В наших сердцах

      — Лёха здесь сейчас, не гастролирует? Могу тебя завтра к нему закинуть по дороге на репу, потом заберу.       — Ага, здесь, — согласно кивает Миша, нарочно переворачивая телефон экраном вниз. Потом Лёше напишет. Он парень чуткий, особенно в отношении брата, так что волноваться не должен даже если сообщение останется без ответа пару часов.       Телефонные звонки заставляют его неуютно ёжится. Слова становятся неприятно громкими, себя хочется куда-нибудь деть, но и от Андрея отлипать не хочется. Ситуация патовая, и всё, что остаётся — как неприкаянному слоняться от угла стола до холодильника. Он по давней привычке трёт пальцами мочку уха, задумываясь о том, что побыть с братом наедине было бы очень кстати. А ещё о том, что во фразе про закину и заберу есть что-то очень приятное. Всё происходящее между ними придало даже простым вещам совершенно новый контекст и… Окрас. Миха шумно шмыгает носом, осознавая что вот теперь в его жизнь вернулись те самые краски, много лет смываемые героином и алкоголем.       Он потёр пальцем под носом, уже совершенно машинально проверяя почему щекотно немного. Всё нормально, палец сухой, просто чихнуть захотелось. Горшок забавно дёрнул носом несколько раз, но так и не чихнул — Андрюха отвлёк: молча берет его за руку и ведёт в комнату.       — Падай давай, — по-хозяйски распоряжается Андрей, завешивая окно чем попало, чтобы было потемнее. В дело пошла какая-то вроде бы чистая простыня, что висела на стуле, потом полотенце, край которого торчал из единственного шкафа, ещё что-то, что он уже плохо узнавал. Потому что всё глубже проваливался в себя, отлетал всё дальше, бессознательно скользил расфокусированным взглядом по знакомым рукам, что так суетливо набрасывали на карниз ткань.       Как в старые добрые — мелькает у Миши в голове. Те самые старые добрые, в которые хотелось вернуться и повторить всё по десять, а то и двадцать раз. Когда самым большим испытанием было добыть пиво и сигареты в количестве чуть больше, чем на них двоих. А все тогдашние проблемы с высоты нынешнего опыта кажутся смешными. И лучше бы снова загоняться из-за грымзы какой-нибудь, чем из-за предстоящего лечения.       — Лучше?       Миша сейчас ведомый, податливый как диванный кот, которого куда не положи, всё нормально будет. Поэтому и приваливается легко к Андрееву боку, глаза прикрывает и молча кивает легонько, будто боясь спугнуть приятный полумрак и тишину. Что-то такое он искал в своих бесчисленных трипах, но никогда не получал нужного. Всегда что-то не то. Сейчас же на лбу приятная теплая ладонь и под боком самый нужный человек. Миша прислушивается к его дыханию и укладывает руки куда-то себе на колени. Он поглаживает кончиками пальцев ткань, стараясь сосредоточиться на ощущениях её фактуры, а потом поднимает одну руку и накрывает ей ладонь Андрея, чтобы осторожно стянуть её себе на глаза. Постепенно в темноте начинают проступать очертания сказочного леса.       — Чёт эт самоё… — бормочет он, поглаживая костяшки, — Думал… Забыл дорогу туда, понимаешь? — Миша совсем на шёпот переходит. Он вспоминал комнату Андрюхи, её очертания, звуки и запах. И вместе с тем всё чётче видит перед собой густые заросли колючей дикой малины и громадные стволы столетних деревьев. А потом губы сами невольно растягиваются в улыбке. Надо же. Нашелся блудный сын, будь как дома, путник, присаживайся к костру. Андрей притирается к Михе ближе и жмётся губами к уху, чтобы прошептать:       — С возвращением, Мих. Без тебя, знаешь, там было очень одиноко.       Горшок едва слышно усмехнулся. Андрей одним пальцем бесхитростно обласкивает Михин висок, сам сползает тихонько ниже, чтобы устроить голову у него на плече, и приятная тяжесть только успокаивает.       — Откуда у упыря в лесу кофе? Модных разбойников поубивал, ё-маё? — он облизывает пересохшие губы, посапывая уже тише. Ему бы заткнуться и насладиться этим затишьем, но из всех людей на свете Андрюха единственный, с кем никогда не надоедает и не бесит разговаривать. Разве что когда тот начинает на мозги капать.       — Он напал на караван, идущий с юга, Мих. Бедолагам, выряженным в шелка, никак нельзя было в таком виде через лес идти — их даже через ельник видно. А ещё они пахнут так… как базары южные. Специи там всякие, чеснок. Упырь, может, и не хотел нападать, но так его эта процессия раздраконила, что само как-то получилось. А торговцы тоже не дураки, взяли и кофе откупились, чтобы кровь их не трогал. А потом и варить научили, потому что упырь от этого таинства далёк был. Представь, языка друг друга не понимают, но сидят на привале у огня и договариваются.       Тихий и непривычно ласковый шёпот Андрея заставляет Мишу глубоко вдохнуть и плавно выдохнуть. Что-то сродни дыхательной гимнастики, только неосознанной.       Пока фантазия щедро визуализирует историю про караван пестрых торговцев, идущий сквозь густой лес, тело будто возвращается в ту самую комнату. Кажется, что пальцы щекочет кошачья шерсть, а под задницей так привычно немного скомкалось лоскутное покрывало.       Голова Андрюхи на плече это то что нужно, это то что правильно. Миша осторожно проваливается к его макушке своей щекой. По лицу невольно расползается лёгкая улыбка.       Костер, возле которого сидели воображаемые торговцы и неожиданно добродушный упырь, приятно потрескивал. Прямо на нём и варили кофе.       — Вот… Надо тоже так, понимаешь? На костре прям кофе. Чтобы в турке, все дела, — немного невнятно бормочет Андрею в макушку Миша, прислушиваясь к шуршанию тетрадных листов. Карандаш мягко шкрябал бумагу. Но в этом едва уловимом звуке Горшок абсолютно точно узнавал напряжение Князя. Такое, в котором тот гонял по кругу одни и те же тяжёлые мысли, цеплялся в них за малейший заусенец и тянул тот, будто не зная, что это больно и заживает потом долго.       Миха сейчас вполне мог бы догадаться из-за чего Андрей так шумно листает тетрадь. Это не сложно. Но он абсолютно эгоистично не хочет сейчас погружаться в какие-то похожие напряжённые размышления. Своих хватает.       Миха же не дурак. Знает, что Андрей сейчас их историю записывает и, раз так напрягся, раздумывает, может ли её своим музыкантам показывать. Принеси он это завтра на репточку — будет занятный боевичок, может быть даже очень заметный. И наброски текста уже есть, и музыка, и никакой проблемы с правами авторскими (Миха же вчера ему мелодию в подарок принёс, пусть пользуется на здоровье) — знай, вдыхай как дым сигаретный: с его ребятами за пару дней до стадии готового трека допилить можно. Но Андрей вон как раздраженно сопит — злится отчего-то. И вроде обижаться не на что — сам всё отдал. Но почему-то Мише очень хочется, чтобы эта история разделенной на них двоих осталась. Хочется, а сказать стыдно и страшно. Чувствуя подступающую обиду, Миха тоже шумно вздыхает.       Злясь сам на себя, Миша отпускает руку Андрея, предоставляя свободу, и заметно расслабляется, опуская плечи. Он постепенно отдавался полумраку комнаты и своим фантазиям. Впервые за долгое время они были по-настоящему приятными.       — Андрюш… — кашлянул, — Дюх. Почитай, чё там у тебя.       Просит, конечно, шепотом. Чтобы и читал, и рассказывал Андрей так же вполголоса. Слушать его это ведь совсем не то же самое, что разговаривать с кем-то.       Андрей шумно вздыхает, мычит и трется макушкой о Михино ухо в ответ на мягкую форму имени. И без всяких сомнений начинает читать — прямо с середины, с тех слов, которые только-только вышли из-под его карандаша.       Княжий голос ласкает слух уставшего музыканта. Он тихий, ровный, родной. У Андрея там не то чтобы много сказочек в закромах, но есть над чем усмехнуться и на что сказать «во красава!».       За этим делом Миша окончательно теряет счёт времени, постепенно сползая ниже по стенке, словно подтаявший мармеладный пласт. Он жадно впитывает каждую коротенькую зарисовку, часть из которых, кажется, Андрей придумывает на ходу и тут же записывает в тетрадь. Впрочем, это не имеет значения. Наоборот даже приятно, что у того так котелок заварил, как они рядом оказались.       Но всему хорошему рано или поздно приходит конец. Его ознаменовывает чертовски громкое урчание желудка Миши. Звук получился таким раскатистым, что Горшок залился смехом.       — Ёб твою мать, не такого конца я ожидал! — он нехотя открыл глаза, шумно вздохнув, — Изволим жрать что ли?       Андрей сначала вскидывается недоуменно, а потом не выдерживает — откидывается затылком на стену и смеётся.       — Изволим жрать. Подъем, Гаврила, нас ждут паровые котлеты и витаминные салаты. И не криви рожу, они тоже по вкусу едабельные.       Паровые котлеты и правильные салатики жрать, безусловно, можно. Но по сравнению с простой домашней едой или хотя бы привычным нынче дошиком, это просто издевательство. Чтобы превратить то ли обед, то ли ужин во что-то более-менее удобоваримое, Миша убеждает себя в том, что эти вот неприглядные серые комки фарша всего лишь топливо, которым надо закинуться дабы не отбросить коньки раньше времени. Жрали же раньше чё попало между концертами, чем это хуже?       Тут ещё Андрюха, жук такой, отвлекает в очередной раз своими рассказами-расспросами про игры и фильмы. Миша сразу же включается в этот разговор, хотя и с досадой в голосе замечает, что читать стал реже намного. Да и самой литературы хорошей не в пример меньше теперь.       За обсуждением Миша даже не замечает особо как быстро кончаются эти некрасивые котлеты, гречка и салат. Андрей так лыбится довольно и спрашивает ехидно, мол: «вкусно было, Мих?», что Миша понимает — план Андрея сработал.