В наших сердцах

      — Да, Агат?       — У вас там всё в порядке? — спрашивает она, даже не здороваясь. Потому что когда Андрей с Мишей (который неожиданно вернулся в его жизнь вот так спустя два года) и не отвечает на сообщения это тревожно. Агата соврала бы, если бы сказала, что ей плевать уже на этого пропащего. И она вроде бы рада, что бедовый Горшок мириться пришел, но как бы он снова Андрея не потащил с собой на дно очередное. Или в совместный проект ещё куда похуже.       — Да, Агат, всё на мази, чего ты, ну? Заболтались с Мишей просто, сидим, вспоминаем всякое старое. Ищем, вот, клинику ему, чтобы лег здоровье поправить. Нужное дело, ага, — её муж подозрительно бодр, чеканит весело каждое слово так естественно, что любой бы другой повёлся, но Агата только губы поджимает. Что-то не то. Она молчит какое-то время. Потому что у неё сердце не на месте, тревога какая-то съедает. Она знала всегда, что Миша особенный, что он занимает в жизни Андрея неприлично много места, даже когда его нет рядом. И что без него Князев совсем загибается. Таблетки, терапия — это всё хорошо, но не то.       — Андрей… У нас ведь никаких секретов друг от друга, да?       — Какие уж тут секреты, Агата. Помирились мы, вспоминаем теперь, какого это — близкими людьми быть. Не без трудностей, но держимся пока.       — Какой-то тихий Миха сегодня. Ты его там совсем запрессовал? — Агата старается подшучивать, но сама в номере нервно волосы на палец накручивает, поглядывая на Алиску, которая с раскраской задремала на кровати. Горшок обычно всегда шумный, говорливый. А тут вдруг не слышно его совсем. Андрей про близких людей говорит, и сердце как-то колет болезненно. Ревность? Нет, Агата слишком доверяет ему, слишком хорошо знает как больно и тяжело было Андрею, когда Миша язык свой за зубами удержать не мог и всю обиду выплескивал как есть. И как человек любящий, она видела прекрасно, что есть между ними что-то незримое, искрящее постоянно, то самое, без чего Князеву тошно становилось и чего, похоже, она дать не могла как бы ни старалась. Сейчас, получается, вернуть это решили?       — Как у вас море? Завидую — сил нет, в Москве духота такая, ты бы знала. А на фесте, кстати, отлично отыграли, народ песни знает уже, соскучился я по публике, пацаны тоже. Короче, зажгли. Как дочь моя поживает, скажи?       — Море тёплое, как парное молоко. Тебе бы понравилось. Воду за зря лить не надо, сиди себе жопой на камушках или песке, — невольно улыбнулась она, — Алиска спит уже почти. Нагулялась, крабов наловила, обгорела немного. Ничего серьезного. По тебе скучаем.       — Рад, что вы смогли выбраться.       Снова молчат. И с каждой секундой Агате кажется, что километры, разделяющие их ширятся и множатся. Неприятное ощущение, тревожное.       — Слушай, Агат, я же не один сейчас, говорить не очень удобно. Если ничего срочного, давай я тебе наберу, как освобожусь, а?       — Андрюш, ну кого ты лечишь… — Агата говорит это с лёгкой улыбкой, — Освободится он. Ты же с Мишей на всю ночь. Думаешь, я вас не знаю? Тебя вот особенно. Если клинику ищете, значит ты с ним вообще надолго, — она выходит на балкон, чтобы не будить дочь. Она молчит немного, кажется начиная осознавать, что дома их может ждать странный и тяжёлый разговор.       — Только не утопни с ним, хорошо? — просит она чуть тише. Потом старается в руки себя взять и уже привычным чуть игривым тоном добавляет: — Пиши почаще, тогда не буду отвлекать звонками. Фотки тебе отправлю сейчас. Люблю, целую.       — Конечно, буду писать. Пьяных фото не жди, у нас тут собрание язвенников-трезвенников, но пропадать не буду. Давай, Агат, целую… — И Агата слышит, как он запинается. Привычное «я люблю тебя», такое, приевшееся, бытовое, Андрей отчего-то не договаривает и кладёт трубку.       Какое-то время Агата бездумно пялится в окно. Потом ёжится, ведёт плечами и решительно отворачивается. Пора укладывать Алиску спать.

***

      Вроде бы всё неплохо, да только нихрена у них не под контролем. Миша весь во власти судьбы и госпожи фортуны — у него каждый укол это игра в русскую рулетку, потому что даже с такой вот дозой, несерьёзной по меркам горшеневсксого стажа, сердце бьётся неприятно резко, и ритм весь рваный, хоть и относительно спокойный. Его не мажет по полной, как бывало раньше, ему мало для полноценного трипа, но достаточно чтобы растечься по матрасу и упасть в сладкую негу ностальгии. Тем более Андрей так охотно подхватывает эту мысль.       Он глаза прикрывает и вспоминает, как боязливо слегка тянул дым, стараясь не касаться сигаретного фильтра губами: Андрей сигу удерживал двумя пальцами, и выглядели они со стороны, наверное, комично ужасно. Но все тайное становится явным, тем более когда отец у тебя не из простых. И уже скоро на скуле расцветала ссадина, а вместо страха под рёбрами — неприятная саднящая боль и вязкое разочарование. Тогда он, помнится, врал Андрею, что подрался опять с кем-то и жался сильнее губами к пальцам всем на зло. Князь же полюбил сигарету зажимать ближе к ладони, теперь понятно, что тоже не просто так. Потом уже Миша свои пачки стал с Андреем делить, смолил иногда неприлично много. Привычку эту не забыл и затягивался с руки его частенько, правда уже скорее в шутку. Кажется, они забыли об этом ритуале только когда Оля где-то на горизонте замаячила.       — А чё мы… Перестали-то? — куда-то в потолок задаёт вопрос Миша. И только тишина приятно обволакивает обоих, как Андрей вскакивает. Миша следит за ним поплывшим взглядом, ведёт его до двери. Агата… Ну, конечно. Дело то уже к ночи идёт, а Андрей ей так и не позвонил. Мозг разгоняться никак не хочет, но мысль о том, что это Оля могла Агате набрать, грызёт где-то там затылок.       Разговор тяжело даётся, по Андрею видно — морщится, выпадает из реальности, молчит и нервно теребит ободранный дверной косяк. А еще на него смотрит безотрывно. Миша смотрит на него, голову запрокинув. Ловит старательно встревоженный взгляд таких красивых голубых глаз, хотя то и дело фокус теряет. И зачем-то одними губами говорит «я здесь», мысленно добавляя «пока что». И сразу сам цепляется за эту фразу. Какого это хуя «пока что»? Нет уж, он теперь здесь надолго. На сколько хватит здоровья, силы воли и милости мироздания. Слишком дохрена у него теперь забот и целей по-настоящему важных. Каждое слово Андрея отдается каким-то эхом в голове у Миши. Потому что, если уж быть совсем честным, ему совершенно не хочется слышать что-то про Агату. Сейчас кажется, будто это она врывается с порога в их шаткий и пока всё ещё зыбкий мир на двоих, а не Миша пришел разлучником в нормальную жизнь Андрея.       Из своих мыслей Миша выныривает только когда матрас рядом прогибается — это Андрей садится, не отрывая телефон от уха, и тут же вжимается копчиком в Михин бок и свободной рукой стискивает его коленку. Миша сразу на бок переворачивается, обхватывая Андрея одной рукой за пояс и жмётся лбом куда-то к его бедру. Старается не слушать, но динамик у телефона достаточно громкий.       Горшок слышит завершающие гудки и вздыхает с каким-то облегчением. Будто это ему сейчас пришлось говорить с Агатой, а не Андрею. И вдруг мелькает мысль, что да, ему нужно будет поговорить с ней. Не сейчас, конечно, позже. Когда она вернётся, когда Андрей наберётся смелости сказать правду. Миша хочет быть рядом в этот момент, помочь как-то, может быть объясниться. Может быть…       Сейчас он легко поглаживает бок Андрея, чувствуя что вот-вот провалится то ли в сон, то ли просто в бессознанку. Еще и Дюха, закончивший говорить, сопит убаюкивающе над ухом и ладонь в волосы приятно запускает. Хочется курить, но после короткой ревизии желание встречается с действительностью — сигареты на кухне, курим бамбук.       — Дюш… Иди сюда, — тихонько зовёт он и чуть отодвигается.       Тактильная близость очень кстати оказывается. Вроде как помогает удержаться здесь и не отлететь совсем. Миша даже удивляется запоздало, чего это его так вмазало. Вроде навёл немного совсем, а накатывает постепенно так, будто на все деньги поставился. Наваливается такое приятное спокойствие и безразличие, тело превращается в кисель, а разум окутывает знакомое всепоглощающее забвение. В нём нет никаких проблем и тревог, страха и боли. В нём хорошо.       Миша знает прекрасно, что это обманчиво. Хорошо сейчас, на пару часов, если повезёт. Ещё больше повезёт, если удастся в фантазии какие-то светлые упасть, а не в пропасть бесконечную; но как бы там ни вышло, потом исход один: слабость, тошнота, злоба и ломка проклятая. Знать то он знает, но ему уже всё равно. Он уже и не помнит, зачем сегодня поставился. По привычке, наверное. Есть только во всем этом обычном одна аномалия. Андрей Князев зовут. И обычно он приходит только в самых хороших трипах. А тут вроде и не трип, а вполне себе живой. Теплый такой и настоящий, суетливый. За руку вот хватает, грубые подушечки пальцев к пульсу жмёт.       У Миши пульс слабый, зато ровный. Сердце не торопится никуда, только не ясно хорошо это или плохо.       — Миш, нормально? Тебе вообще сейчас можно отключаться?       Наверное, нормально ага.       Он так и отвечает едва слышно.       — Нормально, ага, — кивает едва заметно. Но Князев не успокаивается, встряхивает в момент, когда Миша только-только на глазах чужих ухитрился сфокусироваться. Раньше за такие вот фокусы Миха бы мог попытаться рожу надрать. Вскочил бы резво, кинулся с кулаками. Но то ли возраст свое берёт, то ли стаж, а может доза маловата. В общем боевая единица из него никакая. Лежит и лыбится как дурак.       — Давай, Мих, не спать.       Андрюха целоваться вдруг лезет. Старается так, будто от этого жизнь чья-то зависит. Ага, будто. Миша этой мысли усмехается прямо в поцелуй и потихоньку включается в него. Сначала губы, потом язык, а там и вовсе зубами чуть прикусывает. Делает это всё совсем неспешно, вдумчиво. Андрюха же кажется ему похожим на подростка дорвавшегося до всех прелестей жизни, а сам Миха будто уже всё это познал и потому не торопится, наслаждается.       — Да не сплю я, — отзывается он уже чуть бодрее, когда Андрей отстраняется. Заманчивая пелена сна спадает понемногу, уступая место простому спокойствию.       — Ты рядом же побудешь, да? — зачем-то спрашивает Миша, как будто забыв о том, почему они здесь вдвоём. Он чуть хмурится, пытается восстановить цепочку событий, прокручивает в памяти обрывки разговора Андрея с Агатой и цепляется какими-то отголосками трезвого разума за фразу про клиники. Точно. Они вдвоём сейчас, потому что надо выбираться.       — Куда я денусь, — в который раз за день повторяет Андрюха, неловко из-за позы пихая Миху плечом, — сказал же уже, буду рядом.       Миша вроде понимает, что уже с десяток раз, наверное, просил Андрея остаться рядом и не бросать. И каждый раз тот терпеливо отвечал, что никуда теперь не денется. Но всё равно будто бы этого было мало. И единственный страх, который не мог загасить даже героин, это страх потеряться. Миха его в последние месяцы ощущал чертовски остро, боялся раствориться где-то в небытии, вот совсем, не оставив после себя ничего, кроме пьяных интервью, которые на цитаты растащат, концертных видео с дикими выходками, разбитых вдребезги сердец и жизней когда-то близких людей, да парочки новых мелодий. Потому и хватается так отчаянно за Андрея, стараясь не думать обо всём этом и внушать себе мысль, что он и правда теперь рядом надолго, а может даже навсегда.       Спать очень хочется, но нельзя пока что. Миша лениво тянется за телефоном. Смотрит на время, но не понимает нихрена. Цифры сливаются в одно яркое пятно.       — Так… Андрюх… — очень важно говорит Миха, словно бы собрался объявить итоги дня, — Надо часа два занять, понимаешь? — неожиданно почти трезво произносит он, — И спать потом. Ты это… Там вон где-то… Карты лежат. Сыграем давай.       За зашторенным окном начинает обманчиво смеркаться. Темнее уже не станет, Питер приветствует гостей и жителей культурной столицы белыми ночами, бессонницей и повышенным спросом на мелатонин в аптеках. Если не соблюдать режим сна, дни становятся бесконечным хмурым циклом-месивом, знойным от редкого солнца и душным от температур. Самое то, чтобы начать жизнь с нуля и принять десяток решений, переворачивающих твою реальность вверх дном.       Карты — это тема. Андрей возится, чтобы встать, и идёт обшаривать немногочисленные ящики и дверцы шкафа. Колода у Михи старая, кажется, они раздобыли её в туре лет пять тому назад, выменяли на бутылку самогона в поезде, когда пить было уже невмоготу, а ехать нужно было ещё несколько суток, и скука свела всех с ума. Пока Князев карты ищет, Миша пытается сесть. Но тело упорно не слушается, падает обратно на матрас словно мешок картошки. Так что он просто на бок поворачивается и голову подпирает почти что ватной рукой.       В том единственном шкафу у Миши вообще-то была целая кладовая вот таких ностальгических штук. Он их как-то почти машинально периодически утаскивал с репточек, из поездов и автобусов, с концертов и из чужих номеров. Из игр там ещё были сныканы шахматы, которые катались с ребятами по всей стране с самого первого тура. Конечно они регулярно проёбывали фигуры, но всегда находили чем заменить, а потом и вовсе криво-косо ножичком стругали нечто похожее. Первые афиши, кровавое полотенце, осколок стекла из поезда, какие-то черновики Андрюхи, кассеты с первыми записями… В общем, Миша на самом деле был настоящим барахольщиком.       — Раритет какой, — восхищается Андрей, возвращаясь к Михе под бок, одновременно с этим тасуя карты ловким, отработанным движением, — на что играем, Мих?       Только дети и ссыкуны играют на интерес. Сколько Миха помнил, если в турах или на репточке случались карточные (но всё чаще шахматные) турниры, они никогда не играли просто так, иначе пропадал весь азарт и накал страстей. Играли на мелочь и щелбаны, на желания, что было особенно опасно, потому что они, люди творческие, были хитры на всякие выдумки.       — На что играем… — задумчиво повторил Миша, подтягивая к себе свои карты. Он рассмотрел набор. Вроде неплохо. Был бы трезвым, точно сейчас бы развалил Андрюху на раз-два, но сейчас у того преимущество есть неплохое такое.       Карты по шесть штук веером разлетаются перед ними, Андрей сдвигает оставшуюся половину, чтобы вытащить козырь, и деловито суёт нос в свой набор. Миша смотрит на козырь, а потом на Андрюху, пытаясь определить насколько много понадобится побед, чтобы раздеть его. Усмехается. Да уж, будто голыми друг друга не видели. На деньги играть тоже неинтересно, на желания его самого сейчас не хватит, а алкашка сегодня под запретом. Так что он возвращается к первой мысли, ещё и дополняя её:       — На раздевание. Кто первым голым окажется, тот завтра утром отсосет победителю, — смеётся тихонько, выкладывая первую карту. Хотя ещё неизвестно, смогут ли они вообще играть столько, чтобы раздеться. Андрюха ведь точно абсолютно начнет с носков.       — Ты первый, — с нейтральным лицом объявляет Андрей, будто его не проняло на ха-ха от предложенной идеи.       Теперь играть будет значительно интереснее, подбирается привычный их с Андрюхой взаимодействию азарт, желание меряться и соревноваться в любой мелочи. Вот только Андрей совершает тактический просчёт, рассуждая, что Миха сейчас, в его-то состоянии, никудышный противник. Умение играть в дурака (как и валять его) у Михи профессиональное, на ровне со способностью в любом состоянии выходить на сцену и делать панк-рок.       Над каждым ходом Миха задумывается серьёзно. Не потому что не хочет расставаться с одеждой, а потому что мозги всё же вареные совсем. Впрочем, это не мешает ему играть вполне сносно. Довольно скоро рука затекает и Миша всё же садится на матрасе. Не без помощи Андрюхи, конечно. И в сидячем положении вроде как и думается лучше. Так что первая победа достаётся Горшку.       — Вот так-то! Снимай давай там чего-нибудь, ё-маё! — Миха радуется как дурной, будто выиграл в лотерею пачку жвачки, не меньше. Он с довольным видом собирает карты и теперь тасует их сам. Раздает их быстрее, чем отбивался от Андрюхи, видно что подсобрался и мысли разогнал немного. Но движения всё ещё неуверенные. Зато Андрей вот весьма уверенно и предсказуемо стягивает дырявые носки.       — Уступлю тебе первый ход, так и быть, — он вытягивает карту, и на импровизированном игровом столе оказывается туз, — Ё-маё… — с какой-то досадой произнес он, склоняясь к карте, будто проверяя правильно ли увидел.       — А ты везучий, Мих, — ржёт Андрей, — ну, туз колоду не ведёт. Давай, потомственный колдун Горшок, мешай колоду. И ходи нормально под меня, никаких поддавков.       Миша старается держать лицо, чтобы не выдать своего разочарования. Карты в руке — сплошная мелочь, и судя по тому, что Андрей расплывается в довольной улыбке, Миша себя всё-таки чем-то выдал. Ему и правда сложно скрывать что-то, особенно от Дюхи, всегда легко считывающего, когда бровь дёргается разочарованно или уголки губ в улыбке приподнимаются.       Карты паршивые, и Андрей совсем не помогает, приноровился, урюк, вон, то считает себе что-то под нос, то на него смотрит. Залипает как будто. Это нечестная тактика, отвлекающий, блин, манёвр. На сей раз удача и холодный расчет помогают Князю одержать победу. Миша цыкает языком, скидывая оставшиеся в руке карты куда-то перед Андреем. Андрей сладко улыбается, своей победой удовлетворенный, и тянется, разминая плечи.       — Оголяйтесь, МихалЮрич, порадуйте преданную аудиторию. Дифирамб не обещаю, но может быть однажды ваша красота будет воспета в поэмах одного сказителя.