В наших сердцах

      Андрей разглядывает кривящегося Мишу и усмехается — да, покерные вечера давались Михе тяжело, он то и дело сдавал себя то неловким словом, то широким жестом. Морщится и теперь, да так, что Андрей сразу понимает — карты у Миши дрянь и можно действовать смелее, но, уже наученный опытом, Андрей не торопится. Карты считает, запоминает сброшенные, ходит аккуратно, разглядывая в перерывах Миху, заметно подсобравшегося, с осмысленным взглядом и залегшей между бровей морщинкой.       Красивого.       На этот раз фортуна улыбается ему. Везет с последними вытянутыми картами, удаётся отбить хорошо спланированный Михин ход. Андрей сладко улыбается, своей победой удовлетворенный, тянется, разминая плечи.       — Оголяйтесь, МихалЮрич, порадуйте преданную аудиторию. Дифирамб не обещаю, но может быть однажды ваша красота будет воспета в поэмах одного сказителя.       Миша цыкает языком, скидывая оставшиеся в руке карты куда-то перед Андреем, по-детски расстроенный поражением, поджимает губы, но не тянет и не хитрит, неловко стягивает с себя футболку и неряшливо отбрасывает её на пол.       — По-моему, этот сказитель ещё и художник. И в картинах уже всё там воспел, ё-маё, — усмехается он, и Андрей невольно вспоминает их первую ссору, давнюю, в воспоминаниях отдающую запахами свежей побелки и духом кабинетов реставрационки — Миша тогда увидел набросок в тетради, на котором он был изображён в виде чересчур сексапильного водяного, прикрытого водорослями. Андрей, рисовал его таким, кажется, под влиянием проведенных в Голубково каникул. Ссоры в классическом смысле у них не случилось, но шкерились друг от друга добрую неделю, пока не удалось вместе забухать.       — О, мой друг, вы не видели и половины тех картин, в которых были воспеты ваши небезызвестные черты, — Андрей весело щурится. Он это серьёзно, кстати, конспирация после этого у него была на высоте, раз Миха ничего за столько лет не понял, но иногда душа требовала и Андрей рисовал, что видел. Не секрет, что взгляды художников отличаются от взглядов простого обывателя; когда Андрей понял, что карандашные зарисовки Михи переходят всякие приличные границы — поменял тетрадь, сбрехнув, что свою забыл где-то в поезде в очередном туре. Погоревали о ней недолго, зато у Андрея появилась личная тетрадь, в которую Миха не мог сунуть носа. Вот там душу и отводил.       Как любопытно судьба поворачивается. Много лет назад избегали друг друга из-за безобидного рисунка, а теперь разваливаются полуголые на одном матрасе и перекидывают возможность отсосать друг другу как мячик для пин-понга вместе с картами. Впрочем, рассуждает Андрей пока мешает карты, он не расстроится, если проиграет. Обоюдовыгодная ставка получается, приятная такая. Но чувству азарта она не мешает, третий кон обещает быть интересным.       Чтобы выиграть им нужно взять одинаковое количество побед. Миша по нему взглядом скользит, тоже, урюк, считает, и ёрзает, кусая губы. Боится проиграть? Карты снова в руках, козырь под колодой, а на лице Миши улыбка расползается довольная.       Андрей сигнал считывает, подбирается, хотя теперь это сделать сложнее — рядом сверкающий голым торсом Миша, а это, кстати, можно вполне считать за отвлекающий манёвр, ему в карты нужно смотреть, а тут Миха… такой. Андрей хмыкает, принципиально утыкается в карты третьего кона, и глаз больше на Мишу не поднимает, хотя тянет подглядеть, будто они не напротив друг друга сидят, а Андрей заделался в вуайеристы. Третий кон он берет на чистом везении, совершенно по-пацански рассеянный, карты сами ложатся в руки, никакой техники, спасибо госпожа Фортуна.       — Не, ну и кто из нас колдун? — Сокрушается Миха, потрясая веерной колодой. Сопит недовольно, изворачивается и стягивает с себя носки.       — Это всё магия момента, Мих, никакого чернокнижья! — шутливо оправдывается Андрей, уже входя во вкус побед. Ситуация явно склоняется в его сторону — осталось ещё две удачные игры. Князь вообще человек азартный, и дело даже не в выигрыше, просто у них с Михой всегда был этот спортивный интерес — кто кого, и не важно, что за повод.       Горшок растягивается на матрасе в полный немаленький рост, опираясь на локти и томно (Миха? Томно?) карты сгребает и принимается мешать их с улыбкой какой-то дурной — смотрит на Андрея неотрывно и моргает через раз. Наверное, от хмурого какие-то отголоски. Раздает, козырь открывает и только тогда отводит взгляд к физическому облегчению Андрея.       — Чё, страшно проиграть? Я ведь порву тебя щас, понимаешь, да? — посмеивается Миша скорее нервно, чем ехидно. Андрей слышит тревогу в его голосе и скалится развесёло Михе в ответ, даже вперед подаётся, чтобы весомее выглядеть, когда бессовестно дразнится в ответ:       — Трясусь от ужаса, Мих. Но ты бы тоже поосторожнее был, зубы все на месте, у тебя никаких преимуществ в минете. Легко не отделаешься.       На шутку про зубы Миша со смеху прыскает:       — А то ты будто знаешь как оно без зубов и с зубами, ё-маё! Ты поменьше хвастай.       Теперь ленивая игра становится баталией. Торопиться некогда, когда на кону твоя честь и твоё удовольствие. Вот только внимание Андрею не помогают — следующую игру он вдувает в ничью, если бы такая была в игре. На руках последняя карта, но ход не его. Фортуна, как видно, не любит хвастливых пиздунов, потому что Андреево везение заканчивается. Четвертый кон ознаменовывается уравнённым положением и стянутой футболкой.       — Вот же… сука! — говорит Андрей с чувством, но принимает поражение с достоинством и стягивает с себя штаны. Чтобы скрыть недовольство проигрышем растягивается вальяжно на своей части матраса — не одному же Андрею на своего противника глазеть и томно помешивать карты. Отыграется, точно, думает Андрей, сетуя, что его никто за язык не тянул, у него из везений в жизни — встреча с Горшком да пара других мелочей, куда ему до того, кто с удачей, кажется, подписал контракт на крови, не иначе.       — Слыш, Дюх, давай дома кошку заведем? Чтобы как возвращались мы, она сразу там об ноги терлась, понимаешь да? Мур-мур, всё такое, — вдруг предлагает Горшок с мечтательной улыбкой, — Жилетки твои кожаные драть будет, ё-маё! И ты ж ей простишь всё.       Пока Андрей переваривает неожиданное предложение, Миха жестами фокусника организовывает им по сигарете — сныкал пачку в матрасе, хитрец, и теперь блаженно жмурится — не хватает только усов торчком и тарахтелки в грудине. Ревновать будут, думает Андрей, хвостатые к прямоходящим и наоборот — почувствует конкуренцию за чесание всяких мест, что Андрей с ними делать будет? Нет уж, пусть у Андрея и лежит душа к всякому зверью, торопиться нельзя, решает он, наблюдая за тем, как Миха млеет в одеяле. Двух таких он на своём хребте не вытянет.       — Давай уж сразу собаку. Будет жрать твои гады и сигареты по команде носить. Всяко больше пользы, чем от кота, — не остаётся в долгу Андрей, но мысль оставляет на рассмотрение. Собаки — очень даже тема. За ухом можно чесать, гулять по очереди, чтобы не тухнуть дома в приступе старческого похуизма.       Разомлевший от побед Миха напевает себе под нос знакомый мотивчик, и Андрей задыхается от возмущения, затягиваясь галантно предложенной сигаретой. Вот подлец, сидит одетый, так ещё и дразнится.       — Ваше благородие, госпожа удача, — начинает тихонько напевать он, тасуя старую потрёпанную колоду, которая уже вобрала в себя тепло пальцев играющих, — Для кого ты добрая, а кому иначе.       А ещё Миха смотрит. Да так, что Андрею становится жарко, копчёно почти, ком в горле оседает и невольно низ живота напрягается. Не хватает только искры, мимолётного касания, но наваждение проходит, Миха утыкается в карты, общее внимание смещает фокус на борьбу за карточную честь Андрея, и становится совсем не до глубокого анализа чужих выражений лиц. Зато продолжение песни, вырванное из контекста, Андрей с удовольствием подхватывает, мурлычет себе тихонько под нос, заглядывая в розданные карты.       — Не везёт мне в смерти, повезет в любви, — в голове только эта строка всплывает. Приходится чертовски кстати.       По началу все идёт хорошо. Он сдаёт Горшку полную руку всякой мелочи и сидит довольный до того момента, пока вся эта же мелочь не возвращается ему в двукратном объеме. Тогда-то, в середине игры, Андрей уже понимает, что сегодня он в пролете, а завтра будет познавать все тонкости орального ублажения. Ничего против этого Андрей не имеет. Так что исходу он не удивляется, улыбается только досадливо, пока Миха счастливо требует у Андрея:       — Вот так вот, ё-маё! Снимай трусы свои несчастные!        От абсурдности ситуации Андрея самого разбирает смех, и вот они уже хохочут оба. Но карточный долг — долг чести. Отсмеявшись, Андрей прочищает горло, зажимает сигарету губами, чтобы освободить обе руки, исподлобья смотрит на Миху. Никакого шоу из выскакивания из портков он делать не собирается, хватит с Михи и триумфа победы, так что просто подцепляет пальцами резинку и стягивает трусы до лодыжек, неловко выпутывается и в доказательство крутит их на пальце, прежде чем опустить в кучу собственной одежды.       — Доволен? — спрашивает он, игнорируя рвущиеся в тон защитные нотки и криво усмехаясь.       Миха присвистывает.       — Ещё как доволен! — Миша своих эмоций не скрывает вообще, улыбку с оскалом давит на всё лицо. Андрей в отместку подталкивает носком голую Михину пятку.       Вроде щеголяли перед друг другом сегодня нагишом, да и до этого сколько раз… но сейчас во всём видится подтекст. Ебучие условности отношений. Но это Андрей про себя ворчит, по привычке, по инерции, сам же курит в затяг, сгребает карты на пол и устраивается удобнее, плечом задевая Михину коленку.       — Я бы на твоём месте начинал переживать, — наигранно серьезно сообщает он Михе, — у меня опыта в таком — ноль. Мы же не попсовики, чтобы директорам насасывать. Так что за сохранность твоей дубины отвечаю косвенно.       Он отнимает сигарету от губ, смотрит на Горшка прищурено-насмешливо и клацает зубами. Если уж дурковать, так до конца.       Миха, вдруг впавший в меланхоличную задумчивость, не откликается сразу, снова тянется к забытому ноутбуку, возится с чем-то, сосредоточенно хмуря брови. Только когда на него снова взгляд переводит, по-родному шмыгнув носом, опять клыкасто улыбается:       — Трясусь от страха, ё-маё!       Из динамиков теперь мурлычет что-то иностранное. Миха отставляет его в сторону, на пол, и наконец заваливается рядом. На бок ложится, лицом к Андрею, и сразу ловит губами дым его сигаретный. Выдыхает не спеша уже почти прозрачный поясняет:       — Сплю хуёво в тишине, понимаешь? Тебе если мешать будет, ты выключи.       Андрей, стоит только уловить очевидный английский, улыбается, не открывая глаз, поддевает Михину ногу коленкой и декламирует нараспев:       — Здравствуй, Америка-MTV, в городе гаснут ночные огни!       Допеть Миха ему не даёт, затыкает самым варварским и одновременно с тем приятным способом — целует. Получается совсем лениво — Андрей даже один глаз приоткрывает, чтобы закинуть Михе руку на шею и вплести пальцы в волосы, пока, поддавшись общему настроению, неторопливо обласкивает Михин язык своим.       — И всё-таки лучше кошку, — упрямо заявляет Миха, когда разрывет поцелуй. Улыбается как-то по-дурному, пьяный от любви, тепла и наркотика. Шарит там внизу ногами своими длинными, пытаясь одеяло подцепить, наконец перехватывает его рукой и тянет на себя. Укрывает им и Андрея.       Андрей сам не замечает, как прижимается к нему плечом, лениво думая о том, что хорошо бы найти в себе силы не уснуть с сигаретой. Совершенно довольный, он откидывается на обратно на подушку, затягивается сигаретой последний раз и тушит её о найденную в одеяле пачку.       — Кошку, так кошку, Мих. Запустим её первую в новую квартиру, как полагается, — может быть, соглашаться сейчас почти на все авантюры Горшка — плохая идея, но Андрей не может отделаться от мысли, что Михины авантюры — это те самые ниточки, удерживающие его душу в бренной, тщедушной тушке. Поэтому, да, Мих, кошку, и…       — Ванну ещё поставим такую… Охуенную, прям! Чтобы ты там лежать мог отмокать хоть весь день, ё-маё. Там ещё знаешь чё будет… Такая доска, столик, блять… Ну ты понимаешь, да? Куда положить всякое можно, — Миша ему в глаза заглядывает в надежде, что Князь реально понял о какой такой штуковине он говорит. Как тогда, как всегда было, как правильно, как должно быть у них двоих.       Оставаться серьёзным не выходит, не тогда, когда Миха фонтанирует идеями и приделывает ванне столик. Андрей разморено посмеивается, кивает головой, чтобы его успокоить. — Понял, Мих. Там будет стоять пепельница и можно будет класть туда твои книги, чтобы страницы не замочил.       Если забыть, что несколько часов назад Миха пустил по вене — их жизнь кажется идиллией. Они проводят вечер вместе, не прерываясь на склоки, беззлобно подтрунивают друг над другом, как делали когда-то, несколько жизней назад, будучи ещё пацанятами, в том нежном возрасте, когда трава по пояс, речка всегда тёплая и солнце светит большую часть бесконечного лета.       Рукой он нашаривает руку Михи и неловко сжимает ладонь поперёк.       — Всё будет, Миш. Только подождать нужно немного и с делами разобраться. А потом и море, и кошка, и квартира. Найдём что-нибудь приличное в старом городе.       В уютной вечерней тишине, установившейся между ними, Андрей прислушивается к выбранной Михой волне.

But that breathing you hear don't mistake it for sighs

Don't you realise — They're just battle cries, dear

And these lines aren't wrinkles dear heart

They're just dollops of paint on a new work of art

And as I walk away I know I've been through the wars,

But that creaking you hear in my bones is not pain, it's applause

      Что-то в нём ухает тяжело, и в прокравшихся сумерках белых ночей Андрей смотрит на притихшего рядом Мишу. По-другому смотрит, по-новому, прежде чем боднуть аккуратно его висок лбом, пройтись губами по линии роста волос и успокоиться, наконец, под Михиным боком. Завтра у них тяжелый день, так что нужно униматься, наконец, и прекращать эту возню.       — Всё, Мих, спать. А то проспишь выигранный минет.