Вот и снова темно, словно свет не нашел себе места
18 ноября 2023 г., 12:38
Где-то там за океаном Шура валяется на диване, ноги закинув на подлокотник, и перечитывает сообщение от Андрея несколько раз.
«Если всё получится» — почему-то эта фраза кажется ему странно тревожной.
Он снова разглядывает фотографию. Эта квартира явно чужая. Уж обстановку дома у Миши он помнил хорошо, да и у Андрея тоже. И на кухню в Озерках это тоже не тянет. Балу и свои сообщения перечитывает. Ругает себя за такой сдержанный тон и, немного подумав, всё же отвечает, будто игнорируя дурацкий смайлик, который всё же заставил улыбнуться.
«Я же теперь не усну, родной! Прости что так сухо. Охуел просто немного. В хорошем смысле! Надеюсь, у вас там всё пучком. Буду ждать.»
Миша только короткий взгляд бросает на вибрирующий на столе телефон, а затем снова буквально впивается им в Андрея, который всю заботу и внимательность свою на него израсходовал.
— Уверен прям? — допытывается и как-то непроизвольно сильнее коленом давит на колено Андрея и вперёд подаётся. Взгляд у Андрея становится затравленный, и вид того, как он зубы сжимает, заставляет Мишу осечься, припоминая как на сцене и в творчестве Андрея прижимал. Он откашливается неловко и занимает себя завтраком, пряча взгляд в тарелке.
— Слыхал просто, что накрыть может, если пропустить прием, ё-маё, — оправдывается он зачем-то. Правда ведь волновался. Уж Миха не понаслышке знает, что такое синдром отмены.
Вместо ответа какого-то, Андро нервно ведёт плечом и переводит тему: хвалит Мишину стряпню, и Мише только и остаётся, что не лыбу давить и делано возмущаться доброй насмешке.
Вроде не спешат никуда оба, а всё равно завтракают быстро. Наверное, снова привычка, выработанная за многие годы гастрольной жизни. После еды обязательно покурить надо. Ритуал почти что. Миша сигарету мучает, мнет между пальцев, пока Андрей взгляд не отводит. Он улыбается, легко приподнимая уголки губ и заглядывая в хитрые голубые глаза напротив. Ну точно задумал что-то!
И Миша не ошибся. Андрей встает, подмигивает ему и двигает в сторону комнаты. Намёк настолько жирный, что Миха срывается с места следом, кинув недокуренную сигарету в пепельницу. Так и догоняет в прихожей: зажимает по-мальчишески и сам его план в действие приводит — голодно к губам припадает. Там уже сразу руки на талию, а с неё ниже, на бедра. Целует Миша резковато, напористо, языком проскальзывает за щеку Андрея с пошлым намеком.
Он отвык уже как-то от классической утренней проблемы, а тут на тебе! Андрей такой горячий и задорный, что мертвяка из могилы поднимет. Миша аж давится смехом от этого сравнения и вынужденно поцелуй разрывает. Ржет тихонько, прикусывая игриво кожу на шее княжьей и к матрасу его подталкивая.
— Колдун ты, Андрюха. Мертвого вон поднимаешь! — всё же произнес он шутку вслух, притираясь к нему своим пахом.
В этой близости сразу все проблемы растворяются. А Миша ей подпитывается, словно упырь кровью, и наконец чувствует себя живым и нужным. Он сам первым садится на матрас, откидывая в сторону сбившееся одеяло, и тянет Князя за руку к себе. Ловит его в свои крепкие объятия, когда Андрей поддается и сам оказывается на коленях Миши.
— Тогда я не колдун, — довольно сообщает Андрей, оказавшийся у Михи на коленях. Хитро прищурившись, он подаётся бёдрами вперед, чтобы притереться пахом к паху и тут же горячо и шумно выдохнуть, почувствовав ответное возбуждение.
— Тогда я некромант, Горшок, — замогильным голосом тянет Андрей перед тем, как скользнуть ладонями вверх по сухим плечам сжать их весомо, прижимаясь, кажется, всеми возможными частями тела в их позе, и утянуть Миху в глубокий поцелуй, удобно прихватив его подбородок пальцами.
На шутку ответить не успевает, только смешком давится. Был бы рот свободен, сейчас бы вслух просил так и держать и не отпускать ни за что.
Удивительно, как легко он к этому привык. Несмотря на давнюю, глухую влюбленность, пережившую метаморфозы, каким может позавидовать любая тропическая бабочка, он редко задумывался о такой форме близости. На Андрея всегда было приятно смотреть, ощущать рядом и сливаться в единении душ, но до единения физического он даже в мыслях доходил редко.
Трахнуть глотку Андрею — что-то из области фантастики с примесью галлюциногенной фантасмагории, а тут, пожалуйста, целый отзывчивый Андрей для Михи.
И он не скромный, он возьмет все, что ему дают.
Снова у них кожа к коже и дыхание прямо в губы. Поймали друг между другом что-то неизвестное до сих пор и теперь насытиться этим не могут никак. Уж Миша точно. Ему всё мало прикосновений, ему всё недостаточно близко, ему хочется ещё.
Миха ладонями оглаживает бока Князя, где-то на талии их задерживая и всё сильнее в себя вжимая, проходится грубыми пальцами вдоль позвоночника, опускается ими к штанам и нагло, абсолютно по-хозяйски, забрался ими под ткань, крепко сжимая ягодицы Андрея. Эгоистичная и собственническая мысль «это всё моё и для меня» растекается в груди ярким теплом, которое приятно сползает вниз и подогревает возбуждение.
И никогда в жизни он позволил бы другому мужику забраться к нему на колени и вот так прижиматься пахом и дразнить, целовать, кусать, ставить свои отметины. Андрей их зализывает, хотя что там может остаться? И у Михи с губ с шумным выдохом предательски срывается короткая просьба-мольба:
— Ещё, Дюх, — Он тянет шею, подставляя её под горячие губы, ведёт плечом острым и подаётся немного вперёд, призывно показывая ключицу. Сам тянется к уху и прикусывает серёжку, чуть оттягивая её.
Где-то там в складках покрывала затерялся телефон Михи, который сейчас беззвучно надрывался вибрацией. Чуткий слух уловил жужжание, но Горшок даже не думал отвлекаться. Сейчас нет ничего важнее карточного долга. И кто бы там не звонил, перезвонит потом.
— Пиздец ты горячий, — шепчет он, одной рукой перехватывая Андрюху поперек поясницы. Свободной ладонью он снова сжимает его ягодицу и вдруг завалился спиной назад, почти роняя Князя на себя.
Нелепость произошедшего, киношная такая, сопливо-романтическая, не оставляет Андрею шанса — он опускает голову Михе на грудь, и ржёт, несмотря на то, что Миха тут впервые лапает его за жопу, и момент по себе исторический и ответственный, и надо бы себя с лучшей стороны показать. Вот Андрей в спине прогибается, жмётся к Михиной коже губами и ржёт. Миша тоже поддаётся моменту, прикрывает глаза, чтобы так неловко не было, улыбается... Но стоит Мише прикрыть глаза, как воображение тут же услужливо раздело их обоих и заставило Андрея упираться обеими руками ему в грудь, а потом вдруг резко подкинуло картинку, от которой сразу сердце в пояс и волоски на загривке дыбом.
— Блять, — Миха распахнул глаза, в попытке отделаться от мысли закинуть свои худые ноги на сильные плечи. Откуда вообще эта хуйня в голове? Уголки губ дернулись в нервной улыбке, и Миша уперто принялся стягивать с Андрея штаны, стараясь немного угомонить разыгравшееся воображение. Чтобы вытряхнуться из штанов, Андрею приходится с Михи слезть. Заодно он молча вытряхивает из портков и Миху — а почему бы и нет, для равновесия и справедливости.
И приведения в действия исполнение карточного долга.
Хватать Андрея за задницу оказалось ожидаемо приятно. У него бедра подтянутые, сильные. Ещё бы, столько по сцене скакать! И пока они оба молча стараются избавиться от одежды, Миха думает о том, что теперь не упустит шанса свою широкую ладонь приложить к этим ягодицам.
Князев седлает его почти и от вида такого Андрюхи в жар бросает. Он весь такой решительный, хотя на ушах вон румянец давно поселился. А потом сердце вдруг останавливается на короткий миг, потому что его губы и язык обжигают кожу на животе. Миха его непроизвольно втягивает до предела, невольно демонстрируя свои ребра, и теряется весь в ощущениях и чувствах. Он не знает куда деть беспокойные руки, поэтому хватается за простынь, комкает её в пальцах будто бы Андрей не шрам пытается разгладить своими ласковыми движениями, а уже во всю уделяет внимание требовательно дернувшемуся стояку.
Впрочем, это недалеко от истины.
Между ними затаилась неловкость. Они оба взрослые мужики, у которых с сексуальным опытом всё отлично вообще. Кое-кто вон даже имён своих спутниц ночных (и не только) не запоминал часто. Второй же какие только темные материи не изучал. Но никогда раньше не приходилось как-то наблюдать за другим мужчиной где-то там в районе своего паха.
Ничего, разберутся. Дюха, вон, в процессе.
— Не дёргайся особо, а то укорочу, — всё с той же ухмылкой советует он Михе перед тем, как, задержав дыхание, провести языком от корня до самой головки.
И теперь уже Миша чувствует себя совершенно неопытным юнцом. Потому что это простое короткое действие отзывается едва заметной дрожью в пальцах и шумным вздохом.
— Блядский твой рот… — шипит Горшенев, приподнимаясь на локтях. Секундная заминка и он понимает как двусмысленно сейчас звучит это ругательство, а потому не может сдержать тихой усмешки, отчего не оставляет Андрею выбора: не отрываясь от своего занятия он тянет свободную руку вверх и демонстрирует средний палец.
Миша всё норовит ноги как-то согнуть, ёрзает непроизвольно под весом Андрея. Руки требуют внимания, срочно нужно занять их чем-то. И Миша запускает беспокойные пальцы в волосы Князя, чуть прихватывает за них уже каким-то привычным движением, пока опирается на вторую руку, чтобы смотреть как напряжённый язык будет проходиться по его члену раз за разом, как зацелованные губы сомкнутся вокруг головки и как светлая макушка будет плавно покачиваться вверх-вниз. Миха нервно сглатывает, заглядывая в голубые глаза напротив.
— Поменяемся потом, ё-маё, — вдруг коротко говорит он.
Расхрабрившись, Андрей неловко обхватывает головку губами и согласно мычит, приноравливаясь помогать себе рукой — обнимает ладонью ниже, а потом первый раз пробует слитно двинуть рукой и головой одновременно.
Миша был уверен, что без проблем с удовольствием пронаблюдает за всем процессом от и до. Но стоило Андрею смело коснуться губами, двинуть рукой, как тому захотелось срочно отвести взгляд, чтобы хоть немного скрыть абсолютно сумасшедшее желание и пробирающее до дрожи удовольствие. Но Андрей смотрит сам и спрятаться куда-то от этих голубых глаз невозможно.
Он вроде бы не делает ничего особенного, но сердце заходится бешено, а ладони потеют. И чем ниже опускаются губы на перевозбужденной плоти, тем громче Миха сопит в попытке сдержать стон. Она с треском проваливается, потому что Андрюха программу максимум сразу решил выполнить. Задушенный стон переходит в короткое «блять», а бедра непроизвольно слегка дёргаются наверх.
Вот теперь у Миши взгляд совершенно пьяный от удовольствия. Пошлый звук заставляет его дернуть плечом, будто пытаясь сбросить с него мурашки. Рука с волос соскальзывает на щеку. Горшок ласково вытер большим пальцем проступившую слезу и быстро вернул ладонь обратно в волосы, теперь уже куда-то на затылок.
Неловкость наконец отступает, оставляя место тягучему возбуждению. В комнате опять становится жарко. Мише даже кажется, что он чувствует насколько воздух загустел, чувствует его кожей, которую обжигает дыхание Андрея и его уверенные движения. Он окончательно теряется в этих чувствах, растекается под взглядом оттуда, снизу.
Ему может даже не столько нужно физическое, сколько неосязаемое, эмоциональное, чувственное. Что-то такое, что обычно помогает ощутить наркота, а не секс. Но с Андрюхой в очередной раз по-другому, с ним как всегда по-особенному. И к жаркому физическому примешивается то самое неосязаемое духовное. Родственные души, мать их.
Для Михи столько времени без движения почти, это уже слишком. Он дёргается и ёрзает, в попытке вытянуть хотя бы одну ногу из-под Князя.
Наконец Горшеневу удается немного освободиться. Правда, Андрею приходится выпустить из губ его член. Миша даже вздрагивает от того как неприятно сейчас прохладный воздух касается головки.
Он вытягивается на матрасе и всё же делает ту самую прекрасную глупость, что подкинуло ему воображение — закидывает свою худую ногу на плечо Андрея. И в ответ на хитрый взгляд только цедит сквозь зубы:
— Ни слова, ё-маё!
***
Посмотрел в его глаза, сразу понял — егоза. Андрей бы процитировал сам себя обязательно, но приличные люди с набитым ртом не говорят, хотя очень хочется. Только Миха мог притомиться лежать смирно, пока ему отсасывают. Хотя до этого тоже не прикидывался бревном — рука в волосах Андрея беспокойная, бедра то и дело вскидывает, рискуя Андрея всё-таки придушить своими достоинствами. Славная смерть для престарелого панка — задохнуться на хуе бывшего партнера по сцене, о разногласиях с которым знает, кажется, вся страна. Ну и как тут не иронизировать, когда изведшийся Горшок стряхивает его с себя для того, чтобы выпячивать свою бесконечно длинную ногу и закинуть ему на плечо. У Андрея все подъебки, кажется, на лице написаны, раз Миха требует прикрыть ещё не открытую пасть. — Я? Я вообще молчу. У меня рот занят по большей части, не заметил что ли? — докладывает он с изрядной долей ехидства, прежде чем по хозяйски разместить ладонь на худой коленке, прихватить пальцами щекотно по бокам и присосаться к трогательной внутренней стороне бедра, расцвечивая бледную кожу засосами. — Ну и сука же ты! — Миха не может сдержать легкой усмешки в ответ на издевательства. Перед тем, как вернуться к своему прошлому занятию, он дует на влажную кожу, наслаждаясь зрелищем того, как она покрывается гусиной кожей. Потом мурлычет довольно: — Собираюсь снова вас за хуй подержать, Михал'Юрьевич, будьте готовы. И приводит угрозу в исполнение — обнимает ладонью, облизывает покрасневшую головку перед тем, как снова спрятать зубы и заменить ладонь ртом. Пока отправляет член за щеку — перекатывает в ладони яички и ласково трёт под мошонкой. Потом надо будет устроит Михе блиц-опрос и вызнать, что ему нравится. Игра в сапера — занятие любопытное, но Андрей бы предпочел в дальнейшим к этому вопросу со знанием дела подходить, хотя бы теоретически. С практической стороной они тоже разберутся, вон, Миха как постанывает тихонько, значит уже есть прогресс. Собственное возбуждение неудобное — Андрей ерзает, пересаживаясь. Он ещё не опустился до того, чтобы о простынь потираться, но недалек от этого, если уж быть откровенным. И во всём этом непотребстве виноват Миха. Андрей в восторге, и, может быть, когда-нибудь расскажет об этом Михе словами через рот. Пока, правда, получается только ртом через хуй, но тоже, в принципе, не плохо.***
Андрей ставит засос в самом не очевидном для этого месте, и Миша как никогда понимает насколько важно с кем. Мужик или баба — особой разницы нет. Главная подлянка кроется в том, насколько глубоко в сердце и душу пробрался тот, перед кем вот так распластываешься по матрасу. Князев вот совсем врос в него. Настолько сильно, что даже огнем героиновым выжечь не удалось и лезвиями острой тоски и обиды не вырубить. Холод пробегает по коже снизу-вверх. Миха снова запускает пальцы в волосы Андрея и чуть дергает требовательно, пока тот снова шутит. На свободную руку всё ещё опирается и невольно собирает под пальцами простынь, когда головка проскальзывает изнутри по теплой щеке. Пальцы Князя ласково сжимают и трут, губы старательно обхватывают ствол, и Горшок наконец позволяет себе застонать. Тихо и будто даже как-то стеснительно. Смотреть на Андрея больше где-то между своих ног уже почти невозможно. Это покруче любой фантазии. Но Миха не сдаётся, наблюдает и визуальное только добавляет приятного жара в происходящее. От удовольствия дыхание сбивается, сердце в очередной раз набирает темп, а пальцы подрагивают. Член в плену теплого рта дергается к животу, а сам Миша почти в такт этому непроизвольному движению вскидывает бедра. Сильнее, чем в прошлый раз. Он уже будто не в ладах с собственным телом, окончательно отпуская происходящее на самотёк. Конечно он в курсе, что у Андрюхи опыта в отсосе примерно ноль. И задушить его своим хуем совсем не хочется. Но вот снова ощутить как приятно его глотка сокращается и загнать поглубже — очень. Миха не спрашивает и не предупреждает. Он только стонет чуть громче, плюётся чем-то коротким и нецензурным, закидывая на плечи Андрея и вторую ногу. Горшок мастерски скрещивает их где-то на лопатках партнера, чувствуя как тот сразу напрягается. И нужно всего мгновение, чтобы он этим крепким хватом заставил прижаться как можно ближе, а рукой направил голову с трудом всё же заталкивая свой член глубоко в чужое горло. Миша запрокинул голову, рука, на которую он опирался, предательски подогнулась и он упал на спину. Секунда. Две. Три. Горшок подгибает пальцы на ногах от удовольствия, сипит там наверху, и наконец прекращает это мучение, отпуская голову Андрея. Но ноги со спины он так и не убрал. Разогнуть их вообще сложно, когда мышцы вот-вот сведет сладкой приятной судорогой, но не хватает какого-то мгновения. И вот уже и яйца поджались, и вены до предела набухли, и дыхание перехватило. Но нельзя же так… — Так… Блять… Так нельзя, — едва смог проговорить он, потому что во рту пересохло ужасно, — Княже… Живой там? Миша попытался приподняться снова на локте, ласково поглаживая его щеку второй рукой. Вместо ответа Андрей чуть подаётся назад, чтобы передохнуть, хлюпает нелицеприятно носом, стреляет глазами на Мишу, взглядом не обещая ему ничего хорошего, а сам смотрит не по-здешнему так, с поволокой. Вот это его размотало, думает Миша, пока, приподняв голову, любуется тем, как Андрей бодает ласковую руку и сам послушно и медленно ныряет вниз, целеустремленно насаживаясь глубже, чтобы ритмично податься вверх, когда всё-таки накатывает рефлекс. Охуеть — короткая мысль проносится в опустевшей от удовольствия башке. У Михи матерный словарик приличный очень, там есть из чего выбрать. Но любое слово оттуда сейчас кажется слишком простым, не способным описать весь спектр эмоций и ощущений Миши. Получить на пару секунд такой контроль над Андреем оказалось пиздец как круто. Но ещё круче то, как он смирился. Вытерпел, выждал эти тяжёлые три секунды, старательно глотая слюну, обжигая дыханием лобок, давясь членом в собственной глотке. У Михи в голове теперь только эта грязная фразочка повторяется. Это не самый умелый отсос в его жизни, но абсолютно точно самый лучший. Потому что никто другой не смог бы так резво разобраться в процессе, желая принести ему удовольствие. И ни с кем другим не было и не будет так хорошо. Миша пытается сфокусировать взгляд на Андрюхе, но сейчас это просто бесполезно, и он снова падает на спину, закрывая глаза. Сдался. Не выдержал этого взгляда и зрелища. Зато так можно полностью сосредоточиться на ощущениях и запустить в волосы и вторую руку. — Пиздец, — он это ругательство почти прошипел, срываясь на очередной короткий стон, когда Андрей снова принялся карточный долг покрывать. Кажется, он его уже с лихвой выплатил и Миша теперь сам должен останется. Поглаживания, которыми развлекается Андрей, освободив себе обе руки, это конечно приятно, но вот когда он царапает короткими ногтями, беспокойный любовник вдруг совсем уж чувствительным оказывается. Миша в ответ на эти дразнящие прикосновения прогибается в пояснице, соскальзывает острой пяткой вдоль позвоночника Князева и чувствует себя совсем как-то «по-бабски». Потому что прерванный оргазм возвращается с удвоенной силой, заставляя широко раскинуть ноги и вцепиться одной рукой в смятое одеяло аж до белых костяшек. Все слова превращаются в нечленораздельное мычание и только какое-то чудо или некое подобие рефлекса заставляет Миху потянуть своего партнёра за волосы назад. Горячая сперма пачкает губы Андрея, дергающийся стояк и втянутый плоский как блюдечко живот. Под веками белая пелена, в кончиках пальцев тысячи иголок, а в коленях предательская слабость и лёгкая дрожь. Во рту пересохло. Миха шумно сглатывает несколько раз и наконец вспоминает как дышать. Сердце ебашит как отбойный молоток и на долю секунды кажется, что вот-вот не выдержит. Но вроде нормально, справляется, гонит горячую кровь по всему телу. — Чё за хуйня? — Миша вопрос задаёт скорее сам себе. Потому что вот так его мазало последний раз в далёкой молодости, ещё с Анфисой. Мозг постепенно разгоняется, приходит в себя, насыщаясь кислородом с каждым жадным вздохом. И Горшок вспоминает о своем предложении-обещании местами поменяться. Он ведь за честность и равенство всегда был. Так что без внимания Андрюху оставлять нельзя. Поэтому он пока ещё слабой рукой хватает Андрея за запястье и тянет к себе. — Сюда иди.
