В наших сердцах

      Миша выскакивает у ближайшей станции метро, машет рукой и скрывается за тяжёлыми деревянными дверями. Тут главное — слиться с народом, которого, к счастью, в достатке. Он поднимает ворот повыше, шарит в кармане в поисках проездного, который с некоторых пор стал его верным спутником, и уже скоро жмётся спиной к стенке вагона.       Самое опасное в такой поездке одному — провалиться в собственные мысли. Отлететь не в ту степь, всё на свете прощёлкав. А так как внимание особо не занято, это происходит довольно быстро. И первая же мысль откуда из глубин сознания звучит ехидным: «Ну и нахуя ты всё это затеял?»       Миха жмурится, стараясь думать об Андрюхе и призрачно маячащих на горизонте перспективах жить вдвоём, друг для друга, для общей мечты. Где-то в темном мареве мыслей появляется образ распластанного по матрасу Андрея. Горшок тут же заходится кашлем и прячет щеки глубже под ворот, чувствуя как они начинают гореть от смущения. Хорошо что выходить пора. Свежий уличный воздух его наверняка остудит.       Миша выбирается из подземелья на улицу и тут же вздыхает с облегчением, подставляя лицо мелким каплям. Ощущение такое, будто кто-то пшикает ему на рожу из пульверизатора. То что надо.       От метро немного непривычным маршрутом шагает к знакомому дому. Он не особо спешит, мысли по черепушке гоняет: собрать денег, вещи и не откинуть копыта. Два месяца в больничке — этот срок кажется одновременно слишком уж небольшим и в то же время ужасно долгим. Разве можно его, такого пропащего и с таким стажем, привести в чувство за это время? И как не просрать окончательно все то немногое, что удалось сохранить и приобрести? Два месяца без контакта с Андрюхой после всего, что они наворотили за эти дни — это же издевательство!       Но надо вывезти. Главное, чтобы Андрей приходил, навещал.       Миша катает между пальцами сигарету в кармане. К моменту, когда он входит в парадную, весь табак оказывается на дне кармана, а в руках — фильтр и мятый бумажный цилиндр.       Лёша открывает дверь раньше, чем Горшок стучится: почувствовал, что по лестнице поднимается не кто-то из соседей, а именно он.       — Ч-чай принёс? — с порога спрашивает он. Миша растерянно таращится на брата, — Я же просил купить.       Только пройдя в квартиру, Горшок понимает о чём идёт речь.       — Лёх, ё-маё, ну ты ж знал кому и когда звонил! Ты бы ещё это… Вечером, блин, вчера попросил! — раздражённо бубнит он, снимая плащ и вручая брату свёрток бумажек. Тот разворачивает его, задумчиво улыбаясь. Конечно он прекрасно знал, что Миша про чай не вспомнит, поэтому всё купил сам. Но нельзя упускать такой шанс подстебнуть братца.       — Чего как не родной? — Горшок дёрнул носом и, не дождавшись ответа, крепко обнял брата.       Довольно скоро они переместились на кухню. Но задерживаться там не стали — Ягода настаивал, что читать что-то надо обязательно в комнате, мол, там удобнее. Так что оттуда вместе с чашками переползли в комнату.       Читал Лёша вдумчиво, а потом вынес вердикт:       — Нормально. Как выбрал?       — Андрей помог. Нашел.       В воздухе повис немой вопрос. И снова Миша рассказывает, как начали мириться на последнем фестивале, продолжили уже в квартире Андрея, а потом поехали на другой конец Питера. И снова он опускает почти все подробности, хотя Леша бы наверняка понял. Но рано, потом обсудят.       Горшок водит пальцем по кромке чашки. Он пытается понять, когда будет достаточно удобный момент, чтобы спросить про деньги. Но всё решается само собой.       — Сумма приличная. Что думаешь делать? — Лёша смотрел на него немного прищурившись.       — Ну там… Дюха тур хочет сделать, понимаешь? Подсобрать, может. Ребятам помочь.       — А тебе кто поможет? — без промедления всаживает шпильку Ягода. Миша кривится.       — Ну… Подумал, может ты? Мусю дергать с этим, понимаешь, не хочу. У Шуры ещё спрошу, — Горшок бездумно тянется свободной рукой к плечу и принимается его начёсывать.       В помощи Лёша конечно не откажет. Хотя у него на самом деле не было уверенности в том, что игра стоит свеч. Слишком хорошо он знал брата. Видел, как тот из раза в раз добровольно сворачивал с этого пути и вставал на тропу саморазрушения, чтобы мчаться по ней с завидной скоростью. Впрочем, если не пытаться что-то сделать, то ничего и никогда не изменится. Сейчас же Миша сам пришел к нему, почти что попросил о помощи, ещё и с Андреем помирились. Последнее — самый веский аргумент в пользу того, что в этот раз мероприятие всё же может быть успешным.       Вскоре на счету у Горшка оказывается первая часть поддержки. Лёша шутит: с миру по нитке. Но смотрит в глаза Миши как-то больно вкрадчиво, мол «только не спусти на наркоту».       Молчат. Пьют чай. Оба то задумчиво, то нервно трут мочку уха — одна привычка на двоих от отца досталась. Миша ещё и плечо начесывает, до тех пор, пока Леша не накрывает его руку своей, прижимая посильнее.       — Я м-маме пока говорить не буду. Своим сказал?       Горшок жмёт плечами и тут же отрицательно мотает головой. Ему это только предстоит. Можно, конечно, свалить всё на плечи Реника или Яши. Но едва ли не впервые в жизни не хочется.       — Завтра соберёмся, там скажу. Не звонить же всем, ё-маё! Меня эта звонилка заебала уже! — Миха картинно трясёт мобильником.       Леша пока молчит о том, что и сам готов присоединиться к Андрею в его спасательном туре. Больше интересуется планами, дальше-то как? А дальше… Миша и сам не знает, что ответить.       — Будем, наверное, Князь и Горшок, ё-маё! — засмеялся он, — Ну у Андрюхи там свои заморочки, у меня тоже, понимаешь, да? Но вместе тоже будем. Хочется прям чтобы как раньше!       Где-то здесь Ягода ловит в глазах брата знакомую искру азарта и становится чуть легче. И Мише тоже.       Этим днём они совсем не обсуждают семейные вопросы. Говорят о истории, творчестве, литературе, музыке, её цвете, о каких-то высоких и тонких материях. Увлечённые дискуссией о существовании кармы, оба сползли на пол. Где уже скоро Миша, привычно размахивая сигаретой, втирал брату о том как нынче всё поменялось и как это одновременно хорошо и плохо. Он запинается о собственный монолог, когда доходит до мысли о том, что не все способны встроиться в этот безумный водоворот жизни.       Горшок затихает и медленно затягивается, будто только сейчас полноценно осознав, что в очередной раз перевернул с ног на голову жизни многих людей, не задумываясь толком о цене совершенного.       Леша приваливается своей спиной к его и прислушивается к странному звуку. Вибрация заебавшей звонилки. Пользуясь тем, что брат в очередной раз отлетел, он без проблем выуживает телефон из кармана его джинс и отвечает сам.       — Привет, Андрюх.

*** В то же время.

      У репточки курит Дима. Вскидывает приветственно ладонь, а потом и брови.       — Ну и сложная у тебя рожа.       — И тебе привет.       Уже давно хорошие знакомые, они неплохо понимают друг друга, так что когда Дима молча предлагает ему сигарету, Андрей не отказывается. Стоят, смолят молча под тяжелым, низким небом.       — Как с Горшком прошло? — по тону понятно, что Дима вступает на тонкий лёд с осторожностью. Андрей дергает уголком губ в улыбке, сам не замечает, как расправляет плечи:       — Помирились.       — Правда? Ну и заебись.       Молчат ещё какое-то время.       — Будешь возвращаться в группу?       Андрей вытараскивается на него, ожидая, что Дима сейчас его по плечу хлопнет и скажет, что шутил.       Дима смотрит в ответ очень серьезно. Даже не оправдывается, говорит:       — Ты скажи, как решишь. Сезон, все-таки, работу надо будет искать.       Когда оцепенение сходит, Андрей отнимает сигарету ото рта, жадно втягивает носом воздух и с большими паузами произносит:       — Ничего. Я. Не. Собираюсь. У них своя группа, у нас своя. Играем как играли, можем даже лучше.       Теперь Дима и правда широко улыбается и хлопает Андрея по плечу.       — Остальным не забудь сказать. С феста на измене сидим.       Об этом рассказать не сложно. А вот дипломатично-ультимативно объявить, что они едут катать тур в поддержку группы, которая с самого их образования вставляла им палки в колёса — вот это Андрею ещё только предстоит.       Атмосфера на репточке соответствующая: сидят и тревожно разогреваются. Андрей за карьеру научился такое чувствовать слёту — а вы бы попробовали порепетировать с Горшком.       И могли же написать, спросить, мол, чё-как, Княже, есть у нас планы какие-нибудь, или всё, сушим сухари, но обидчиво надулись и сидят над инструментами, ебут мозг через уши на все рассинхронизированные лады.       Дима рядом с ним виновато усмехается и разводит руками, объяснить что-то, перекричав хаос, даже не пытается.       Андрей условия забастовки принимает и идёт договариваться: жать руки и пояснять за ситуацию. О том, что к концу репетиции его так и вовсе могут послать туда, где он был ещё вчера (нахуй, а учитывая обстоятельства и творческую натуру его коллег, то могли и сразу на Михин), он старается не думать.       Дурковать прекращают, Каспер гоняет незажженную сигарету по рту и встаёт сам пожать ему руку.       — Здарова. Ну чего, Князь, какие планы?       — Рабочие, — прикидывается дураком Андрей, в отместку позволяя себе ещё чуть-чуть помучить своих опёздолов, — ну, чего сидим? У нас тур на носу, вам Вахтанг не сказал?       — И никаких трогательных воссоединений с Горшком? — а вот теперь тон Каспера ему совсем не нравится. Андрей вскидывает бровь, но уходить в оборону не спешит, только медленно вздыхает, успокаивая расшатавшиеся нервы. Лучшая защита — это нападение, и терпеть такое в своей группе он не намерен.       — Ты когда аранжировки в Тодда сбегал помогать писать на студии, я у тебя про душещипательное воссоединение не спрашивал.       Каспер бледнеет и поджимает и без того тонкие губы.       Андрей выдыхает полностью, расслабляет плечи.       — Группа Княzz будет функционировать как раньше и, я надеюсь, в том же составе. Вопросы?       — Может уже репетировать будем? — подаёт голос до этого молчавший Джимми. Перемирие принимается охотно.       Репетируют в этот раз особенно старательно и будто бы веселее обычного. Даже Андрей, в процесс втянувшийся, находит в себе своё прежнее человеколюбие.       Потом, когда после репетиции начинают привычный разбор полётов, Андрей сам берёт гитару и наигрывает мужикам новьё. Воодушевленные, начинают разбираться с аранжировкой.       — Андрюх, а зачем мы в таком собачьем темпе тур организовываем? Допилим спокойно материал, а там и с альбомом откатать можно будет, зачем торопиться? — Дима трёт потную, покрасневшую от ремня баса шею и жмётся лбом к прохладному косяку двери — никак не наладят работу кондиционера.       Андрей, ответ всю дорогу репетировавший, думает, что рад, что спросил именно Дима.       — Тур будет в поддержку дружественной группы. Всё, что сверху установленных гонораров и оплаты площадкам пойдёт на лечение Горшку. Там… совсем тяжело. Нужно помочь.       — Что-то он не особо нам стремился помогать, когда мы копейки считали, — крысится Джимми, Вова и Каспер согласно кивают.       — Согласен, — от Димы это слышать особенно неприятно, но Андрей прикусывает язык, — но на благотворительный концерт придут фаны обеих групп. Неплохой бартер.       — Нам подачки не нужны, — взлаивает Вова, но без общего одобрения тушуется, — ну и хуй с вами, играем.       Играем, думает Андрей. На том возвращаются к разбору материала.       С репточки он уходит уже в сумерках, одним из последних. Чувствующий себя абсолютно разбито, разом лишившийся всех сил, Андрея хватает только на то, чтобы доползти до машины и вбить Лёшкин адрес в навигатор.       Позвонит Михе, чтобы предупредить о себе, уже на подъезде, потому что всю дорогу чувствовал физическую необходимость в тишине и покое. Старость что ли?       И, конечно, никакой вины почти полного серебристого блистера в заднем кармане брюк.

***

      Лёшка — святой человек. Ласково, будто никогда не прекращали общаться, интересуется как у него дела, поясняет, что с Горшком старшим всё хорошо — Андрей, сначала мимолётно напрягшийся, слышит его вопли на фоне и успокаивается, сам не замечая, как начинает улыбаться — и даже благодарит за то, что Миху заберет.       Андрей молчит о том, что он Мишку планирует забрать вообще, совсем и всего, со всеми его воплями, сумасбродством и длиннющими конечностями — Андрею всё нравится, оформите, пожалуйста, невозвратный тариф.       Миху ловит у подъезда, находит в себе силы заигрывающе присвистнуть и выдать стандартное:       — Садись, красавица, покатаемся! — перед тем, как силы на социальное взаимодействие иссякают окончательно.       — Заебался? — нетипично внимательно прищуривается Миха и закидывает руку на плечи Андрея. Невероятно хорошо оказывается быть к его груди прижатым и ощущать, как Миха тепло сопит ему на ухо.       — Лёха денег дал, — бубнит он куда-то в макушку Князю. Андрей молча тычется лбом в Миху и прижмуривает глаза. От Михи пахнет пирогами с капустой и сигаретами — хорошо, так, по-домашнему, а главное так тепло, что Андрея моментально смаривает. А им ещё до дома ехать.       В ответ на Михин вопрос Андрей только мычит недовольно, пока с мыслями собирается.       — Нормально. Порепали, новое поразбирали. Тур согласовали — всё в силе, едем в начале месяца. До этого хорошо бы со всем остальным утрясти. Ты же знаешь, как это — сначала посрались, потом договорились.       Обсуждать с Мишей дела группы просто так, не рискуя потом на очередной пьянке выслушивать ответное недовольство в широком кругу, оказывается очень приятно. Хочется пожаловаться на заебавшего Вована и сучку-Каспера, но это уже лишнее.       Не без сожалений он отлипает от Михиной груди и заводит мотор.       Едут домой к Михе. Андрею нужно привыкать, ему в этом непотребстве ещё жить какое-то время, пока не найдётся им с Михой приличная квартира.       У Андрея планы простые и понятные: написать Лёхе, поблагодарив его за необходимую часть суммы, рассказать обо всём Шурке, заползти в душ на добрые полчаса и, хорошенько отмокнув, придавить рожей матрас.       Жене, почти бывшей, он звонит ещё в машине, мол, всё ок, живы-здоровы, клинику Михе нашли, организуем теперь всякое другое. На радостях даже новыми стихами хвастается: видишь, попёрло! Агата если и подозревает что-то, то отвечает тепло и поздравляет их обоих, шутливым тоном напоминая, что им бы завтра разлепиться, чтобы их с Алиской из аэропорта забрать.       Андрей помнит, ещё бы мог забыть.       После такой насыщенной поездки больше всего на свете ему хочется покурить на свежем воздухе.       Он цыганит у Михи сигу молча, приваливается спиной к тачке и прикрывает глаза, вслушиваясь в вечерний город. Миху хочется под бок, но на улице, к сожалению, нельзя, вот и приходится довольствоваться малым.       — Ну, — наконец обретает он голос, — домой двинули что ли?