В наших сердцах

      — Двинули, ага, — соглашается Миха, нашаривая где-то на дне глубокого кармана ключи, — Только это… В магаз зайдём. Там холодильник пустой же, ё-маё. А заказывать… Хватит жировать, короче, понимаешь, да?       «Экономить надо» — повисает не выговоренное в воздухе.       Андрей не представляет, о чем они там с Лёхой языками чесали, но Миша не перестаёт его удивлять: угомонившийся и необычно серьёзный, он вдруг здраво оценивает финансовую ситуацию. Андрей, в своих мыслях совсем этот момент упустивший, только смотрит ласково в спину деловому Михе и двигает следом.       Вот же урюк, нежно щурясь думает Андрей, наблюдая за продуктовой корзиной, вот как с ним таким, всякой здоровой бурды набирающим, можно в чём-то там ещё сомневаться? Н-да, Андрей Сергеевич, вас разъебывает факт того, что Миша огурцы с помидорами вместо доширака берет, непритязательный вы, однако человек… Но Андрея всё устраивает.       Ещё страннее («чем дальше — тем страньше», — как завещал классик) события разворачиваются дома. Миха распоряжается:       — Ты ж небось плескаться хочешь? Иди, короче, отмокай. Ток не утони там, ё-маё! А я ну… Ужин стряпать буду, понимаешь? Чё жопами толкаться.       Андрей, уже морально накрутивший себя, что перед тем, как упасть мордой в матрас, придётся еще и ужин соображать, чешет за Мишей на кухню, готовый перехватывать инициативу, но…       Он вообще не уверен, что за все тридцать с небольшим лет их знакомства слышал от Мишки фразу: «ужин стряпать буду». Андрей по-приятному охуевает, вытараскивается на Миху, обредшего, видать, не только сознательность, но и связь с космосом, и только глазами согласно на всё лупает. Ну, то есть совсем на всё согласно. Да если бы Миха сейчас ему прям тут отсосать приказал, Андрей бы не задумываясь на колени брякнулся.       Миша берет его за запястье и чуть мешкает. Ясно собирается сделать что-то, но сам отчаянно тормозит. Андрей ему, отлетавшему, не мешает и руки не вырывает.       — А чё… Неплохо, — произносит вдруг Миха наверняка в ответ на какой-то внутренний монолог, а потом наклоняется вперед неожиданно, чтобы ткнуться Андрею носом в запястье. Выходит, как и всегда с Михой, с непривычки немного неловко. Миха даже роняет короткий смешок.       Наверное, его моральное потрясение на лице написано, вот Миха его и жалеет. По-детски прям, совсем понты. Так что стоит ему отстраниться, Андрей за ворот майки его хватает, категорично тянет на себя и целует, чтобы всякую неловкость между ними искоренить, целует дольше и глубже, чем раньше, всю свою благодарность за этот вечер в поцелуй вкладывая.       — Ну… кашеварь. Я постараюсь недолго, — обещает Андрей и ласково плечо его сжимает напоследок.       И всё-таки идёт в ванную.

***

      Ответный поцелуй оказывается для Миши неожиданным. На мгновение он замешкался, но уже скоро крепко обхватил Андрея за пояс, посильнее прижимая к себе. Вот так охуенно приятно и правильно. Миша себе обещает, что так теперь будет всегда.       Он шмыгает носом, глядя Андрюхе в глаза, и нехотя отпускает его.       — Ага, давай.       Ему, вообще-то, готовить совсем неохота. Но попавшийся на глаза соблазнительный пакет лапши он старательно прячет поглубже в один из шкафов и сучит рукава, настраивая себя на боевой лад. В том, что ему, бытовому инвалиду, этот бой предстоит он не сомневается, но Миша ведь не из робких…       На плиту отправляется кастрюля с водой и сковородка. Рой мыслей, изнутри давящий на черепушку, заставляет суетиться и тормозить, но очень скоро в голове остаётся одна единственная мысль: «бля как бы лук не спалить».       За стенкой шумит вода. Миша прислушивается к приглушенной возне и почему-то ощущает странное спокойствие: вот так оно и будет дальше, с поцелуями и разделенным на двоих бытом. Тоска, если со стороны посмотреть, но ещё пару дней тому назад он не думал, что доживёт до нового года. А сейчас хочется жить всему на зло.       Лук, сука, всё-таки сгорает. Пока Миша, щедро матерящийся себе под нос, пытается хоть как-то исправить ситуацию, он упускает из виду то, как Андрей появляется на кухне и приваливается плечом к косяку.       — Ну, хозяюшка, — умиляется он. Миха оборачивается воинственным панком с дымящийся сковородкой, чтобы добавить пару матерных рифмовок к определению, но прикусывает язык, потому что позорно залипает. Андрюха после душа распаренный, с красиво зализанными мокрыми волосами, вроде бы даже расслабленный.       — Мих? Спасибо, что ли? Ну, так, просто.       — Да пожалуйста, что ли, — усмехается он, переключаясь на сковороду. И тут же шипит, разблякивается вслух, почти отпрыгивая от плиты — вот, отвлекся на Андрея и обжёгся.       — Блять, ну ты вредитель! — заржал он, зачем-то облизывая ладонь, которой неудачно прижался к сковородке.       На его возмущение Андрей посмеивается только, но незлобно, сам бытовой инвалид по неволе и случаю, тут они равны.       Скоро садятся ужинать. Горшок с небывалой гордостью раскладывает свой кулинарный шедевр по тарелкам. Макароны прилипали ко дну, лук всё же подгорел, но это фигня. Он щелкает кнопкой чайника и перед едой отвлекается на ещё одну мелочь: пишет своим, что завтра собираются на репетицию и никакие отмазки не принимаются.       — Чё, своим музыкантам показывал черновик текста? — интересуется Миша, всё же возвращаясь к теме, которую начали обсуждать в машине. Он аппетитно хрустит огурцом из салата и внимательно слушает Андрея. Вроде бы понимает, что его советы насчёт личного творчества Андрюхи совсем неуместны, но не может удержаться. Миха не напирает, как бывало в последние совместные годы, а скорее реально советует: мол, строчку надо покороче в припеве, чтобы нормально на музыку легло. В иррациональной жажде физического контакта прямо здесь и сейчас он вытянул ногу под столом, чтобы упереться ей в Андрюхину.       — Тексты только, — не до конца прожевав бубнит он в ответ, но клювом не щелкает, на Мишу потребность в контакте отвечает такой же и жмётся лодыжкой к холодной Мишиной стопе, — музыку… твою я им решил не показывать.       Весь их вечер становится какой-то утопией местного, новодевяткинского розлива, Миша светится начищенным медным чайником, собой гордый, и Андрей невольно этим светом заражается и расслабляет напряженные плечи, тут же включаясь в шуточную борьбу под столом.       — Вместе на неё запишем что-нибудь. Досочиню про кофейного вампира и напишем. Не подходит ни к чему другому, просто не хочу, — Андрей вроде с легким сердцем делится, так, будто промежду прочим, но Миха сквозь неприятно кольнувшую ревность коротко и часто кивает. Он и сам к этим мелодиям питал весьма собственнические чувства. Он эти наработки для Андрея готовил и только им вдвоём их и делить. Так что он даже радуется мысленно, что Князь это настроение уловил и приберег музыку.       — Но тексты приняли, про клоуна всем понравилось и про Горгону. Про концепт альбома пока говорить рано, что раз такой набор песен вырисовывается, может быть, проклятый цирк или карнавал подойдет. Покумекаю ещё, будет, чем в автобусе в туре заняться.       — Цирк… Да ну! Про клоуна уже было, ё-маё! — возражает Миша, гремя посудой в мойке. Вроде бы их всего двое, а всё равно выстраивается ненадёжная башенка, — А вот про карнавал это интересно, понимаешь, да?       Нет, он действительно соскучился по тому, чтобы делиться с Андрюхой творческими планами — редкий человек поймёт его так же хорошо. Вот только тексты на несостоявшееся прощание принёс, а дальше тишина, ни цветов, ни музыки. Миху паника бьёт нокаутирующим «исписался», но он пока держится, не поддаётся.       Рядом с Андреем проще, снова чувствует себя нужным.       Заканчивают ужинать и лениво, с остановками на умыться и покурить, тащатся до уже ставшего родным матраса.       Андрей старательно укладывается спать — заебался, честно говоря, по нему видно — но, почему-то, вместо того, чтобы захрапеть мордой в подушку, ждёт, пока Миха устроится под боком, и через силу заставляет себя трепаться.       И если Андрей укладывается удивительно быстро, то Миха так не умеет. Ему надо покурить, музыку себе поставить, потом ещё покурить, потом решить что сегодня им больше подойдут звуки дождя в лесу, потом ещё поку… С третьей сигаретой Миша стоит у окна уже в одних трусах. Он разглядывает фильтр и шмыгает носом. Прекрасно понимает, что не хочет ложиться к Андрюхе под бок, потому что пытается оттянуть момент. Как будто чем позже ляжешь, тем позже наступит неприятное завтра.       — Ты с арендодателями договор не разрывай. И телефон мне их скинь. Тур когда-нибудь закончится, а мне где-то жить надо будет. Лучше здесь, — тут он широко зевает, — чем что-то другое искать.       Разговор про аренду приходится очень кстати. Горшок кивает, трёт переносицу и суетливо лезет по карманам нескольких джинс. Наконец выуживает из одних связку запасных ключей. Он оставляет незажженную сигарету в банке на подоконнике и присаживается на матрас. Стоит Мише сесть, как Андрей его за пояс обнимает и принципиально на себя тянет, чтобы лёг уже наконец. Миха только усмехается, но улыбка быстро сходит с его лица. Чёртово завтра.       — Заебал мельтешить, — оправдывается Андрей, невовремя заглянувший ему в лицо, — у меня завтра времени до вечера. Надо документы съездить отдать, а потом… Я завтра у своих останусь, Миш. А может быть, приеду ночью. Как разговор пойдет.       — Лады. Ты это… Если приехать захочешь — держи, — он неловко перекатывается на спину и вкладывает в руку Андрея ключи. Два от входной двери квартиры и один от парадной, — Я там обкашляю вопросик с хозяйкой, понимаешь? Чтобы нормально всё было, честно, ё-маё.       Андрей замирает, бездумно хлопая глазами на протянутую Мишей связку ключей с дурацким брелком. Мише тут же отдаёт кислятиной во рту: зря он что ли, поторопился? Смущенный и разозлившийся, Миша сжимает пальцы Князя на связке и в очередной раз шмыгает носом. Пока судорожно придумывает, что сказать, Андрей накрывает Мишину ладонь своей, сжимает крепко в ответ и бодает лбом плечо.       — Приеду, Мих. Может быть, соберу вещи и приеду в ночь. Я позвоню, ты только телефон не проеби, хорошо? — Андрей звучит как-то глухо и сипло, но в целом благодарно и искренне. Миша судорожно втягивает носом воздух.       Андрей закидывает на Мишу руку, а чуть погодя, охрабревший, и ногу. Закидывает, в свободной руке еще сжимающий ключи, притирается носом и бубнит в ответ:       — Добрых, Мих.       В отличии от Андрея, у него сна не было ни в одном глазу, и пока дыхание Андрея медленно выравнивается и затихает, Миша до слезящихся глаз пялится в темный потолок. Обычно ему нравилось смотреть на причудливые тени, которые образуются от фар проезжающих по двору машин, но здесь было слишком высоко и лысо — ни одного дерева под окном. Приходилось довольствоваться пляской тени от шторы, которая колыхалась на ветру. Стараясь поддержать Андрея, Миша всё же прикрыл глаза.       — Хороших снов что ли…       Он дождался, пока Князь под боком мирно засопит с ключами в руках и снова уставился куда-то вверх, расфокусированным взглядом. Так, спустя час ночных бдений Миха всё же заснул.

***

      Отрубает его качественно, на пять с плюсом — ночью не снится ничего, а может быть он просто не запоминает, зато просыпается он раньше Михи и до будильника.       Моргает соловело, чувствуя, как отлежал ебало, пялится на седущую Михину макушку перед глазами. Разбирает чем-то беззащитно-щиплющим, заставляющим шумно тянуть воздух носом. Андрей лежит так еще секундочку, любуется, а потом тянется всем телом и Миху собой облепливает, опутывает конечностями, чтобы жарко дышать ему в шею. Будить не хочется, хочется любоваться вот так, безобидно. Так что Андрей притирается к Мише носом и затихает, любуясь подрагивающими ресницами и пробегающими отблесками эмоций. Снится что ли что-то?       Миха красивый. Простая такая истина, которую с новым уровнем близости Андрей переоткрывает для себя заново. Пусть седой как лунь, пусть выглядит как смерть — его Мишка всегда красивый.       Чувствуя странную потребность двигаться, Андрей ёрзает и трется носом о теплую, влажную от пота шею и жмёт предплечье, желая Мишу не то, чтобы облапать, но просто насладиться физическим присутствием рядом. Ну, может быть потребность облапать он всё-таки испытывает. Чуть-чуть.       Миша всё равно спит, а позвонки на шее торчат худенькими гребнями, и сначала Андрей целует выше, почти под линию роста волос, потом языком пересчитывает гребни. Андрей видит, как его загривок покрывается гусиной кожей, Миша шумно вздыхает, дрейфуя где-то на тонкой грани между сном и явью. Будить его Андрей не хочет, замирает, пока Миша приоткрывает глаза, всё ещё находясь в полусне, а потом всё заканчивается, Миша возится, устраиваясь удобнее и снова проваливается в сон. Пригревшийся и удовлетворенный своей маленькой шалостью, Андрей ещё ненадолго придрёмывает под боком у Михи, чтобы в следующий раз оказаться в реальности под трель будильника.

***

      Будильник почему-то становится полной неожиданностью. Он выдергивает Миху из глубокой темноты, он пытается подскочить, сглатывая бьющееся в глотке сердце, но попытка с треском проваливается, потому что Андрюха всем своим весом вжимает его в матрас. Миша не понимающе хлопает глазами, шмыгает носом и на ощупь пытается найти проклятущий мобильник, чтобы вырубить его, сопровождая всё это каким-то дедовским кряхтением.       Потом роняет руку себе на лоб и шумно вздыхает.       — Ебанарот… Доброе утро, нахрен, — бубнит он, облизывая губы. Голова ощущалась на удивление тяжёлой, будто похмельной, а на самом деле просто распухшей от нервов и тяжёлых неприятных мыслей.       Он приподнимается на локтях и с хрустом разминает шею. Андрей рядом возится сонной мухой, разнеженный утром, и ему, кажется, вообще нет дела до предстоящих сегодня дел. Улыбается, жмурится, вообще на кота похож. От этого зрелища под ребрами растекается тепло. Миша как-то бездумно проводит рукой по волосам Андрея.       Андрей фыркает, сонный, до конца ещё не соображающий трезво, ворчит недовольно, упустивший теплого-теплого Миху из-под бока, но вместо какой-нибудь Михиной части тела ему в требовательно протянутую ладонь ложится связка ключей.       — Не теряй, Дюх, — говорит со всей серьёзностью так, что самому от наигранной торжественности становится неловко. Чтобы скрыть смущение, он поднимает кипучую деятельность: садится, тянется, беспечно демонстрируя свои ребра, шрамы и татуировки, чтобы тут же поймать на себе внимательный взгляд Андрея. Сразу же вспоминается, как он всё это непотребство губами и пальцами перечитывал. Миха шумно сглатывает и отворачивает потеплевшее лицо.       — Собираться надо, ё-маё. Завтрак там, вот это вот всё, — и протягивает Андрею руку как мировую, пусть самому вставать совсем не хотелось. Но чем быстрее они начнут разбираться каждый со своим неприятным делом, тем скорее закончат.       Медитативно приходится отвлекать себя чем-нибудь: возиться с Андреем в ванной, делая вид, что всё, в целом, окей, и он совсем не грузится сотней вариаций исхода сегодняшнего вечера, завтракать, по-детски пихаясь коленями, растеряно собираться, по привычке не выпуская Андрюху из виду.       Потом, уже собранный, он всего на мгновение задерживается у двери. Андрей стоит, несмотря на духоту и торопливые сборы, бледный, задумавшийся как перед нырком в холодную воду, когда вроде всего-то нужно задержать дыхание и сделать последний шаг, а что-то не позволяет.       Повинуясь рефлексу, Миша крепко обнимает Андрея со спины. Отирается носом об ухо, как тогда, на горнолыжном курорте, а Андрей, вместо того, чтобы оттаять, замирает, так и позабыв вдохнуть.       — Мы с тобой через всё прохаваем, понимаешь, да? Я не сольюсь, Дюх, бля буду!       Когда оборачивается, улыбка выходит кривоватой, но, в целом, приличной и искренней. Андрей сам Миху хватает, притягивает обратно, тычется носом под челюсть, к горлу, жарко выдыхает.       — Прохаваем, Мих, точно. Где наша не пропадала, а?       Говорит, и чуть крепче сжимает, чтобы показать, что последнее его обещание тоже услышал, пусть и не говорит ничего. А что тут скажешь? Он Андрюхе верит и боится одновременно, верит и запрещает себе думать об обратном.       Действительно, чтобы не опоздать, приходится временно расцепляться, пусть в лифте и можно устроить безобидную возню. На улице приходится держаться прилично, обретаясь в реалиях, о которых в тесноте квартиры и думать забыли, ухнувшие в исковерканное счастье. Н-да, лёгких путей они не ищут.       Уже в машине прикидывают план: сначала в клинику, потом закинуть Мишу на репетицию. Потом каждый сам. Андрею — домой, приводить всё в порядок, собирать мысли (и, очевидно, чемоданы), Михе — разбираться с группой. Первая часть дня кажется самой простой.       В машине мурлычет радио, солнце, резонирующее с настроением, греет салон до духоты. Приходится распахивать окна и дышать дорожной гарью до головокружения в утренних тошнотных пробках. Андрей ко всему происходящему относится философски и, чтобы совсем не скучать и не дремать, дразнит Миху: то за коленку ущипнет, то беспокойные пальцы прихватит, и всё мурлычет заевший мотив. А ничего так выходит, может и в альбом можно будет пустить.       И если не думать, куда они едут, и что их ждёт после, то можно даже представить, что это поездка до репточки, где всё будет как раньше, а может даже и круче. Хуйня конечно мысль. Миша это понимает у поста охраны, нервно хватаясь за пальцы Андрюхи. Так, на секунду, потому что быстро спохватывается, что любая мелочь может их выдать. Даже левому охраннику, которому вообще пока дела нет до водителя и пассажира. Так что Горшок резко сует руки в карманы, нащупывая там вечно мятую пачку сигарет и зажигалку.       Клиника на другом конце города: современное здание встречает их пунктом охраны и строгой проверкой документов. Даже в машину нос сунули, обыскивая на предмет запрещёнки. У них из нездорового только тревоги за пазухой и сигареты у Миши в кармане, так что в итоге их всё-таки пропускают на полупустую парковку.       Припарковавшись, оба замирают в нерешительности. Андрей уже тянет ручку двери, выжидательно смотрит на Мишу, но тот выходить не спешит. Сидит, шмыгает носом и коленкой трясёт. Самому от себя и своей трусости противно, но голова кружится и подкатывает тошнота. Миша злится на себя и такого понимающего Андрея, который ждёт его вместо того, чтобы прописать отрезвляющего леща.       — Пошли уже! — рычит он и первым выскакивает из машины.       Пока молча бредут до здания, Миша не перестаёт обкусывать сухие корочки с губ и воровато оглядываться. Андрей всё отирается рядом, будто готовый отловить его при любой попытке к бегству, на Мишу поглядывает не то тревожно, не то с сочувствием. Миша сжимает зубы и упрямо таращится себе под ноги.       Внутри клиника совсем почти на клинику и не похожа — вежливая девушка на ресепшн выслушивает Андрея, разумно взявшего себе поводья, принимает заполненные документы и предлагает подождать… консультанта.       — Врача? — тупо переспрашивает Андрей, пытаясь разобраться что тут к чему, но его настойчиво, но мягко поправляют — консультанта. А дальше располагают в мягких креслах и предлагают напитки. В мягком кресле он чувствует себя ещё не комфортнее. Всё вокруг кажется каким-то слишком уж приличным, нереальным. Как красивая ловушка, опасность которой осознаешь, когда уже слишком поздно. Миха впивается пальцами в подлокотники и смотрит на добродушную девушку словно загнанный зверь. Та, кажется, привыкла. Потому лишь уточняет ещё раз, хочет ли он выпить чаю.       — Воды, — невольно сипит он в ответ и тут же прокашливается.       Стоит им остаться в относительном уединении, Андрей пихает Мишу коленкой.       — Как оно? Вроде, ну, ничего так, нормально, а?       Он кивает, поджав губы. В голове наперебой звучат мерзкие мысли, вроде «ну и нахуя мы здесь?!» или «они ж меня опять повяжут!». Но Миха их старается задавить, глядя на Князя в соседнем кресле. У него на каждую такую мысль подготовлен ответ. Нахуя? Чтобы попытаться не сдохнуть на днях. Повяжут? Не-не, так уже не лечат в нормальных местах, ему говорили.       — Ниче, нормально, — повторяет он бездумно, а потом выпрямляется в кресле, — Пойдет вроде. Чисто всё, ё-маё… Красиво.       Он взглядом изучает пространство и останавливается на окнах. Вроде даже решёток нет. По крайней мере здесь, в холле.       — Эт самое… Спасибо, Дюх, — только успевает сказать Миша, перед тем как к ним вернулась девушка. Кофе для Андрея и вода для Миши, а заодно и консультант для них обоих. Мужчина, кажется, их ровесник, уверенно протягивает руку для знакомства, улыбается открыто и доброжелательно, и ничуть не смущается того, что Миша на него смотрит волком.       — Роман. Очень приятно.

***

      Роман выглядит, ну, нормальным. Адекватный такой мужик, конкретный, говорит только по делу и лишнего на себя не берет. Андрей, пресытившийся каждой Мишиной подшивкой, после которой: «сказали, вообще тянуть не должно, понимаешь? Совсем теперь чистым буду!», верит некрасивой правде гораздо больше. Роман честно признаётся: будет тяжело, долго, больно и дорого, да и рецидив после никто не исключает.       Миха подбирается весь, смотрит на консультанта волком, наверняка ощущая себя загнанным в угол, но Роман всё говорит с ним, спокойно и уверенно, проникновенно так, сразу видно, зарплату не за просиживание штанов получает.       Особенно Миху кажется пробирает от сказанного: «это в твоих интересах, Миш. У тебя же семья, любимое дело, да и не одно. Лучший друг рядом. Эта дрянь у тебя время ворует, а оно нужно на все твои планы и идеи. Я бы на ваш концерт сходил, если снова вместе споёте. И сына бы взял». Может быть, правда разбирается в том, что говорит, а не разузнал второпях ключевое о новом, очень прибыльном клиенте. Надо же, сколько людей должно Мише одно и то же сказать, чтобы он загорелся, наконец, и поверил.       Ловить на себе восторженный, полный энтузиазма на «ещё пожить» взгляд оказывается неожиданно приятно. Губы сами невольно в улыбке растягиваются, и Андрей не задумываясь кивает. Миха как ребенок за это цепляется и даже расслабляется заметно, пусть и наигранно небрежно жмёт плечами, в пол оборота интересуясь у Андрея:       — Ну бля… Кто знает, может и споём ещё вместе, да?       — Споём, конечно, Мих, какие другие варианты то, блин? — подтверждает он, сам побольше уверенности в голос напуская.       Когда теоретическим материалом их загружают по самую маковку — переходят к доказательной части, то есть к экскурсии. Показать, по понятным причинам, могут не всё, но Андрею, пожалуй, даже нравится их серьёзное отношение к конфиденциальности — Миха, всё-таки фигура известная, и чем тише будет вокруг, тем лучше.       В коридорах тихо и светло, в комнатах отдыха мурлычет радио, а в процедурных сплошь улыбчивый персонал. Даже пустая палата, в которую дотошному Андрею удаётся сунуть нос, оказывается одноместной и со всеми удобствами.       В «дурках» Андрей никогда не был — тот раз, когда они припёрлись всей толпой Мишу встречать — не в счёт — но знает о том, что там было по рассказам Михи. От одних его слов только холодок по хребту полз, а то, что сам Миха переживал было чем-то невообразимым даже для фантазии Андрея, так что сейчас, незаметно для Романа касаясь ладонью Михиной спины между лопаток, Андрей просто надеется, что разница для него будет достаточно ощутимой.       Заканчивают на положительной ноте, подписывают договор и переводят первый взнос за лечение. Андрей, не задумываясь, подписывает себя экстренным контактом и жмёт Роману руку.       Мишу за такие подвиги хочется хорошенько засосать, никогда бы не подумал, что его будет так возбуждать хмурящийся Миша, ставящий свою подпись в графе пациента.       Теперь с подводной лодки никуда не деться. У Миши времени — до пятницы, всего ничего, на вещи собрать и с последними делами разобраться. У Андрея столько же на утряску всех своих проблем. Дальше, чуть позже чем у Миши, внезапный тур и много-много работы.       Несмотря на то, что совсем от тревог избавиться не выходит, это не мешает ему, выдержав непривычно тихую дорогу обратно, уже в машине, игнорируя все прошлые напоминания себе о том, что беспечными быть нельзя, тянет Мишу за вырез майки к себе и целует голодно и нетерпеливо.       — Пиздец ты горячий, — фыркает он Мише в губы, стоит только отстраниться и словить шальной, поплывший ответный взгляд.       А уже потом, продышавшись от густого напряжения, трогаются в сторону репточки.