В наших сердцах

      Как там было? Задохнуться на хуе бывшего партнера по сцене, о разногласиях с которым знает, кажется, вся страна? Андрею нужно быть осторожнее с мысле-формами, не стоит забывать, что Миха в его голове давно поселился, считывает-слизывает что там гоняется нейронами, но не всегда, правда, Андрею в угоду.       Всё начинается достаточно безобидно — Миша нетерпеливый, размотанный ощущениями, дергается и стонет, и Андрей его стону вторит, потому что это ебать как горячо, когда Мишка так на твои манипуляции откликается. Даже прощает очередную попытку задушить его, даже не давится почти — сосредоточенно дышит носом и начинает разбираться с процессом.       И к своему удивлению (?), стыду (?) он начинает понимать, в чём кайф. Кайф в том, чтобы Мише удовольствие доставлять, конечно, нет ничего приятного в свербящей глотке и борьбе с рвотным рефлексом, но всё оно как-то на второй план отступает, и…       Выражение «Андрей, ну, ебаный в рот» — так частно произносимое Мишей в период их дружбы, когда у него кончались слова и нужно было перехватывать инициативу, никогда не звучали в голове Андрея так иронично. Потому что сначала Миша на него закидывает вторую ногу, и Андрей едва ловит равновесие, чтобы не клюнуть носом в самый Мишин пах, но у Миши на это другие планы, он, сука, фиксирует руку у него в волосах и продавливает его импровизированным захватом ниже, не давая ни единой попытки к сопротивлению. Андрей правда пытается первое мгновение, но Миша, несмотря на отощавший вид, всё ещё Миша, в нём дури в любой момент жизни было немерено.       Где-то в те секунды жалкого сопротивления, когда Андрей ещё пытается податься назад, давится, происходит… что-то. Андрей не может дать этому определение, потому что далёк от всей этой фетишисткой тусовки, но отчего-то смирение, которое он ловит от невозможности выбраться приносит с собой успокоение и новую горячую волну возбуждения. Андрей шумно сопит носом и раз за разом сглатывает слюну, догадываясь, судя по звукам, как Михе там сейчас охуенно.       Это не значит, что Андрей потом его не отчихвостит мстительно — у него, между прочим, слабые связки!       Секунда. Две. Три.       Яйца в пригоршни его ладони поджимаются — ох, как Мишка близко к концу. И нельзя-то, блять, конечно, нельзя, но нужно было об этом раньше, Мишенька, думать, пока не решил его тут на хуй головой надеть. А теперь посмотрите-ка, заботливый какой, пидор престарелый.       Вместо ответа Андрей чуть подаётся назад, чтобы передохнуть, шумно хлюпает носом, стреляет глазами на Мишу, взглядом не обещая ему ничего хорошего, думает: вот это его размотало, а потом, собой гордящийся и таким Мишей любующийся, додумывает: сам такой же престарелый и ничуть не меньше пидор.       А звание надо отрабатывать, и Мишке помочь довести дело до конца. Так что он бодает ласковую руку и сам послушно и медленно ныряет вниз, целеустремленно насаживаясь глубже, чтобы ритмично податься вверх, когда всё-таки накатывает рефлекс.       Фокус — без рук. Как на велике, только с членом во рту. Зато свободными руками можно шарить по чувствительному низу живота и по бедрам, лаская и царапая, чтобы уж совсем ярко и к грани подводящее. Окей, ради такой реакции можно и подавиться Михиным хуем. Нормально, в общем, честная сделка. Мишу подбрасывает, прогибает в спине так, что Андрей начинает серьёзно переживать за его позвоночник, но судя по музыкальному аккомпанементу стонов Мише было даже больше, чем просто хорошо, и Андрея это целиком и полностью устраивало. Так, что у самого член от одного Мишиного вида дёрнулся и с удвоенной силой заныли яйца.       Теперь Андрей знает, что Михе нравится пожёстче — чтобы с легкими красными полосами от ногтей и крепкой рукой на бедре — неудивительно в общем, но Андрею сейчас любые изыскания о Мише нравятся. Об этом Андрей думает, пока жадно глотает сладкий-сладкий кислород, оперевшись на онемевшие локти.       Миша, кстати, остаётся джентльменом — хотя бы в рот ему не спускает. Лицо становится влажным и липким, Андрей, оттянутый за волосы, замирает, прислушиваясь к себе — всё так же не противно, интересно даже, каково на… тьфу, откуда это-то в его светлой голове? Вот действительно, «чё за хуйня?»       Придумать хоть сколько-нибудь приличный (или подъёбистый) ответ Андрей не успевает. Отдышавшийся Миша вдруг приходит в движение, хватает его за локоть, тянет на себя, и Андрей, ещё чуточку оглушенный, послушно позволяет подтянуть себя ближе.       А потом ловит Мишкин поплывший взгляд, зубасто усмехается, и, не отрывая от Михи взгляда, зачерпывает пальцем Михину сперму с щеки и отправляет в рот. Для справки, на вкус — нихуя не сливки, но потерпеть можно, особенно ради Михиной реакции.       — Да, — картинно размышляет он вслух совершенно хрипато — горло заметно дерёт, — перед концертами я тебе отсасывать не буду, уж прости, Мишань. Чё, как, мысли в панамку собрал, живой? Напоминать такому Мише о себе кажется должно приравниваться к статье о жестоком обращении с (животными) любовниками. Но Миша — иного мнения, раз возится там что-то под боком, поползновения, значит, совершает, ага.       — Мих, да успокойся, ну. Лежи, блин, похуй, в душ схожу.       Два года паузы и конфетно-букетный вчерашний день Андрееву настороженность усыпили, забыл он (и зря), что Миша — упрямец, каких поискать, и если вбил себе что-то мимо нежно краснеющих ушей, то никакими силами оттуда ничего не выветришь. Так что Андрей сам опирается на локти и заинтересованно приподнимается, чтобы на Мишу глянуть. Что делать-то собрался, герой-любовник?       Миха сглатывает нервно, привычно шмыгает носом, а потом тянет Андреево запястье к своему лицу и целует тыльную сторону ладони. Выглядит горячо, у Андрея всё, где надо поджимается, но сам Миха отчего-то жмурится стыдливо (хотя чего уж стыдиться уже?). Андрей не торопит, готов даже к тому, что Миха скажет привычно «Не, Андрюх, хуйня», и всё равно по-приятному охуевает и вздрагивает в неконтролируемом нетерпении, когда слышит твёрдое Мишино:       — Никуда ты не пойдешь. — а потом, всё ещё не открывая глаз, он ведёт широким языком по пальцам.       Ух ты, так, вот с этого момента можно подробнее.       Андрей вообще-то сбегать не планировал. Так, может быть, допускал легкую вероятность, но уморенный возбуждением, планировал полежать минуточку, дождаться, пока Миха там отдышится и сообразить что-нибудь в процессе, но совсем не прочь от этого плана отступиться, тем более, когда Миша подтягивает его руку к лицу и, натужено сопя, принимается её вылизывать. Чуть отпустившее возбуждение въебывает по солнечному сплетению с новой силой и выбивает воздух из легких, когда Миша пропускает его пальцы в горячую влагу рта — Андрей шумно втягивает носом воздух и не может отвести взгляд, проглатывая все скабрёзные шуточки про слишком серьезное для процесса Михино выражение лица.       Чё, реально поменяться собрался?       Очень на то похоже, судя потому, как сосредоточенно он раз за разом всасывает в рот его пальцы.       Но это ещё присказка. Сказка начинается, когда Миша, храбро зажмурив глаза, смещается на ощупь южнее его головы.       Действительно собрался.       Упускать такое зрелище Андрей не намерен. Разнеженный оргазмом Миша становится ласкучим — открытие приводит Андрея в восторг, и он тянет руку, чтобы обнять его щеку ладонью и ободряюще огладить скулу большим пальцем. И вроде не до похоти совсем, но когда Миша просто случайно задевает его член грудью, Андрея подбрасывает, вздох обращается стоном с отчётливой нотой «бля», а ноги сами собой шире разъезжаются гостеприимно под Мишины размеры. А уж когда пару мгновений спустя, тропиночка, которую Миша прокладывает по его животу щекотными сухими губами заканчивается крепкой ладонью на члене, Андрей думает, что так и до конца не далеко. Ну, «а кто слушал — молодец», и всё такое.       — С-сука, — шипит Андрей сквозь зубы и жмется задницей в матрас, чтобы не начать совершенно позорно трахать Мишину ладонь. Остатки гордости ещё при нём. При нём же?       А, нет, гордость, как и выдержка, летят в пизду, или, вернее, идут нахуй, потому что Миша раскрывает свою манящую пасть и языком жмётся, и протягивает вверх по чувствительной головке, слизывая с покрасневшей головки каплю смазки. Мыслительные процессы заканчиваются, Андрея разматывает от вида совершенно порнографического и ощущения внеземного, и только и остаётся, что по-рыбьи хватать воздух, вцепившись пальцами Мише в плечо, и на выдохе повторять барабанным восьминотным грувом: «Миш, бля, Мих».       А Миша всего-то делает то, что всегда отлично умел — работает языком. Он лижет старательно головку, то плашмя всем языком, то самым кончиком, проходится им же вокруг, скользит по уздечке, ныряет головой ниже и ведёт по всей длине, старательно смазывая член собственной слюной. По ней теперь и рука скользит лучше, поэтому он сжимает ладонь поплотнее и плавно дрочит. Заделался, блин, первооткрывателем хуёв (одного конкретного, чему Андрей, уже гипервентелирующий, несказанно рад), потому что по другому объяснить всю эту тщательность, Андрей не в состоянии.       — Садист, — хрипит Андрей между выдохами стонами, — Миша-а-х, ускорься, бля!       Миша — порнография в чистом виде. Не знал бы Горшка, решил бы, что он насмотрелся всякого в интернете и теперь пробует на вкус — зайдет-не зайдет. Вот только Миша был Мишей, и не мог… Ух, бля. Андрей ахает, выгибается, мышцы живота сводит приятной судорогой, потому что Миха похабно сплевывает слюну на головку, захватывает своими широкими пальцами и мучительно медленно ведёт ладонью вниз, а после снова прикладывается языком.       От избытка ощущений Андрей шипит, но даже ничего матерного высказать Михе не может — подумаешь, слюни по его члену пустил и подержал с оттяжкой.       Но хуже (лучше) всего то, что до Михи его просьба, видать, не дошла. Удовольствие становится до того много, что из щекотки оно становится колючкой, и больно столько же, сколько хорошо, и конца края этому не видно, с Михиным то темпом.       Как увлекся то, открыл в себе новый талант. Все эти упражнения в остроумии остаются не высказанными — не до того, зубы приходится стискивать, чтобы не стонать слишком показно жалобно Михе и его пыткам на радость. Выходит хуево, Андрея и его недовольные (жалобные) стоны слышно отлично, соседям за стенкой тоже, здесь же все наверняка картонное.       А потом сученыш (ебать у него зрачки, Андрей в них заглядывает и сам отлетает в астрал загипнотизированным кроликом) поднимает голову, плотоядно облизывается и брякает:       — Заставь меня, ёпт.       И от одного только вида его припухших губ, от блестящего юркого языка, по ним скользнувшего, от отдавшего хрипотцой голоса член в плотном кольце Мишиных замерших пальцев дергается, Андрей стонет и откидывается на спину на подогнувшихся локтях. Миша, дразняще скользнувший самым кончиком языка по уретре, добивает.       Какой же восхитительный пиздец.       Заставить — это Андрей может. Скрутить разбушевавшегося в бараний рог на очередной пьянке, выяснить кто прав в драке, уткнув мордой в пол — в этом Андрей эксперт, сертифицированный временем и прожитыми бок о бок годами.       Андрея вдруг разбирает какой-то первобытный азарт. Перевозбужденный и по-спортивному злой он подрывается снова, почти садится, опираясь на одну руку, хватает Горшка за челюсть, давит пальцами на мышцы, заставляя разомкнуть рот, второй рукой, теперь свободной, хватает Мишу за загривок, сжимает, придушивая слегка-слегка, даже сейчас помнящий, что игры-играми, а сердце у Михи на грани.       — Открой свой пиздливый рот и отсоси мне по человечески, я сказал. Иначе в следующий раз ты не кончишь, пока я не разрешу, понял, бля?       Воздуха в легких у самого нихуя нет, рычание становится шипением с присвистом — Андрей Мише на шею давит, заставляя носом ткнуться ему в член.       — Давай, будь хорошим Горшочком, Мих.       Угроза на Мишу действует. Так, что внимание на это не обратить нельзя, становится замечательно-примечательно, особенно когда Миха страдальчески брови заламывает и от одной только хватки на челюсти хрипло стонет. Андрей себе в памяти зарубочку ставит, чтобы потом всё-таки поинтересоваться и проверить теорию на практике. Сейчас не до того, сейчас Миха насаживается на него горячим ртом, и Андрей стонет в голос, запрокинув голову.       Он ослабляет хватку пальцев на челюсти, теперь не сжимает, массирует, зная на собственном опыте, как болезненно затекают мышцы. Миха свободной рукой хватается за бедро Андрея, а второй ладонью послушно набирает темп. Его губы плотно сомкнуты где-то под головкой, язык старательно обласкивает её. В ушах отдаются похабные хлюпающие звуки от резковатых движений ладонью. И всё же Миша пробует — тянет воздух через нос и медленно заглатывает поглубже.       Фокусник из него не очень, мастер-класс от Князя не особо помог — давится почти сразу. Но упёртый же — терпит. Поднимает голову, фырчит, кашляет, сопит с членом во рту, но не выпускает, жмурится и судорожно сглатывает, выгибая спину колесом.       Ощущения шпарят, въебывают по всяким там нейронным сеточкам, но Андрей стойко удерживает себя от желания стечь на матрас, потому что он должен видеть. Миху, раскрасневшегося и встрепанного, его губы, растягивающиеся на члене, беспокойные, побелевшие пальцы, сжимающие его бедро.       Нет, какой же всё-таки восхитительный пиздец.       Он собирает Михины волосы на затылке, чтобы в глаза не лезли, не давит, ни к чему больше Мишу не принуждая, но оставляет ладонь весомой тяжестью отдыхать на его голове.       — Мих, охуенно, Мих, — не выстанывать не выходит, ровный тембр взять, кажется, невозможно, все потому что Миха-Миха-Миха.       А потом снова Миха упрямо тянет голову вниз, и Андрей заканчивается. Как словивший вирус компьютер слетает к заводским настройкам, потому что найти другое описание белой вспышке перед глазами он не может. Чувствовать, как сокращается Михина талантливая глотка на его члене — верх физического блаженства, доступный Андрею Князеву.       Свободную руку он осторожно жмет к Мишиной щеке, но, чувствуя влагу, никак её не комментирует, просто стирает дорожки большим пальцем, пока неритмично елозит ладонью по Мишиной макушке, не способный собрать координацию настолько, чтобы ласка стала значительной.       Его колотит мелкой дрожью. Каждое прикосновение, движение языка или кивок отзываются снопом колючих искр в паху. Он головокружительно близко к тому, чтобы кончить и одновременно с этим далеко, потому что Миша меняет ритм как ему вздумается, и эта сладкая пытка сводит его с ума.       Он уже собирается найти паузу между своими вздохами, чтобы Мише об этом рассказать, но Миха сглатывает на его члене, и Андрея выкручивает, потому что вот так — пиздец как хорошо и правильно. Он по-рыбьи открывает рот, глотает воздух, невольно сжимает пятерню в Михиных волосах, хрипит малоразборчивое: «да, Мих, да, вот, ах, блять, так» и через несколько упрямых Мишиных движений понимает — вот он, его предел.       Он тянет Мишину непутёвую голову вверх, хрипит гортанно, пока узел возбуждения хлёстко развязывается внутри, оставляя его слепо-глухо-немым на пару мгновений.       — Пиздец, — многозначительно хрипит он, как только чувствует власть над голосовыми связками, — ты как, Мих? Ползи сюда.       И хлопает по сбившимся простыням рядом с собой.       — Пиздец, — утвердительно-хрипло повторяет за ним Миха.       Сладкая нега накрывает Андрея с головой. Не хочется шевелиться, даже думать лениво — хочется тепло Михи под боком и покурить. Он сыто щурит глаза и довольно дергает уголками губ, когда часть его великой мечты исполняется — Миха утыкается ему влажным лицом в плечо, и внизу живота что-то болезненно-приятно вздрагивает отголосками накрывшего его оргазма, потому что Андрей знает, отчего Мишина щека липнет к его коже.       После бессонной ночи и такого яркого начала дня хочется прикрыть глаза и задремать ненадолго, просто чтобы растянуть этот совершенно выворачивающий наизнанку момент физических откровений ещё на чуть-чуть. Да, есть дела, которыми они должны сегодня заняться, но…       — Чё, нормально? — бубнит Миха.       Но себе в жизненные спутники он выбрал Мишу.       Андрей поворачивается, сгребает непутевого в охапку и со всем княжеским размахом своей души жмёт в себя. Потому что чувствует всем боком как пришедший в себя Горшок напрягается, зажимается и сопит что-то ему в висок; не угонишься, блин, за Михиным полётом фантазии.       — Ми-их, — нарочно гнусаво тянет он, — это был лучший минет в моей жизни. Уж сочти за комплимент, всегда был в восторге от твоего горла. Раньше в музыкальном смысле, а теперь… — и бровями двигает многозначительно. Потом звонко целует куда-то туда же, но шкодливо метит ближе к уху, чтобы оглушить всякую тревогу.       — Давай, — говорит теперь в отместку, — сам виноват, нечего было эту тему поднимать, когда и так все понятно, — самому-то понравилось? Ну, карточный долг получать в смысле?       — Охуеть как понравилось, — без тени сомнения отвечает Миха, чуть поднимая голову, — Ты это… Прости, Княже, что чуть не задушил, — он усмехается, — Я вот сразу подумал, хули мы так долго упирались, ё-маё? Это ж теперь… Нагонять надо, понимаешь? А тут, блять, ноги затекли, спина заболела.       Пока говорит, Миха скользит пальцами вдоль позвоночника Андрея, и он довольно мычит, подставляясь под касания. Дальше план прост и понятен. Полежат так ещё минут пять, раскурят по сигаретке из волшебной Михиной заматрасной пачки, а дальше нужно будет с телефонными звонками разбираться. Андрей не знает, кто звонил Михе, но у него для него сюрприз определенно приятным будет.       Правда где-то в процессе и между было бы неплохо ещё умыться.       А пока обжиматься и курить.       Андрей исполняет маленькую Михину мечту, озвученную вчера. Раскуривает одну, затягивается и со своих рук предлагает Мише — жмет фильтр к его сухим губам, касаясь их пальцами, как в старые добрые. Горшок перекатывается на спину, хватает губами фильтр, жмётся ими к пальцам Андрея. Он затягивается не спеша, а Андрей смакует этот момент и ощущения. Вот теперь всё совсем правильно становится. Последний значимый ритуал воскрешен, все стены разрушены, а фундамент новой жизни уже заложен на сей раз действительно честными обещаниями.