В наших сердцах

      Просыпает обещанный минет всё-таки Андрей, несмотря на то, что ответственно погнал жмущегося к нему Миху спать и очень скоро провалился в глухую, зябкую вату сам, измученный часами недосыпа и бесконечно эмоциональным днём.       Обычно со сном у него проблем не водилось; чаще всего Андрей спал, подобно своему виду, богатырским сном, хоть «карсаров» рядом пали — только поморщится и на другой бок перевернётся. Оттого и ставил тысячу будильников, чтобы не проспать, а в итоге был, бывало, в последней момент разбужен уже собравшейся Агатой. А тут… Наверняка всему виной была тревога за Мишу. У него с собой ни налоксона, ни адреналина, и хотя передозом тут, вроде, не светило, отсутствие средств первой помощи заставляло его держать руку на пульсе. Буквально. Андрей засыпает, отсчитывая ровное биение под пальцами на Михином запястье.       А просыпается от того, что Миха со всей дури въезжает ему лбом промеж лопаток и стискивает руку Андрея мёртвой хваткой. Андрея спросонок ошпаривает паника: судороги? сердце шалит? Нужно срочно обернуться и Миху растормошить, но вцепился он со всей своей неслабой дурью, и сделать это оказывается не так просто. Когда сонный мозг, разогнанный адреналином начинает работать, Михин приступ заканчивается: обмякает рука на предплечье, ослабевает давление горячечной кожи на спину, даже сопеть Миха начинает тише.       «Кошмар», — думает Андрей и сам шумно выдыхает, — «всего лишь кошмар».       Остаток светлой ночи проходит едва ли легче — Миха вертится и бормочет, пихается и хватает, сопит громко и жалостливо, и Андрей, только придремавший, просыпается каждый раз, как в Михиной позе что-то меняется. Приходится лезть под руки, обнимать в ответ, стреноживать и жать к себе, чтобы не убился головой об стену и не рассадил об неё же нервную коленку.       В мгновения бодрствования Андрей ни о чем не думает — действует автоматически и отработанно, не открывая глаз, в неравном бою отвоёвывая себе одеяло — сказывается опыт ночей в отелях в любой точке родной страны.       Миха успокаивается с первыми лучами солнца, то ли пригревшийся на солнышке, то ли окончательно отфильтровав в крови последнюю в своей жизни порцию хмурого.       Андрей, оказавшийся после очередной репризы полусна совершенно под Миху подмятым и придушенным в отместку за все силовые, применённые на Михе им за ночь, протяжно вздыхает, молча сетуя на жару и решает, что покой ему важнее воздуха. Дальше снова наступает блаженное, душное, липкое забытие.       Солнечный зайчик на лице кажется самой большой подлянкой от природы. Андрей морщится, пытается спрятаться от назойливого внимания светила, и, озадаченный слабой возможностью двигаться, выпадает из теплой дрёмы в реальность.       Миха так и сопит над ухом, окуклившийся вокруг Андрея и принципиально не желающий разрешить ему дышать, но раз сопит — значит живой, и только по этому Андрей готов простить ему ночные буйства.       — Мих, — хрипит он, мстя маленько за раздраконенный ночной сон, — Мих, слезь, жарко — пиздец. — призывно дергается в его руках. Хотя, оно, может, конечно, и ничего — лежать вот так. Не было бы так жарко, Андрей наверняка распробовал бы. А пока остаётся только изогнуться, чтобы удостовериться, что Миха (шатун), не спит, в ответ обнажая явную помятость недосыпа и опухшие круги под глазами.       — Ничё не жарко, не придумывай, — бубнит он в ответ на претензии, скалясь слегка своей фирменной улыбкой.       И шли бы югом грандиозные планы на день, если Андрей не урвёт себе ещё полчаса сна.       — Я клянусь тебе, я зевну, пока буду сосать твой член и откушу его нахер, Мих, ну! — Сварливый с утра, он всё-таки из-под Михи выворачивается. Миха похож на цеплючий репей, но на стороне Андрея опыт, накопленный в турах: столько раз боролись за лучшее место на кровати, а в итоге всё равно падали пьяные на полу и там же засыпали.       В отместку пинается пяткой куда придётся — не то в голень, не то в коленку, и затихает, удобно устроившись на Михиной руке, лицом к нему.       Как на зло, несмотря на идеальную позу и уютное, прирученное тепло совместного пробуждения, сон больше не идёт. Андрей открывает один глаз и смотрит на проснувшегося (ещё бы) Миху. Он смотрит на Андрюху уставшими и покрасневшими глазами (ещё бы), совсем растерянный. Андрею за свои извороты даже стыдно становится.       — Ну? Ты как?       — Живой вот, ё-маё, — если бы было можно, он бы плечами пожал. Но не особо удобно делать это, лёжа на боку. Так что Миша просто привычно носом шмыгает и голову поудобнее устраивает на подушке. Морщится, будто тяжелая она у него от мыслей или больная с похмелья.       Жив. Ага.       По скромному мнению Андрея в их с Михой случае, это уже достижение, не радоваться которому — кощунство. Что ещё ему надо? Лежит, вот, с Михой вместе в обнимку, который ему бок поглаживает и пялится, размеренно дыша Андрею в такт, пока на заднем плане негромко совсем почти что мурлычет о болезненной любви Кёртис.       Андрей одобрительно мычит, пригревшийся и отходящий от тяжелой ночи, он собирает себя в функционирующего человека, но, так, лениво — тянется, вроде просто так, а вроде подставляясь под нехитрую ласку, перекладывает голову на подушку, чтобы не отлежать Михе руку, и входит во вкус: душное, липкое раннее утро оказывается не таким уж невыносимым, если присмотреться к тёмным чарующим глазам напротив, и, проглотив чуждое ситуации смущение, по-ребячески ткнуть Миху пальцем в плечо.       (на самом деле он просто хочет убедиться, что происходящее с ним — реально)       Миха оказывается реальный и костлявый, значит можно расслабляться, позволить себе полежать так ещё минут десять, прежде чем организм взбунтуется окончательно и напомнит о всех своих биологических нуждах.       Хорошо, думает Андрей, будет, когда вся эта близость станет приятной рутиной, когда не будет боязно и голодно, когда можно будет просыпаться так каждое утро — заменить матрас на ортопедический, и Андрей будет готов, первый в очереди, активист и идейник. Просто потому, что всё это, Миха его малохольный, на него залипший, ладони Михины отогревшиеся, холодные ступни, которые он об Андрея греет — всё кажется правильным, несмотря на то, что если общую картину растащить на пазлы, то получится хуйня, требующая очевидных правок.       Солнечный зайчик прыгает на глаза с перегретого уха, Андрей щурится, встряхивает башкой, не зная куда себя деть. Из двух зол выбирает меньшее — между Михой, раскочегарившимся до приличных температур и опасностью неэлегантно сверзиться с матраса, выбирает (естественно) Миху, сползает ниже, чтобы лбом на уровне ключиц, и, наконец, затихает, удовлетворённый положением. Теперь хорошо слышно, как у Михи бьётся сердце, и как смешно его голос реверберирует где-то в груди, когда он начинает говорить о чём-то совершенно не смешном:       — Надо будет это… Больнички что ли поискать, понимаешь, да? Надо сегодня прям. Иначе я соскочу точно, Дюх. Бля буду, сорвусь опять. И сдохну в этой коробке картонной.       Доборое утро, Андрей. Отдохнул? Грузи ответственность на плечи, впрягайся и погнали, а то проебёшь всё на свете.       Проёбываться снова не хочется.       Он закидывает руку Михе на рёбра (надо его Татьяне Ивановне свезти, пусть подкормит), сгребает в охапку и рывком двигает к себе, чтобы не трясся нервно, чтобы ещё ближе был. Михины поползновения очень кстати приходятся, Андрей его ногу между своих пропускает, и они скалываются как детали головоломки (наконец, блин, он с восемьдесят девятого года всё никак её решить не может), только и остаётся, что лежать и сопеть.       — Найдём, Мих. Ща, встанем, пожрём и будем искать, — обещает Андрей, потому что сам понимает — тянуть нельзя, не в Михином состоянии и не с Михиными привычками. Только вот…       Вопросы поднимаются весьма прозаичные. На какие шиши? В Михин кошелёк Андрей не заглядывал, но зная Миху, там уже покопались все, кому не лень, хорошо, если ему на пожрать оставили. Андрей сам вроде только недавно тур отыграл, первый более-менее приличный по сборам, за «Окна», вот, заплатили, но на Андрее кредит, отпуск девочек вышел в копеечку, да и вообще… Не сбор же открывать, в конце концов? Миха точно не согласится, принципиальный же.       Ладно, решает он, на первое время наскребут, а потом разберутся. Есть у него пара идей (едва ли они кому-то понравятся), и ещё один очень важный человек, кого стоит ввести в курс дел.       Успокаивая не то себя, не то Миху, Андрей в ответ задумчиво водит подушечками пальцев по Михиному боку без разбору — цепляет пальцами шрам, тазовую косточку, торчащую из-под сползших штанов и обратно, выше к рёбрам.       Тишина всё равно выходит напряжённой, и чтобы разогнать её, Андрей мурлычет без слов, подпевая знакомой песне.       Действительно, вот бы каждое утро так. Но не время для меланхолии! Андрей задирает голову и дует Михе в нос.       — Наобжимаемся ещё сегодня. Подъем, Гаврила, дел за гланды.       — Пойдем, ага, — вздыхает Миха, первым героически выползая из-под одеяла и буквально скатываясь с матраса. Он встаёт на ноги неуверенно. Потягивается лениво, демонстрируя Андрею ребра свои и позвоночник во всей болезненной красе. А затем наконец распахивает окно, впуская в комнату свежий воздух.       Андрей залипает на Михину спину (как будто ему пятнадцать, ей богу, ну спина и спина, вон, сколиоз как по учебнику, а он слюни пускает), сам слепо сползает с матраса ногами и тут же сталкивается с первой дилеммой — а как ему идти-то? Миха, вон, уверенно чешет на кухню в чём проснулся — в штанах, то есть, а у Андрея вся одежда нелицеприятным ворохом валяется на полу, там где вчера оставил с (вишенкой на горе этого безобразия) трусами сверху.       Звенеть голыми коками на кухне Андрей не намерен, у всего же есть свои приличия, так что следует Михиному примеру — футболку приземляет сверху бельевого стула в комнате, натягивает штаны и шлёпает за Михой следом.

      ***

      — Ты мне отсос должен, — этой фразой весёлой Миха нарушает молчание, которое снова повисло в воздухе, пока чайник греялся. Кипяток по чашкам, на стол новая пачка сигарет и вытряхнутая пепельница, ноутбук с музыкой на подоконник.       Горшок в холодильник лезет. Там набор стандартный для него: штук пять яиц, пакет молока, помидорина какая-то уставшая, обрезок сыра да пара сосисок. Ингредиентов как раз на мощную (по мнению Михи) мужицкую яичницу.       Теперь его очередь поухаживать за Андреем. Он закуривает и ставит греться сковороду. Режет помидорку, её надо в первую очередь спасать, матерится, потому что вся доска теперь в соке этом проклятом, а ему вообще-то надо сосиски первыми закидывать. В общем шеф-повар из Горшка не очень.       Скоро зашкварчали яйца и пользуясь минутной передышкой Миша уселся на стул, легко представляя себе, что так было всегда. Эта дурацкая утренняя бытовуха оказалась неожиданно приятной.       — Карточный долг — долг чести, — деланно серьёзно подтверждает Андрей, внимательно разглядывая Михину голую грудь, — а ты не отвлекайся, Мих, а то яичницу упустишь. Не сбежал бы первым из кровати, может быть уже бы…       И оттопыривает щёку изнутри языком, сукин сын.       Миха отворачивается принципиально и принципиально молчит, колдуя над их будущем завтраком. Краем глаза он видит, как Андрей тянет из кармана почти сдохший телефон и делает фото. Миха слышит электронный звук съёмки и тут же тушуется.       — Ну, чё ты, это, ё-мае.       — Рожей твоей любуюсь. И компромат собираю.       О чём Миха, тут же снова отворачивающийся к плите, чтобы скрыть смущение, не знает, так это о том, что эксклюзивным компроматом Андрей всё-таки делится. Первая — Агата. Для того, чтобы скинуть фото ей приходится ещё раз всё внимательно рассмотреть, чтобы убедиться, что его не в меру умная и наблюдательная жена не узнает ничего раньше времени. Андрей желает ей доброго утра, выражает сочувствие Алисе, которая настолько вдохновилась вчерашней поездкой на лошадях, что теперь требовала себе хотя бы пони! Они коротко обмениваются планами и новостями — у Андрея умопомрачительный фронт работ, у Агаты море и солнце. Они возвращаются послезавтра. Завтра у Андрея репетиция. Сегодня они решают Михины вопросы. Агата желает удачи. Андрей не находит в себе сил ей ответить и открывает следующий контакт.       Тут не стоит ждать, что на его короткое «зацени» сообщение с прикрепленной фотографией полуголого, эмоционального Горшка, отреагируют сразу. Разные часовые пояса шепчут, что все приличные люди по ту сторону океана уже давно легли спать. Ничего, если уже спит — увидит к вечеру, как проснётся. Вот сюрприз будет.       Шурка для Михи сделал дохуя. Объективно говоря, может и больше, чем Андрей сделал. Так что имеет право знать о его планах больше, чем весь нынешний состав «Короля и Шута». И, быть может, захочет протянуть руку помощи ещё раз. Ну, мало ли? По крайней мере Андрей планирует обсудить с ним это позже, если всё-таки появится необходимость.       А пока Андрей бодает Михину коленку своей, неловкой лаской проходится по голой ступне пальцами ноги и вскакивает как ни в чём не бывало — за тарелками.       — Мы с тобой это… Ну… Как два старых женатика, ё-маё! — ржет в голос Миша, и Андрей вторит ему ухмылкой.       Вот пожрут сейчас, а там можно будет зажать Миху в укромном уголочке и…       Тьфу ты, опять как пубертатный подросток себя ведет.       И отсосать ему. Да.       — Красивый ты, Княже, — вдруг выдаёт Миша, щурясь одним глазом на солнце.       Яичница шкварчать перестает, угрожая сгореть к чертовой матери. Горшок лениво поднимается с места, чтобы выключил плиту. Пока он делит «пищу богов» по-настоящему по-братски (себе чуть меньше, чем другому), телефон Андрея отзывается лёгкой вибрацией.       Все приличные люди конечно давно уже спят. Но Балу себя таким никогда не считал. И, как полагается настоящему творцу, ночью он глаз не смыкает. По крайней мере сегодня.       «Помирились?» — первое, что смог набрать Шура в ответном сообщении. Наверное, только Агата знала про отношения Андрея и Миши больше, чем он. И сейчас он увеличивал и разглядывал эту фотографию не менее придирчиво, чем Андрей. У Миши шрамов прибавилось. И это вовсе не те, что остаются после пьяных драк и весёлых приключений. Он худой и выглядит, в общем-то, паршиво. Но на лице эмоций столько, что сам улыбается невольно.       Андрею его тон кажется суше утреннего похмелья после попойки, и ему даже чуточку совестно становится, но он это чувство игнорирует, пишет настолько незаметно для Михи, насколько это возможно:       «Помирились»       «Позвони обязательно, обсудим» — приходит следом ещё одно сообщение.       Наконец Миша справляется с разделкой завтрака и посыпает его сверху сыром. Идеальное дополнение. Он ставит тарелки на стол и возвращается на место. Сам теперь прислоняет коленку острую к ноге Андрея и чуть покачивает ей из стороны в сторону.       — Дюх, а ты свои пилюли пил вообще? — вдруг спрашивает он, заметно хмурясь.       — А? — и растерянно хлопает глазами, — сука… — бормочет Андрей под нос, а потом нервно ведёт плечом, сглатывает, смотрит на хмурого Миху и криво усмехается.       — Не переживай, у тебя на руках не расквашусь. Завтра перед репетицией заеду домой, захвачу.       И принимается за еду как ни в чём не бывало.