Спаси нас

На три дня я попадаю в настоящий ад. Еву одолевают боли, она бьется в истерике, мечется по кровати и что-то бормочет на своем птичьем. На любую попытку успокоить ее или погладить реагирует новой волной плача. Из-за слез боли усиливаются. Еще она плохо ест. Любую еду выплевывает, но требует кушать. Я схожу с ума. Клянусь. Я на грани. Если бы не Никита, давно бы уже истерила рядом с ребенком. Но он стойко выдерживает любые капризы, каждую ночь сидит возле кроватки и бесперебойно шепчет что-то ласковое и понимающее. Это вряд ли имеет свои плоды, потому что Ева наотрез отказывается успокаиваться, но мне становится легче от мысли, что я не одна. На четвертый день мы спим по очереди всего по два часа, потому что оба уже валимся с ног. На пятый Никитин телефон атакуют звонки с работы, но он посылает всех к черту, не объясняя причины. На шестой мы сидим в абсолютной тишине в гостиной в четыре часа утра, потому что Ева, наконец, успокоилась и уснула. И если бы не тиканье часов, я бы предположила, что оглохла. Никита устало разминает затекшую шею, а я широко зеваю, с трудом удерживая взгляд на выключенном телевизоре. — Ложись спать, Gatita, я подежурю. — шепчет Никита на всякий случай. — Сейчас твоя очередь отдыхать. — напоминаю я, но снова зеваю. — Я не хочу, чего не скажешь о тебе. — Не люблю нарушать правила… — язык еле двигается, а веки становятся все тяжелее. — Будем считать, что я уступаю. Хочу возразить еще, но глаза закрываются, а голова находит соблазнительное место на спинке дивана, подозрительно удобное. Даю себе возможность собраться с мыслями, но… Засыпаю.

***

Мои мышцы затекли и неприятно ноют. Я пытаюсь подняться, но не нахожу в себе сил и продолжаю лежать на… чем-то теплом, но твердом, размеренно вздымающемся вверх. Открываю глаза и смотрю вперед. Комната залита ярким светом. Телевизор выключен. На экране вижу отражение себя и… Никиты, мирно спящего подо мной. Подо мной? О, Боже! Дергаюсь, но мужчина крепче сжимает меня в объятиях, недовольно буркнув что-то неразборчивое сквозь сон. Я не хочу его будить, как и избавляться от желанных рук на своем теле, но голову простреливает мысль о красивой блондинке, которая, вероятно, не находит себе места уже который день от того, что ее любимый почти на неделю выпал из романтических игр, посвятив себя дочери. Интересно, он рассказал ей, что мы с Евой временно живем в его квартире? Если да, как она отреагировала на это? Я была бы вне себя, узнай, что мой парень живет с бывшей под одной крышей. И даже наличие ребенка не смягчило бы обстоятельства. Когда теплая мужская рука опускается на мою ягодицу, настойчиво сжимая ее, я резко замираю и даже задерживаю дыхание. Горячая волна разливается по всему телу, а кожу облепляют мелкие мурашки. Это неправильно — возбуждаться от рук чужого мужчины, но я бы сейчас отдала многое, лишь бы он сделал так еще раз. И Никита, словно услышав мою невысказанную просьбу, снова сжимает ягодицу в своей широкой теплой ладони. С губ срывается неровный выдох, и я тут же себя за это костерю. Не хватало еще, чтобы Никита проснулся и понял, что я тоже не сплю… — Я знаю, что ты не спишь… — хрипит он у меня над ухом. Я сжимаюсь всем телом. Господи, ну какая дура, чтобы высказывать свои мысли вслух! — Тогда какого хрена ты меня лапаешь? — Прости, ничего не могу с собой поделать, когда ты в такой критической близости. — не могу разобрать, говорит он серьезно или издевается, но поднять головы не спешу, в целом, как и слезть с него. — Это не объяснение взрослого мужчины. — вставляю я. — Согласен. — расстроенно вздыхают подо мной. — Но когда дело доходит до тебя, я перестаю отдавать отчет своим действиям. И это не кокетство, Gatita. Быть может, если бы наша дочь не вымотала нас так за эти дни и не спала бы в соседней комнате, мои руки снова оказались бы в твоих трусиках. Я едва не задохнулась задохнулась, но не от гнева, а от вспыхнувшего, как спичка, вожделения. Этот подлец сводил меня с ума своими грязными разговорчиками. — Звучит слишком самонадеянно, не находишь? — голос подводит меня и не звучит твердо. — Я знаю, что ты тоже едва держишь себя в руках, Gatita. — шепчет он. — Не искушай судьбу. — Ты мне угрожаешь? — я поднимаюсь на локтях, набираясь смелости заглянуть в глаза этому змею-искусителю, но то, что я в них вижу, выбивает весь воздух из легких. Взгляд, полный желания. Горящий взгляд. Испепеляющий. — Да. — выдыхает он прямо в губы. — И если прямо сейчас мы не сменим позиции, я поцелую тебя, Gatita. Хочешь ты того или нет. Потому что я очень хочу. Вместо того, чтобы прислушаться к здравому смыслу и оставить все, как есть, я первая нарушаю моральный кодекс и целую его губы в несмелом, но жарком поцелуе. Никита издает гортанный звук и прижимает к себе за затылок, терзая мои губы в несдержанном, искушенном и наполненным голодом поцелуе. Бабочки внутри меня воспаряют вверх и затягивают в тугой узел желание, отключающее тумблер здравомыслия. Я забываю обо всем, когда длинные пальцы пробираются под пижамную рубашку и касаются груди. Никита сдавленно стонет и отрывается от меня. Я испуганно гляжу на него сверху. — Почему на тебе нет белья? — шипит он как-то недовольно, но ладонь с груди не убирает. — Потому что мы дома? — в том же тоне отвечаю я. — Все это время ты спала голая? — темные густые брови забавно изгибаются дугой. — Я все еще в пижаме, Киоссе. — Никита подминает меня под себя и размещается сверху. — Это не надолго. — я готова себя ударить, потому что его слова меня обнадеживают и снова толкают к пропасти. Теплые руки проворно забираются под рубашку и находят грудь. Ахаю от прикосновений, теряя последнее самообладание. Никита смотрит сверху завороженно, с приоткрытым ртом. Я хочу его поцеловать, но он не склоняется ко мне, а только смотрит. Мне становится неловко, и я смущенно отвожу взгляд. — Все как в той подсобке кинотеатра, помнишь? — шепчет он над самым ухом, и я непроизвольно закатываю глаза от удовольствия. Никита удобнее устраивается между ног, и я ощущаю, насколько он тверд. Он делает плавное движение бедрами, и у меня перехватывает дыхание. Да, все как в той подсобке. — Ты была такой тихой, но такой несдержанной. — еще один толчок, доставляющий удовольствие. — Я так хотел тебя… — толчок. — Ты отказывался от секса, потому что я была девственницей. — припоминаю я, за что получаю два сильных толчка и тихо вздыхаю от желания снять одежду и почувствовать его твердость внутри. — Ты хотела бы ее лишиться среди ведер и швабр? Никита тихо смеется, и его смех щекочет шею. Новый толчок доставляет удовольствие. Я чувствую трение между нами и вспоминаю, каким осторожным в тот день он был. — Я была так влюблена, что даже не заметила бы их. Ох! — он ускорился. — А после этого ты динамил меня еще целый месяц! — Мне никогда не приходилось лишать кого-то девственности. Мужчина переплел наши пальцы и поднял мои руки над головой. Мы смотрели в глаза и дышали в губы друг другу. Это было куда интимнее секса. Но мое тело жаждало разрядки, прикосновений и даже грубых приставаний. И когда Никита замер, я сама толкнулась бедрами навстречу. Он рвано выдохнул и прикрыл глаза. — Ты очень настойчива, Gatita. Я пытаюсь быть джентльменом и засунуть свои желания в задницу. — О, у меня есть более подходящее место для твоих желаний. Тебе понра… — договорить мне не дают настойчивые губы, обрушившиеся на мои в жадном требовательном поцелуе. Хватка на руках усилилась, а толчки и трение стали беспорядочными и жесткими. Никита несдержанно заерзал на мне, подхватив ногу под коленом, чтобы позволить мне почувствовать его гораздо лучше. Я старалась не издавать звуков, потому что за дверью спал ребенок, но несколько раз из меня вырвалась парочка сдавленных всхлипов. Что ты, черт возьми, себе позволяешь? У него есть девушка! Он не твой мужчина! Он разбил твое гребаное сердце и с радостью сделает это снова, если прямо сейчас ты не попросишь его остановиться! Но я не прошу его остановиться. Никита делает это сам. Он застывает на мне и не дышит. И я уже начинаю подозревать: а не читает ли он мои мысли? Но вдруг понимаю, что могла снова произнести их вслух. — Дерьмо! — шипит он и отстраняется. — Мы снова делаем это… Нет! — он качает головой и садится на край дивана, устремляя взгляд в потолок. Грудь сдавливает от обиды, стыда и гнева на саму себя. Быть нелюбимой не так унизительно, как быть отвергнутой, хоть я и чувствовала, как сильно Никита желал меня сейчас. Да что там, я видела. Его ширинка все еще бугрилась. Он хотел этого не меньше моего, но в отличие от меня у мужчины, видимо, была совесть. Вздохнув, я обнимаю себя за плечи и закрываю глаза, чтобы не разреветься. Теперь, когда мой разум не затуманен похотливыми мыслями, реальность обрушивается пятитонным грузом и давит, давит, давит! Лиза. Лиза. Лиза. Лиза. Бегущая строка в голове. — Это так странно… — Никита переходит на шепот, но головы не поднимает. — Что? — Притяжение между нами. Впервые в жизни с трудом беру контроль над собой. Его слова ранят. Не могу понять, что именно задевает, но с трудом сглатываю и ерзаю от неловкости на другом конце дивана, стыдливо подобрав под себя ноги. — Думаю, что все же нам просто необходимо об этом поговорить. — его тон серьезен, и это сбивает с толку. Я не хочу слушать, какое место занимаю в его жизни и как ему чертовски жаль. Как и не хочу слышать просьбу не рассказывать все Лизе на тот случай, если она все же решит проверить своего любовника. Я, конечно, не скажу, но не надо меня об этом просить. Не надо кромсать мое сердце. Не надо… — Не разделяю твоего энтузиазма. Нам нечего сказать друг другу. Никита прочищает горло и тоже ерзает. Кажется, ему тоже совершенно некомфортно сидеть со мной рядом после случившегося. — Если тебе нечего сказать, мне есть. — Я не хочу это обсуждать! — мой голос звучит резко и непривычно грубо, я чувствую, как вспыхивают щеки. — Ясно? Мы, наконец, смотрим друг на друга. Я вижу, как в карих омутах разгорается пожар из гнева, задетого самолюбия и чего-то еще, совершенно непонятного. Быть может, это невысказанные просьбы о молчании или сожаление, или раскаяние. Я не знаю, потому что не хочу разбираться в этом дерьме. — Вряд ли ты подготовил что-то интересное. — выпаливаю в качестве защиты и крепче сжимаю руки на плечах. — Тебе не кажется это перебором? — глаза брюнета сужаются, и теперь я вижу только злость. — Мне? Перебором? — мои пальцы дрожат от волнения и разрывающей сердце обиды. — Господи, у тебя что, биполярное расстройство в активной фазе? Я просто хочу поговорить с тобой о нас… Из спальни доносится шорох и слабый Евин всхлип. Разговор окончен. Я выдыхаю, но совсем не чувствую облечения.

***

После нашей ссоры Никита срывается и куда-то уходит. Хотя, ясно, куда. Мы с Евой проводим спокойный вечер вместе. Сегодня она не капризничает и ведет себя почти как обычно, хоть ей и не просто лежать преспокойно в кровати, а не скакать на ней заведенным мячиком. Я читаю ей сказку, глажу по голове и замечаю, как ссадина покрылась твердой коркой. Скоро заживет совсем. Ева хочет мороженого, и я не смею отказывать. Хорошо, что морозилка Никиты ломится от всяких лакомств «на всякий случай». Достаю клубничное, раскладываю по тарелочкам, а Евкино слегка подогреваю в микроволновке. Не стоит искушать судьбу. Больного горла еще не хватало в придачу. По третьему кругу читаю дочке «Красавицу и чудовище», заметно сокращая рассказ. Она задает несколько вопросов, жалуется на тошноту, и я обнимаю ее маленькое тельце. Обещаю, что скоро все пройдет, и Ева соглашается. Спрашивает про дедушку с бабушкой, говорит, что хочет в гости. Еще интересуется, где Никита. Отвечаю, что на работе, и ее этот ответ более, чем устраивает. Когда на часах высвечивается четыре ноля, малышка сладко сопит, а я выхожу за дверь. Голова идет кругом от мыслей. Я ругаю себя, потому что отчаянно прокручиваю в голове картинки, где Никита «заглаживает» вину перед красавицей ассистенткой, ссыплет комплиментами и громкими обещаниями. Все, как он умеет. Моя грудь сжимается от боли. Но не нахожу в себе сил остановиться и перестать думать, как их влажные тела скользят по прохладным простыням в ее спальне. Завариваю чай. Ставлю кружку перед собой. Молча гипнотизирую стену. Не замечаю посторонних звуков, но вздрагиваю, когда плеча касается чья-то ладонь. Поднимаю голову и натыкаюсь на усталый взгляд карих глаз. — Я думал, ты уже спишь. Уснешь тут, как же… Мужчина проделывает те же манипуляции, что и я пару минут назад, и садится напротив с дымящимся напитком. Мы смотрим друг на друга так долго, что становится даже неловко. Я замечаю каждую морщинку, темные круги и усталый взгляд. Но вместе с тем мужчина слабо улыбается. Я раздраженно фыркаю, на что он тихо смеется. — Что? — Ничего. — мотает головой. — Просто раньше ты казалась мне божьим одуванчиком и, не буду скрывать, это немного утомляло. Но сейчас я бы отдал многое, лишь бы ты перестала быть такой колючей. — его правда, как ушат холодной воды. Вот, значит, как? — Не стоит меня винить за желание произвести впечатление на парня, который мне сильно нравился. И который не был достоин даже взмаха ресниц! Но этого я вслух не произношу. — Ты притворялась. — в его тоне нет и намека на удивление, словно он уже столько раз думал об этом. — Почему? — Впечатление… — я размахиваю руками, как будто он умалишенный, но вообще-то так и было, потому что Никита прослушал предыдущую шпильку. — И как долго ты планировала притворяться? Вопрос застает врасплох. Вообще-то я не планировала играть роли, просто в некоторых моментах не договаривала или искажала факты, или вела себя сдержанно. Я просто хотела быть привлекательной. Не стоит меня за это осуждать. — Я не была фальшивкой! — ощетиниваюсь я, потому что лучшая защита нападение. — Я так и не сказал… — Никита медленно отпивает чай и прищуривает глаза, как будто пытается что-то во мне разглядеть. — Но ты так много умолчала фактов о себе и всегда была слишком покладистой. Это даже иногда бесило. — О, да? Было бы лучше, если бы я сразу показала зубки? — Это сразило бы меня наповал. — тихо смеется он. — Взрывоопасная кошечка. А, Gatita? И девять жизней здесь оказались не при чем. — К чему этот разговор? Оставляю попытки разглядеть что-то на его лице и полагаюсь на честность. Кажется, сегодня она льется из мужчины, как из рога изобилия. Я сорвала джек-пот? Или у них с Лизой произошел разлад, что теперь ему снесло крышу на почве вранья? — Просто если бы ты раньше позволила узнать себя такую, быть может, все сложилось бы иначе? — Ты… ты винишь меня? — бомба активирована и готова взорваться прямо сейчас. — Я спрашиваю об этом исключительно себя. И все никак не могу прийти к ответу. — Чего ты хочешь? — мужчина насмешливо отпивает из кружки и шумно вздыхает, словно ответ на этот вопрос его тяготит уже не первый день. — Я долго думал… Еве нужен отец… — у меня перехватило дыхание. — После всего случившегося я точно не смогу оставаться в стороне. И… не хочу. Но наше прошлое… Его не изменить, понимаешь? — я согласно киваю, хотя едва могу хоть что-то понять. — Мы не сможем воспитывать дочь и оставаться на ножах, поэтому я хочу, чтобы мы попробовали… Клянусь, я забываю, как дышать в этот момент. Я забываю все. Я готова согласиться на любую авантюру, потому что чувствую, что Никита хочет предложить. Чувствую и боюсь. Так много воды утекло… — Я хочу, чтобы мы попробовали… Слова обрывает внезапный звонок в дверь. Вздрагиваю не то от неожиданности, не то от раздражения, что нам помешали. — Ты кого-то ждешь? — удивленный тон Киоссе меня обескураживает. — Я? Это твоя квартира. Мы вместе идем в коридор. Незваный гость снова жмет в звонок, и, клянусь, как только откроется дверь, я задушу настырного нарушителя, потому что во-первых, Ева, наконец, сладко и безмятежно спит в своей кроватке, а во-вторых, Никита так и не закончил свое предложение. Взглянув в глазок, Никита издает странный звук и без колебаний открывает дверь. От потрясения вцепляюсь в предплечье Никиты, потому что едва не падаю назад себя. На пороге его квартиры стоит красавица Лиза в милом твидовом кардигане, розовом маленьком платьице и длинных ботфортах. На ее голове красуется нежно-розовый берет, а на лице играет обворожительная улыбка, которая при виде меня в пижаме тут же меркнет и сползает прямиком к лакированным ботфортам. — Лиза? — кажется, Никита был удивлен ее приходом не меньше моего. Он лжец! Взгляни на затравленный взгляд девушки! — Никита… Вячеславович… — она пытается взять себя в руки, но ее растерянный взгляд все еще шарит по мне в поисках доказательств, что мы просто пили чай, а не придавались страстному сексу. — Валерия Андреевна? — Здравствуйте, Лиза. Извините, Лиза. Все совсем не так, как Вы видите. — Мне стоит спросить, откуда у Вас мой адрес? — хмурый тон Киоссе сбивает с толку, впрочем, как и милашку Лиззи. — Мы как-то проезжали мимо… — отмахнулась блондинка. — Что Вы делаете здесь в такое время? — Вы забыли свой бумажник и подзарядник. — она небрежно пожимает плечами, и я обращаю внимание, как в глазах разбивается надежда. Официально заявляю: Никита Киоссе разбиватель девичьих надежд! О, и сердец! — Благодарю Вас. Она вытаскивает из сумочки вещи Киоссе и нерешительно вытягивает их вперед. Никита тут же забирает свое и вопросительно смотрит на девушку, как бы спрашивая, еще что-то? Очень грубо с его стороны. И тут я понимаю, что вообще не должна тут стоять. — Оставлю вас. Зачем-то хлопаю мужчину по спине, что не укрывается от внимательного взгляда блондинки. Возможно, он ей рассказал про ситуацию с Евой, и она была не против, чтобы мы пожили тут, поэтому так легко держалась на пороге. Но мое похлопывание явно ее смутило. Не стоило этого делать. Это жест собственницы, которая метит свою территорию. Но это — ее территория! Я лишь гостья. Я возвращаюсь на кухню на негнущихся ногах, сажусь на стул и снова вскакиваю, когда замечаю, как нервно терзаю зубами свой палец. Дурацкая детская привычка, от которой я так долго избавлялась. Ноги не находят себе места, рвутся обратно в коридор, но я не позволяю себе вмешиваться в личную жизнь мужчины, давая возможность им двоим решить свои вопросы. В конце концов, он всего несколько минут назад готов был сделать тебе предложение! Не волнуйся! Кажется, с Лизой у них не сложилось, а она из вежливости проехала полгорода, чтобы вернуть Никите его вещи. Это же очевидно! — Так, на чем мы там остановились? — от внезапного появления мужчины на кухне я слегка подпрыгиваю на месте и перевожу взгляд за спину. Пусто. — А где Лиза? — Поехала к себе. — хмурится Никита и подходит ко мне так близко, что я ощущаю тепло его кожи. — Знаю, что момент испорчен, но все же хотел немного отмотать назад. — робкая мальчишеская улыбка появляется на его лице, зажигая надежду внутри меня. Она, подобно бутону нераспустившегося цветка, который попал на солнце и решил раскрыть свои лепестки свету. Нежные плавные движения навстречу чему-то теплому, яркому и желанному. Я чувствую, как улыбка растягивается на моих губах, а внутри все теплеет и тянет руки навстречу взаимному притяжению. Ощущаю, как напряжение и скованность медленно, но уверенно покидают тело. И этот яркий цветок, глубоко запрятанные чувства, пробуждается ото сна и благоухает. — Я знаю, что между нами очень много недосказанностей, но мне бы очень хотелось, чтобы мы попробовали ради Евы стать друзьями. Бамц! Пятитонный груз действительности свалился на распустившийся цветок, разминая его всмятку. Оковы из напряжения и неуверенности с завидным ехидством вернулись в тело, сдавив горло. Мягкая и счастливая улыбка замерла на губах и стала напоминать маску. По инерции киваю головой в знак согласия, потому что ничего иного и не остается, и с горечью отмечаю, как саднит из сердца, которое вновь разбилось о правду. — Отлично! — губы мужчины изгибаются в широченной улыбке, и он вытягивает руку вперед, словно ждет, что приму ее в знак верной дружбы. — Давай пожмем руки, Gatita, и пообещаем друг другу больше не совершать глупостей. Я, во всяком случае, гарантирую тебе, что того, что случилось утром, больше никогда не повторится. Бамц! И я буквально разлетаюсь на осколки, потому что пожимаю руку, соглашаясь на все условия.