В наших сердцах

Перепалка на репточке заканчивается потерей бойца и размазанной по лицу кровью. То ли нос разбил, то ли опять давление шарашит — хуй его знает. Да и не важно. Миша резко дёргает плечом, стряхивая с себя руку Поручика, и сильнее трёт под носом. От злости внутри всё кипит и хочется срочно разъебать ещё что-нибудь. Горшок себе в удовольствии не отказывает, пинает и без того уставший табурет что есть силы, матерится неразборчиво. — Так, блять… Мих… Мужики! Всё, баста! Голос Яши звенит в ушах, хотя не сказать что тот умел брать высокие ноты. Рассвирепевший Миша в одну рожу перевернул диван (откуда только силы взялись) и буквально рухнул на него. И непонятно от чего больше бесится: то ли от собственной тупости, то ли потому что выходит и Андрюху подставил, а может и потому что всё по пизде пошло. Пор пихает ему в руки бутылку минералки, что вообще-то очень опасно. Как будто тот не в курсе, что в таком состоянии Горшок её и в добродетеля запустить может. К счастью этого не происходит. Миша шумно фырчит, широко раздувая ноздри, и вместо питья буквально обливается водой. Он пытается хоть немного смыть кровь и раздражение. Как ни крути, а свалить сейчас в туман и хорошенько нажраться не выйдет. Нужно закончить этот разговор и решить что-то. Хотя бы потому бросать пацанов и свои песни на произвол судьбы не хочется. Да и Андрюха там… Не зря же всю эту кашу заварили. Миха тяжело вздыхает и всё же делает глоток. — В общем… С Рене или без, ё-маё, а работать надо. Пока я буду там… Ну… Лечиться, понимаешь? — он смотрит на Яшу, который так и остался стоять у двери, и сейчас согласно кивает пару раз. — У вас есть чё поиграть, попеть там… Где-то Лёшка, ё-маё, подхватит, где-то вон Андрюха… В театре, в конце концов, вы нужны! Может, сами чего поищите, да? Вы только съебаться не думайте, мужики! Я вернусь и как попрет всё, ё-маё! И туры будут, и альбом, и вся хуйня! — Да куда мы, Мих. Ты извини за шутку… — Поручик забирает у него мятую бутылку. И хотя извиняется, сам думает, что может Миша и не вернётся из больницы или вообще так и не дойдет до неё. Паршиво так думать, но в который раз заходит разговор про больницу. И хоть бы толк какой был… На счёт Ренегата ничего с Мишей не обсуждают. Только спрашивают про больничку всякое — адрес, надолго ли, не страшно ли. Потом дружно закуривают и разговор перетекает в русло «а дальше как?». От него Миха быстро устаёт. На уме только «как там Андрюха?» и не взболтнет ли Ренегат кому лишнего. — Я это… Поеду. Устал я. Собираться надо, ё-маё. Порешаем ещё вопросики. Бывайте! — Горшок резко поднимается на ноги, бегло жмёт всем руки и едва не выбегает на улицу. Пор провожает его взглядом. — Чего Сашка так озверел? В ответ Яков только пожимает плечами. Он бы предположил, что тот мягко говоря рассчитывал на место нового или хотя бы временного фронтмена, но это же глупость какая-то. — Остынет и вернётся. Тогда сами спросим. Наверное с новостей охренел, вот и взбрыкнул. На улице как на зло отличная погода. На небе ни облачка, а так хочется подставить башку и лицо дождю, чтобы слегка остудить мозг. Миша поднимает ворот плаща и прячется в нем от чужих глаз, зарываясь глубже в собственные мысли и паршивые ощущения. Надо ж было так всё обосрать! Он привычно цепляется взглядом за каждую соблазнительную вывеску супермаркета. Сейчас бы нажраться и забыться хотя бы ненадолго. А с завтрашнего дня всё, новая жизнь! Но ведь обещал Андрюхе… Телефон в кармане напоминает о себе мерзким пиликаньем. Вроде никогда звук не включал… Вот и Андро объявился. Как-то подозрительно коротко и сухо звучит это сообщение. От него колит в груди и немного мутит. Горшок выходит к дороге и голосует. Он садится в первую же машину и почти на автомате называет адрес. Едет молча. В голове он прокручивает варианты разговора Андрея с Агатой. Почему-то это теперь волнует его куда больше, чем произошедшее на точке. На месте Миха не глядя сует водителю смятый косарь и направляется к магазину. Он уносит с собой домой бутылку коньяка и пару помидорок (как будто в холодильнике пусто). Перед возвращением Андрея надо себя в порядок привести. Хотя бы рожу умыть от крови и футболку поменять. С первым Миша справляется без проблем, а вот про футболку забывает. Просто бросает её в грязное и теперь слоняется полуголый из угла в угол, с сигаретой в зубах и бутылкой в руке. «Щас можно» или лучше «да похуй»? Может быть «нам обоим надо»? Дожил, блять! Ищет повод как бы так оправдаться за алкашку. Но как только в замке брякают ключи, Мишка замирает. Он видит совершенно разбитого Андрея с сумкой в руках и как-то бездумно выдаёт простое «выпьем». — Выпьем, — тихим эхом вторит ему Андрей. Сумку он бросает там же, в прихожей. Не до неё сейчас, будет ещё время разобрать всё по полочкам. Сейчас их место на кухне, где на столе между пепельницей-консервой уже примостились две стопки. Андрей ставит свою бутылку, на автомате суёт нос в холодильник: помидоры и вскрытая пачка сосисок отправляются на закусь. Натюрморт на столе напоминает о былых временах, когда алкоголь был их верным спутником по жизни. Хорошее настроение? Можно и бухнуть! Плохое? Ну это точно надо запить! Простецкая закуска только усиливает это ощущение ностальгии, но Миха этих чувств, кажется, не разделяет, потому что Андрей ловит удивленный Михин взгляд, которым тот таращится то на него, то на его бутылку водки, и в защитном жесте жмёт плечами. В машине Андрей ещё как-то держался. В голове был бардак, шумело на все лады так, что хотелось заткнуть уши и не слышать, хотелось в улиточный домик, в кокон, обратно в детство, куда угодно, только чтобы так горько и плохо не было. Какое-то время он просто сидел, тупо уставившись на приборную панель, неловко обхватив себя руками — почти баюкал. От Мишки ответа не пришло: может был ещё на репточке, может опять закинул куда-нибудь телефон и ничего не слышал. При любом из вариантов дорога у него была одна, и только прогнав эту мысль через весь свето-шумовой ад в своей голове, Андрей завел машину. Как добрался до другого конца города — не помнил. Трезвый, вроде, был, а руки дрожали так, что в пору было вписываться в тусовку алкашей, отмечающих маленькую-пятницу-среду под Мишиными окнами. Кстати об этом. В магазин он зашел просто, чтобы потянуть время. Появление на пороге Мишиной квартиры ему тогда показалось чем-то знаковым, будто недостаточно ему сегодня было событий, круто изменивших мир на «до» и «после», и хотелось к этому как-то подготовиться, а на деле — просто потянуть время, потому что Михе наверняка придётся всё объяснить, а Андрей к этому не был готов совсем, на второй круг сил не наберётся точно, ему бы этот пережить. Был бы в здравом уме, сказал бы себе, что для полного комплекта не хватало ещё и трезвой памяти, но сегодняшний день хотелось забыть. А для этого было одно верное средство. Бутылка водки начала жечь карман сразу за кассами. Андрей даже остановился в нерешительности у мусорки, вяло рассуждая про себя: что же он творит? Там же Мишка, которому совсем-совсем нельзя, а надираться в одного — ещё большее свинство. Но бутылка всё-таки осталась в кармане кожанки, а надежды на то, что Михи к его приходу дома не будет, себя не оправдали. Поэтому приходится делиться. Несколько секунд они смотрят друг на друга, отчего-то медля начать, Андрей успевает отметить, что Миша тоже выглядит так себе: бледный и нервный, не такой, каким он его провожал на репточку. Значит у него тоже что-то случилось. — Тебе нельзя, — бесцветно и тихо, не очень-то пытаясь казаться убедительным, Андрей щёлкает ногтём по второй рюмке. Миха на его слова только носом шмыгает и ему рюмку полную протягивает. Андрей тянется с жадностью, и с удивлением обнаруживает там не свою водку — коньяк. Ну, решает, значит — потом водку. Первую пьют молча. Андрей передёргивает плечами от ощущения обжегшего горла спирта. — Чё случилось, — хрипит на опережение, чтобы Миха ему тот же вопрос первым не задал, — выкладывай. Миха наконец прикуривает. Не с первого раза — нервный тремор заставляет огонёк плясать где-то в стороне от сигареты. Второй раз они опрокидывают свои рюмки абсолютно синхронно. Как всегда, не сговариваясь, просто чувствуют. Миша на крепость никак не реагирует, уже слишком привык. Разве что послевкусие у этого коньяка оказывается какое-то мерзкое. Поэтому приходится срочно заедать сосиской. Он старается не смотреть на Андрея, надеется, что тот позабудет про вопрос, но это не помогает. — Мих, — зовет Андрей настойчиво и серьезно, — че случилось, выкладывай. Горшок затягивается посильнее и снова наполняет стопки. Ему хочется послать Андрюху куда подальше, надавить, уверяя что всё под контролем. Но это ведь ни-ху-я не так. На третий раз дряное послевкусие коньяка Миша перебивает сигаретой. Скурил её всего за пару затяжек. Он долго мучает бычок в пепельнице, сминая тот между пальцев. — Да ебана… Проебался я, понимаешь, Дюх?! — наконец выдает он, поднимая взгляд. Алкоголь не придает смелости, он вообще не ощущается. И Миха об этом очень жалеет. Он нервно дрыгает коленкой и закуривает снова. Миха очень редко признаётся, что где-то ошибся. Было бы сейчас до шуток, пошел бы к окну, разглядывать, не собирается ли в тучках летний неожиданный снежок. Но Андрей остаётся на месте и тупо смотрит, как Миха накатывает одну рюмку за одной. Вторая, третья, приходится догонять и пить следом. Потому что по одному Михиному виду можно понять, что раз так нервничает и себя изводит, значит не просто ошибся, а действительно проебался по-крупному и иметь с этим дело на трезвую Андрей не готов. Не сейчас так уж точно. А Миха всё мнется, ходит вокруг да около, и сам того не понимая, делает только хуже. Андрей заражается его нервозностью, сам по-заячьи начинает трясти коленом. Невольно, на всякий случай, он заглядывает Мише в глаза. Зрачки нормальные, вроде, значит не так проебался, по-другому. Уже неплохо, Андрея чуть отпускает. — С парнями договорился, нормально там всё. Со всеми, кроме Рене, ё-маё! Надо было ему, блять, нос сунуть, понимаешь?! Сначала Мишу хочется притормозить, выспросить, куда же всё-таки Саша сунул нос, а потом до Андрея доходит. Нервным ужасом лижет колени и пальцы, Андрей весь незаметно для себя подбирается, а в голове набатом: «спалились-спалились-спалились». Наверное, сейчас в голове должен быть рой мыслей, но Андрей безэмоционально утыкается взглядом в пятно на клеёнке стола и тянется за наполненной рюмкой. Миха подаётся вперёд и наливает ещё. И вот теперь, после четвертой рюмки, коньяк вступает в игру. Голову едва заметно ведёт, лёгкий расфокус зрения легко выдаёт Горшка. — Спалились мы, — произносит он уже очевидное и снова шмыгает носом, отводя взгляд, — Я. Я нас спалил, Андрюх, понимаешь?! Видел он всё! И промолчать не смог, ё-маё! Сказать это вроде было не сложно, но сердце сразу заходится в бешеном ритме и в горле пересыхает. Миха опирается локтем на стол и трет переносицу. Коньяк совсем дряной, отстраненно думает Андрей. Ни о чём больше сейчас не думается. — Подставил я нас, Дюх. Пацаны не поняли нихрена, но я ж знаю, что Сашка в курсе, понимаешь?! И чё делать теперь?! Миха, в привычной себе манере, решает добить. Будь Андрей в другом расположении духа, подумал бы, что этот вопрос «что делать?» риторический, брошенный в воздух от бессилия. Но сейчас, сгорбившийся под грузом своих проблем, он ударяет наотмашь. Андрей медленно поднимает на Миху глаза. Сам же признался, что его вина. Так почему решать ещё и эту проблему нужно именно Андрею? — А я знаю по-твоему? — тихо, напряженно цедит он, — откуда мне знать, что с Лосем делать, он твой музыкант, не мой. Хочется грохнуть кулаком по столу, но вместо этого Андрей только сжимает его так, что впивается ногтями в ладонь, и тянется за бутылкой, чтобы налить ещё. Сейчас даже сил уговаривать себя думать рационально нет. Андрей их отношений с Михой не стесняется, они такие, какими должны быть. Но и в облаках он не витает, знает, в какой стране живут. Андрей утыкается лицом в ладони и трёт его, старается дышать. Для одного обычного дня как-то слишком дохуя проблем вырисовывается. — Не только Саша теперь знает, Агата тоже. Но она болтать не будет. А твой Рене? Яд сочится с пасти, и Андрей, обычно мирный, сам себе поражается со стороны, пока в секунду затишья опрокидывает в себя ещё одну рюмку. Алкоголь не тушит злость, только масла в огонь подливает, ни тормозов, ни берегов, Андрей слишком устал. Он утаскивает у Михи пачку и закуривает такими же дрожащими руками. Наверное, сейчас лучше и вовсе молчать, чтобы не сделать все ещё хуже. Миша тоже вспыхивает как спичка: корчит рожу, вскакивает даже с табуретки и грохает руками о стол. Такие финты не очень-то на Андрея действуют, он только глаза на Мишу поднимает и отсчитывает про себя — три, два… — Я же признался уже, блять, что сам долбоеб! Чего тебе ещё надо? Мне на колени упасть, ё-мое? Всё уже случилось, теперь надо решать что-то, а не вот это вот всё. — Решай, — тихо, дрожащим от напряжения голосом цедит Андрей. Михино лицо искажается так, что Андрей чувствует, как холодок по хребту протягивает. Не инсульт ли? — Вместе надо. Мы же, блять, обещались друг другу, что вместе и безо всякой хуйни, помнишь, да? — Это, Мих, не вместе. Это ты так решил, что, если все проблемы мне вывалить, это значит, что вместе решаем. У нас так было уже, помнишь? Когда «бунт» делали, да и потом. С тебя проблема, с меня решение. А по итогу получается, что вместе. Здорово как, правда? А главное, если решение — хуйня, по-твоему, то и с тебя взятки гладки. Андрей сам не замечает, как начав говорить всё так же тихо, в конце он и вовсе срывается на крик. Он вслед за Михой подрывается, подается вперед, чтобы с Михой лоб в лоб, чтобы как в молодости свою точку зрения отстоять. Миха поджимает губы, белеет весь, у него начинает дрожать челюсть. Андрей слабость чувствует, как озверевший бродячий пёс, и жалеть Миху не собирается хотя бы потому, что Миха сам его никогда не жалел. — Твои всегда проблемы решаем, твои! Как по толчкам в ДК тебя искать, как на интервью тебя убитого прикрывать — всегда твои проблемы нашими становились, моими, блять! — А я просил? Просил помогать то мне, объясни! Хоть раз! — Миха уже не орет, Миха рычит, хватает Андрея за грудки и трясет, словно тряпичную куклу. Андрея мутит от выпитого, от сказанного и сделанного. Ответить на Михин выпад ему нечем. Действительно ведь, не просил. И это только больше злит. — Сука ты, Мих, неблагодарная, — горечь слов на губах оседает. Андрей дергается назад, чтобы из захвата выбраться, оступается неловко и едва не падает. Только Михина цепкая хватка на ногах не удерживает. — Я сегодня ради тебя то сделал, что никогда бы и ни для кого бы не смог, а тебе ещё какого-то хуя от меня надо. Заебало. Всё, дальше давай сам, как хочешь. Ему наконец удается стряхнуть с себя Миху. Андрей разворачивается на пятках, и, забыв дышать, в несколько шагов пересекает маленькую кухонку и коридор, игнорирует Миху, который его по имени зовет, и хлопает входной дверью. Запала хватает на одном дыхании дойти до машины. Уже около нее, роясь по карманам в поисках ключей, Андрей соображает две занимательные мысли. Мысль первая — он пьян и никуда не поедет. Мысль вторая — ехать ему некуда. Сжимая челюсть до зубного скрежета, Андрей садится в машину. Хочется выть, хочется выбить дурь из Михи или хотя бы чего-то неодушевленного так, чтобы кулаки заболели, чтобы физическая боль перекрыла всю ту гадость, что собралась на душе. Был бы трезв, поехал бы кататься по городу, успокаивая нервы. Сейчас всё, что ему остается — сидеть в незаведенной машине, нервно трясти коленкой и сжимать руль. Врач, который прописал ему колёса, забытые где-то в недрах уже не принадлежащей ему квартиры, говорил, что вместо курения можно использовать всякие дыхательные практики. Всё то же самое, только без вреда смол и никотина. Глубокий медленный вдох, такой же медленный выдох. Сигарет у него с собой нет, магазин уже закрыт, так что приходится дышать вот так, в холостую. Сначала не помогает: руки все так же трясутся, раздражение бурлит где-то в грудине. Но деть себя больше некуда, заняться нечем, а возвращаться в Михину квартиру, признавая своё поражение, Андрей не собирается. Он не знает, сколько времени проходит за натуженным сопением, но постепенно он начинает замечать, как перестает дергать коленом, как гудение в висках затихает. Он откидывается в кресле, отпускает, наконец, злосчастный руль и с усилием трет ладонями лицо. Он не чувствует вины за то, что сказал и сделал, Андрей себя не меньше Михи любит, и терпеть такие выкрутасы в надежде, что когда-нибудь Миха прозреет и станет лучшей версией себя, он не собирается — плавали уже, знаем, что не станет. Но всё-таки чувство тревоги, расцветшее на месте бурлящей злости, не отпускает. Миха там один, разбереженный, с двумя бутылками — помрет ведь, не дойдя до клиники. Андрей чувствует, что снова начинает заводиться. Почему-то снова думает о Михе и за Миху, будто он дите неразумное, а не взрослый мужик, разменявший третий десяток. Вариантов у Андрея в принципе немного. Можно откинуть кресло и улечься спать в машине, можно принять поражение и вернуться в квартиру. Андрей ныряет ладонью под сидение, откидывает спинку кресла как можно больше назад и долго возится, стараясь найти удобное положение, закрывает глаза и сам не замечает, как быстро проваливается в дрёму. Спит, правда, не долго. Подскакивает так, что лбом ударяется об обитый тканью потолок, загнанно дышит, пытаясь унять бьющееся где-то в глотке сердце. А потом, больше немедля, вылезает из машины и в предрассветных сумерках торопится к Михиному дому. Видение остекленевших Михиных глаз и обескровленных, приоткрытых губ будет еще долго отзываться леденящим покалыванием в конечностях. Он взлетает по лестнице, нервно мечется у лифта, который не торопится приезжать, а потом и внутри, потому что он не торопится ехать. Из душной кабины Андрей не выходит — выпрыгивает. Дергает ручку двери и чертыхается — закрылся, сука, тоже ведь наверняка из принципа. Андрей звонит в звонок. Прислушивается к тому, что происходит за дверью — тишина. Андрей пытается игнорировать нахлынувшую панику. Наверняка же просто бесится, вот и не хочет открывать. Он дергает ручку ещё раз, кричит: — Миха, открой, блять! Но никакого копошения за дверью не слышит. Андрей думает, что если Миха решил включить упёртого барана, то он, как попадет в квартиру, въебет ему так, что все Там-Тамовские драки юности покажутся детской забавой. Андрей настойчиво вдавливает кнопку звонка ещё пару раз, рычит, почти вжимаясь лбом в дверь: — Я вызову скорою и ментов, если ты сейчас не откроешь, слышишь? И когда ответа не следует даже на эту угрозу, лезет в карман за телефоном непослушными пальцами. Тогда-то и натыкается на ключи. Обзывать себя долбоебом некогда, Андрей отпирает дверь и задерживает дыхание, когда толкает её. Только бы с Михой всё было хорошо, пусть он будет последним мудаком, но будет жив, только бы… На отчего-то влажном полу в прихожей лежит Миха, свернувшийся калачиком и обнимающий тряпку. Когда первая волна паники проходит, и Андрей на негнущихся ногах падает рядом, пытаясь дрожащими пальцами нащупать пульс, приходит и осознание — с Михой все хорошо. Уснул, как в старые добрые, там, куда дополз, дышит ровно, даже губами во сне причмокивает. Андрей не знает, чего хочет больше — пнуть его куда-нибудь под мягкое место или расцеловать сухой, расслабленный лоб. В итоге не делает ни того, ни другого. Встает на все ещё непослушные ноги и идет осматривать квартиру: откуда-то слышен звук льющейся воды. Источник Андрей находит быстро. В маленькой ванной шумит ручей, потёк, вот смех, фаянсовый друг. Андрей в него заглядывает с опаской и отвращением, и замирает, растерянно пялясь на несмывшийся целлофановый зип-лок со знакомым порошком и кончик шприца, торчавший из сливного отверстия. Чувства потом. Сейчас — перекрыть воду, достать пакет и высыпать обратно его содержимое. Со всем остальным разбираться будут потом. Андрей не дурак — жест понял, потому что Миху знает, как облупленного. И простить дурака хочется прямо сейчас, и растолкать, чтобы в кровать позвать, но Андрей тоже упрямый — из-за одного жеста забывать вот так годами тянущееся не собирается. Михаил Юрьевич может и на полу поспать, не развалится. А завтра они поговорят. И всё-таки, одна из простынь, которой Андрей ещё недавно завешивал окно в Мишиной спальне, оказывается у Михи на плечах. Андрей накрывает его, кутает, потому что по полу здесь гуляют нешуточные сквозняки, отбирает мокрую тряпку из рук и кидает её в ванной, а сам с чувством выполненного долга идет спать на матрас. Завтра Миху ждут в клинике, а Андрею предстоит остаться одному.