под плинтус и пролежать там до скончания веков. Но там, на кухне, его ждёт Андрей, который готов ради них двоих на развод, уж его-то снова нельзя подводить, нельзя давать заднюю. Поэтому Миха достаёт из шкафа побитую жестяную коробку из-под печенья — сундук с секретиками из детства, где вперемешку с пустяковыми сокровищами мамины пуговицы и иголки. Только вот Миша уже давно взрослый и секреты с иголками у него особенные.       Он открывает крышку дрожащими руками и как-то неприлично долго рассматривает свой «спаснабор». Дальше всё по обкатанной схеме — забраться на матрас с ногами и подтащить гремящую жестянку, а потом уже почти на автомате: свечка, зажигалка, копчёная ложка, сероватый порошок, тонкий одноразовый шприц, вата. На дне коробки остаётся только жгут.       Миша спешит очень. Хочет успеть до того, как у Андрея терпение кончится. Знает прекрасно, что тот сейчас кухню меряет шагами нервными, сигарету, наверняка, слишком быстро курит.       Доза совсем небольшая, на полноценный приход такой мало будет, но мерзотное состояние снять должна. Хорошо бы без скорой обойтись.       Закатанный рукав футболки, укол в привычное место в плече, которое вроде бы уже и чувствительность к такому потерять должно, но сейчас внезапно больно. Миха губу прикусывает, фыркает шумно, вводит сладкий яд внутримышечно и пустой шприц по привычке куда-то в жестяную крышку бросает. Ему нужна пара минут.

***

      У них отношения в горку снова идут (ебать они, конечно, скалолазы скоростные, то игнор да травля, то десятилетка за неполные сутки), так что для Андрея слышать такое от Михи — облегчение. Андрею бы включить в себе Станиславского, с этим его «не верю», но Андрей так устал, что просто рукой на всё машет, онемевший от накатившего спокойствия.       Миха ожидаемо отказывает, мол, самостоятельный он, справится без Андреева внимательного участия. Андрей тоже хорош, храбрился-храбрился, а в итоге тупо пялится Михе в спину и не спешит догонять.       Объявляется перекур пять минут. Расстраивает только, что руки подлючие трясутся, пока он сигарету прикурить пытается. Потом, когда выпускает первый дрожащий выдох, начинает нервно мерять шагами кухню — пять в длину, три в ширину. Если бы не курил, задерживал бы дыхание, чтобы прислушиваться. Действо напоминает любимый Михин театр, Андрей по кухне мечется и ждёт трех ебучих звонков.       Скрипит дверца, грохочет жестянка. Звонок первый. Андрей затягивается до жжения в глотке.       Скрипит пружинами матрас. Звонок второй. Андрей затягивается и всё-таки забывает выдохнуть, заходится кашлем, словно только дорвавшийся до сигарет подросток.       Перед третьим звонком всегда пауза кажется бесконечной, вот и Андрей замирает на месте, прислушиваясь к позвякиванию ложки и тихого щелчка колпачка шпица.       Забытая сигарета тлеет в пальцах. Андрей спешно тушит окурок о крышку банки и пихает внутрь.       Снова скрипит матрас. Звякает шприц о жестянку. Звонок третий. Просим зрителей проследовать в зал, блин. Андрей тянется в комнату, сжимая телефон в кармане.       Сколько раз он видел Миху таким? Обычно после этого учинялся скандал, Балу вытряхал все содержимое нычек в унитаз, Андрей держал Миху, чтобы не наделал глупостей. А теперь вот отпинывает ногой жестянку из-под печения, полную Михиного счастья на развес, да падает рядом, по-ребячьи пихая Миху коленкой.       — Слышь, у тебя дырка на носке, — мурлычет прибитый к матрасу Миха.       — Извините, Михаил Юрьевич, не знал, что ваши нежные чувства заденет мой дырявый носок. Первое свидание можно считать проваленным? Мне как, выйти и зайти нормально?       Шутки шутками, а Миху теперь бдеть надо. Андрей старается хотя бы казаться расслабленным, дразнится вон, даже усмехается искренне, чтобы ещё больше Миху не напрягать и не тревожить, а сам нет-нет, а на него поглядывает, мол, как, нормально? Пеной не исходишься? Хорошо, держимся, значит, сидим, откисаем. На всякий случай Андрей к нему плечом приваливается, чтобы судорогу в зародыше словить, если эта зараза нагрянет.       Шутки это хорошо, думает Андрей. Сейчас только шутить и остаётся. Потому что если серьёзно всё происходящее воспринимать, можно точно головой тронуться в ускоренном режиме.       Миха доверчиво приваливается к нему в ответ и, смешной, рукав спешно обратно раскатывает, будто Андрей не видит небольшой синяк, что уже расползался от неудачного укола. Расположиться удобно с первого раза не удаётся, и Миша всё возится, руку ему на плечи закидывает, к себе посильнее жмёт, чтобы уткнуться носом в Андреев висок и шумно втянуть воздух.       Это Миха занюхнул им сейчас?       Время течёт лениво, телефон в кармане нагревается, от духоты Андрей и сам придрёмывает одним глазом, убаюканный чужим ровным дыханием и тёплой близостью. Он укладывает Михе голову на плечо, возится, устраиваясь удобнее, будто не Миха тут вмазанный сидит, а Андрей балуется хмурым из инсулинового шприца.       — Это же последний раз, да, Мих?       В ответ на вопрос Миша кивает и угукает, сонно лупая глазами. Можно даже представить, что нет никакого героина, нет никаких жен, нет колес новомодных и графиков гастрольных. Нет ничего, что мешало бы им наслаждаться друг другом и жизнью. Андрей думает об этом, прикрывая глаза.       Вмазанный Миха — знакомый Миха. Сколько раз Андрей подхватывал его такого, окуклившегося, обретшего тишину и мирские истины, подхватывал и тащил куда-нибудь, где будет безопасно — в номер, там, или на квартиру. Сначала боялся, потом материл, а потом, когда сил уже не осталось — молчал.       Миха в такие моменты всегда невыносимый был, шут табакерочный, лотерейный, блин, билет «Ебанёт—не ебанёт». То ластился, то драться лез, то предлагал Андрею присоединиться к хмурой тусовке.       На экране включенного ноутбука — когда Андрей зашел в комнату, там уже разворачивалось действо — древнеримские баталии времен восстания Спартака. Андрей скашивает взгляд на картинку, но надолго не задерживает, совершенно не впечатлённый. У него тут свои войны, один на двоих с Михой фронт, где Миха одновременно и противник, и союзник. Тоже, кстати, знакомое чувство, все тянется из их ссор и размолвок. Миха тянет их обоих вниз (ха-ха), на матрас, и Андрей с готовностью поддаётся, сам заебался безмерно. У Михи плечо худое, острое, куда голову не положи, на кость наткнёшься, но Андрею не принципиально, он укладывается боком, виском на Миху, лицом к нему, чтобы разглядывать бессовестно. Ради собственного успокоения кладёт Михе руку на грудь, там, где сердце, чтобы слышать и чувствовать, что у них всё под контролем.       — Последний, ага, — запоздало отвечает Горшок, — Знаешь, хочу опять у тебя с руки курить. Как раньше, помнишь?       — Ты бы сказал пораньше, пока не улеглись, — ворчит Андрей, соображая, сработала ли привычка упрятывать пачку в карман; двигаться, чтобы проверить, влом, — Вспомнил раритет. Мы так с тобой в последний раз ещё в реставрационке делали, когда ты боялся, что батя твой тебе пиздюлей вломит, если пронюхает. А так и ты чистенький был, и никотином заправленный. Я тогда на губы твои залипал, думал — тоска, хоть стреляйся. Товарищ помочь просит, а я тут с фантазиями своими неуместными. Хорошее было время.       Андрей говорит совсем тихо, едва слышно, гладит Миху кончиками пальцев по груди, скребёт ногтями, будто хочет Михе под шкуру влезть. Он не задаёт опостылевших вопросов, типа «зачем?» и «что ты чувствуешь?», только ёрзает, чтобы вторую руку положить Михе на шею и наглаживать там, пока Миха не против.       — Последний раз, — зачем-то снова повторяет Миша.       Последний. Андрей предпочитает не задумываться, чтобы ни верить, ни надеяться было не нужно. Но улыбается и довольно вздыхает, тычась Михе в шею носом. Он точно бы задремал, совершенно событиями дня вымотанный, если бы телефон в кармане не начал призывно вибрировать. Андрей резко садится, выуживает телефон и морщится, тут же ощущая себя вины хлебнувшим. Приходится вставать с их с Михой лежки.       Андрей зависает в дверном проёме спиной к коридору, лицом к Михе и нехотя поднимает трубку.       — Да, Агат?