В моих венах

— Сейчас. Закончу, — он чуть приподнял руку с сигаретой, — дай мне две минуты, — Кавех встал с дивана, на который только сел, взял пепельницу с подоконника и поставил на стол перед собой, другой рукой подталкивая Хайтама к дивану. — Кури здесь, — глаза Кавеха были опущены, — если так хочется. — Тебе ведь будет неприятно. У тебя ведь аллергия, — пытался отнекиваться секретарь. На деле он просто пытался оттянуть момент разговора настолько, насколько это возможно. — Тебя два месяца это не трогало, — говорил архитектор буднично-обречённым, пустым голосом, — к тому же, я врал. Так, не будем переводить тему, — а Хайтам уже хотел. Уже хотел уцепиться за призрачную возможность пристыдить Кавеха, отправить его обратно в комнату, вновь убежать от разговора. А он словно мысли читал. — Кавех, — он сделал последнюю затяжку, — я не горю желанием говорить. — А ты никогда не горел. Сейчас горю я, — да, а Хайтам сгорает от боли, которую причиняет звук голоса Кавеха. — Х-хорошо, — решительность архитектора пугала. Он затушил сигарету и посмотрел на него испуганным, затравленным, потерянным взглядом. — Хорошо. Признайся мне честно, — от этих слов внутри всё похолодело, — что с тобой? — Кавех, ты, — «не много ли на себя берёшь, » — крутилось в голове. На языке было совсем другое, — со мной… — Что? Договаривай. — Ты что-нибудь слышал о ханахаки? — голос секретаря уже и не пытался вернуться в нормальное состояние, оставшись на уровне шепота. — Ханахаки… Кажется, пазл начал складываться. Надрывный кашель, полумертвый вид, а тут и эти цветы… Кавех знал о ханахаки. Романтичную натуру архитектора не могли обойти бульварные романы с трагичными финалами, где кто-то буквально умирал от неразделённой любви. Но чтобы такой участью был «награждён» Хайтам?! Этот бесчувственный, непонимающий человеческих эмоций кусок гранита науки? Да быть такого не может, по крайней мере — не в этой вселенной. — Да, Кавех. Ханахаки, — он смотрел на архитектора глазами, полными отчаяния. — Вот как… — он принял задумчивый вид, пока пытался уложить всё это в своей голове, — хорошо. Я понимаю. — Что-то ещё? — снова приступ кашля. — Хайтам… — снова сердце разбивалось на мелкие-мелкие осколки при одном взгляде на страдающее, окровавленное лицо секретаря, — изначально, — голос его дрожал, он вот-вот был готов разрыдаться, — я просто хотел сказать, что… — слёзы предательски появились на глазах, — что я не хочу тебя потерять, — Кавех пытался держаться, пытался скрыть дрожь в голосе и утереть слёзы, но ничего не получалось. Хотелось просто прижать к себе столь бесценного, сколько близкого к смерти человека, без которого жизнь Кавеха уже была бы абсолютно не такой. Это была бы уже не жизнь. Не сумев сдержать порыв эмоций, Кавех таки взял Хайтама за руку и опустился головой к нему на колени. От этого жеста в голове аль-Хайтама что-то щёлкнуло. Повернув голову к лицу секретаря, утирая рукавом белой рубашки потёки туши, Кавех умоляющим тоном просил: — Скажи мне, кто этот человек. Может, я могу что-то сделать… Ты ведь знаешь, как можно выздороветь, да? — Знаю. Но боюсь, — от взгляда рубиновых глаз хотелось бежать, скрываться, под тяжестью этого взгляда Хайтам ломался, — боюсь, что умру сразу. — Почему ты так уверен, что твои чувства невзаимны? — архитектор потянулся рукой к лицу аль-Хайтама, утирая кровь с подбородка. От тёплых прикосновений внутри Хайтама что-то цвело сильнее, по телу разливалась боль, к которой он успел привыкнуть. Он лишь тяжело вздохнул. — Потому что… Потому что я отравлял жизнь этому человеку большое количество времени, — он шептал, пока на глазах выступали капли слёз. Кавех не видел Хайтама плачущим. И, увидев это, он принял решение никогда больше такого не видеть. Сделать всё, чтобы Хайтам был счастлив, — я унижал его, играл на его чувствах, — он закрыл лицо руками и откинул голову на спинку дивана. Этой характеристикой Хайтам круг подозреваемых для Кавеха нисколько не уменьшил. Он, если быть честным, отравлял жизнь очень многим. Ну, по меркам нормального человека. Конечно, для самого Хайтама его поведение считалось обычным. Нормальным. На деле — своей прямотой он убивал во многих людях надежду, веру в себя, стремления. — Просто скажи, кто это. Если ты признаешься мне — ты ведь не умрёшь? А я, взглядом со стороны, уже скажу — можем мы надеяться на что-то или нет. Вот он. Момент истины. Кавех не отстанет. Он будет ждать. Соврать? А какой в этом смысл… Кавех сделает всё, чтобы Хайтам хотя бы попробовал признаться этому выдуманному на ходу человеку, и будет очень недоволен ложью. И заставит в итоге сказать истину. А вот истина пугала и самого Хайтама, и, он уверен, Тигнари, и, если он вдруг узнает, напугает и Кавеха. Потому что, сколько бы Кавех не говорил, что Хайтам ему дорог — так глубоко в чувства к нему он явно не погружен. А потому Хайтам обречён. Но что, если признаться сейчас? Что уж теперь делать? Может, и есть какая-то призрачная, немного бессмысленная, но всё же надежда? Может, Кавех своим «я не хочу тебя терять» на что-то намекал? Может именно глубокие чувства кроются за его слезами и его жестом поддержки, когда он взял за руку? И вправду, наверное, стоит попробовать. Хотя бы намекнуть, посмотреть, как Кавех отреагирует на попытку.