Реванш

             Рэперы прошли в квартиру. Первое, что можно было заметить — лестницу справа от входа, что была на конце коридора. Рядом с самой же дверью стояла вешалка, на стене близ неё несколько крючков, завешенных куртками. Чуть дальше было зеркало, занимающее всю эту часть стены. Прямо внутри противоположной стены расположился шкафчик, где, по всей видимости, и хранил основную часть обуви Мирон, потому как на полу ничего не оказалось. Поблизости от шкафа висела чёрно-белая картина, изображающая Окси.       — Экскурсия будет? — Слава снял с вешалки чёрный кожаный плащ, как с обложек глянцевых журналов. — Нихуя себе. Почему не носишь? — Гнойный сам оделся в плащик.       — Мне не идёт, — пожал плечами Оксимирон, никак не комментируя то, что его вещь облапал Гнойный.       — Да? А, по-моему, ты бы выглядел как Нео из «Матрицы», — Слава прошёл дальше — к зеркалу, рассматривая своё отражение. — Мне коротковато немного, конечно, — он поржал и снял, бросив в сторону Окси.       — Хер знает, как тебя сушить, — тот поймал плащ, повесил обратно и направился в сторону лестницы, но оказалось, что по другую сторону от неё был дверной проём. Это оказалась ванная комната.       — Если честно, то я ожидал большего от хаты MC из Лондона, — Слава оглядел ванну. Вернее даже, что джакузи. — Хотя нет, тут ахуенно. Искупаемся?       — Искупались уже, — Мирон вздохнул, пытаясь что-то придумать. — Короче, раздевайся. Что-нибудь принесу, — он свернул к двери и почти вышел, но.       — О, а можно погреться в водичке? — усмехнулся Слава, ещё раз осмотрев джакузи. — Холодно пиздец, — он поднял руки, показывая, как одежда хлюпает от воды.       — Не было холодно, а сейчас чёт стало, — беззлобно съязвил Окси, улыбнулся и кивнул, выходя. — Окей.       Поднявшись по лестнице, Мирон снова задумался о том, что привести Славу КПСС к себе домой — это было фатальной ошибкой. Перерыв весь шкаф в спальне, он нашёл очень старую футболку серого цвета, которая была ему большая по простой причине — не его. Ещё во время IMPERIVM тура пьяный Рудбой проебал эту футболку, а спустя пару лет её нашел Мирон в своём гардеробе. Штаны же подобрать было несложно. Взяв домашние трико, Окси спустился вниз, слушая, как внизу набирается вода и Гнойный напевает «Я мечтаю».       — Без комментариев, без комментариев, — Мирон старался не смотреть в сторону Славы, хотя всё равно ничего бы не увидел за счёт пены в джакузи. Он положил шмотки на раковину. — Может не будешь эту хуйню петь у меня дома?       — У тебя — точно буду! — Слава посмеялся, самоуверенным взглядом пробегаясь по Яновичу. — Какой дисс любимый, Миро?       Окси собрался уходить, не отвечая на вопрос, но протяжный стон остановил его.       — Миро-он, какой тречок тебя наиболее взъебал? — Славе было по кайфу наконец согреться и вытянуть ноги, даже не хотелось вылезать. Ещё и сам Оксимирон, носящий ему вещи. Это расслабляло и добавляло смелости.       Окси закатил глаза и обернулся, прямо на него посмотрев.       — По смыслу и содержанию, либо эмоциям? — спросил он, опираясь о дверь.       — Блять, какой смысл? Ты упоротый? — покачал головой Гнойный. — Нравится какой, говорю. От какого тебе плакать хотелось? — Слава засмеялся, отвечая взглядом на взгляд. — Либо эрекция хотя бы.       — Не знаю, «Охлади мой пыл» чаще всех слушал, хотя по тексту он в проигрыше, — Федоров действительно задумался, прикидывая, какой из диссов Славки на себя мог назвать любимым. — А вообще. Ты же понимаешь, что я не могу любить эту чепуху?       — Можешь. И любишь, — ухмыляясь, Гнойный стал играть с пеной, как ребёнок.       Насколько же сблизились они, что могли себе позволить находиться в одной ванной, когда один голый, пусть это и не видно. Чтобы ещё больше не напрягать себя думами об этом, Мирон, ничего не говоря, вышел и закрыл дверь. Вскоре и сам он приоделся в чёрную футболку и чёрные штаны. Встретились они через пятнадцать минут — в зале, что был на втором этаже.       — Чай, шахматы? — спросил Окси, глядя на Славу, что раскинулся на кожаном диване.       — Водка, ебля? — отшутившись, он всё же задумался, языком прицокивая. — Не, с шахматами я пас точно. Хватит с нас культурного времяпровождения... Театр, библиотека... Короче, вино есть? — закинув одну ногу на колено другой, носком сверху лежащей Машнов стал покачивать.       — Не то чтобы, — вино было, но очень дорогое и купленное скорее для украшения своего кабинета. Сначала Федоров думал всё же настоять на чае, но в последний момент поднялся с другого края дивана. Через несколько минут принёс бокалы и бутылку, которую тут же перехватил Слава.       — Chateau Lafite Roth... Rothschild. Или как это читается? — хмыкнул Гнойный, оглядывая вино. — Дерьмо какое-то, проще говоря. Ну-с, включай Валентина Дядьку, чтоб соответствующая атмосферка была.       Окси посмотрел на оппонента взглядом типа «а хуй тебе не отсосать»?, что вовсе не смутило Славу, который продолжил смотреть смело и броско, мол и не ахуел совсем. Отвёл глаза лишь на бутылку, зубами снял обёртку с горлышка и зубами же выдернул пробку.       — Жаль ебло не пробило, — не сдержался Федоров от колкости, сперва поднося собственный бокал. — Не пролей, а.       — Не пролью, не пролью, — он наполнил ровно наполовину чужой бокал, а после и собственный. — Так будет Валентин Дядька или нет? — поставив бутылку на стеклянный журнальный столик перед диваном, спросил Гнойный.       — Слава, мы не будем слушать твою музыку в моём доме, — нахмурился Мирон и глоток черпнул. Вино оправдывало цену. Честно, он бы никогда не подумал, что откроет эту бутылку со своим противником, тем более Славой.       — Обидно, — тот аристократично покрутил бокал, как герой какого-нибудь фильма или сомелье перед пробой. — Вот Замай разбирается в вине. Он бы сейчас тут такую дегустацию ёбнул. Кстати, ты был в ахуе с их встречи с Охрой? — он нетерпеливо отпил вина.       — Есть немного, как и со существования стрима с обзором псевдо Горгорода, — Мирон откинулся назад, выдыхая после богатого на эмоции дня. Хотя что-то ему подсказывало, что пиздец ещё не начался.       — В смысле псевдо, это реальное продолжение стори Марка, — нахмурился Слава, будто действительно собирался начать отстаивать честь своего альбома, чуть ли не начинать баттлить Мирона прям тут и доказывать, что он сделал лучше. Но сразу после разразился смехом. — Стоп-стоп... Ты смотрел реакцию Рудбоя и Замая на Горгород 2? И слушал его?.. — чудом не подавился Славик.       — Что тебя так удивляет? — сделав ещё глоток, Оксимирон обернулся к Славе.       — Ну. Естественно, я понимал, что тебе будет любопытно послушать, но всё равно сложно осознать, что ты реально это слушал, — он скрыл какую-то радость в душе, прикрывая это удивлением. Оксимирон реально слушал его альбом... — И что ты думаешь? Выкупил рофл?       — Выкупил, — равнодушно ответил Окси, хотя, признаться честно, выкупил он лишь к концу альбома, сначала испытывая если не злость, то непонимание.       — Какой трек понравился больше всех? Признавайся, — Машнов улыбнулся.       — «ОЙ ДА», может, — уклончиво произнёс Окси.       — На свою нейронку наяривал чтоль? — склонил голову набок, больше в сторону Яновича, тот. Но не видя чужого желания отвечать, вздохнул и ещё немного приблизился, скользя задницей по дивану. — Давай в обмен секретами?       — Чего? — повернул голову Мирон.       — Ну. Обмениваемся фактами друг о друге, — Слава вновь повертел бокал.       — Валяй. Ты первый, — Оксимирон прошерстил глазами мужчину рядом, наблюдая, как задумчивость того растёт.       — Ну ты скотина, — усмехнулся Слава, пытаясь вспомнить что-то о себе, что можно назвать секретом, но не слишком сильным. — Однажды я писал плохие комментарии с левого акка под нашим баттлом, высмеивая тебя. По идее Фаллена.       — Пиздишь, — Окси прищурился, пытаясь найти ответ на ахуй в чёрных зрачках, постепенно всё больше разрастающихся в серых глазах. — Да ну. Я знал, что ты с прибабахом, конечно, но чтоб такой хуйнёй страдать... Самому не смешно?       — Заткнись, а. Мы договаривались делиться секретами, а не комментариями по их поводу, — злобно выпалил Гнойный, но уже вскоре выдохнул, с какой-то что ли лаской глядя в ответ. Он облизнулся, прежде чем добавить. — Твоя очередь.       Мирон задумался. Не хотелось рассказывать что-то постыдное, тем более так сразу. Что же подобрать? В раздумьях он отпил ещё глоток красного сухого.       — Бля, не знаю. Спроси что-нибудь.       — Хорошо. Какое порно смотришь? — Слава, подобно школьнику, быстро задал этот пиздатейший вопрос, достойный его убеждённости в своей зрелости. То ли от волнения, то ли от реального непонимания, что спрашивать...       — Пиздец, — закатил глаза Мирон, слегка начиная жалеть, что согласился на это и что Гнойный вообще здесь сидит. — От Славы КПСС не ожидал ничего разумного, но всё же... — видя непоколебимость оппонента и, судя по всему, требование не уходить от вопроса, Янович снова подал голос. — Я не смотрю порно.       — Ложь запрещается.       — Я реально не смотрю, — нахмурился, замечая недоверие, Окси.       — Ну сука. А что тогда? Хочешь сказать, что всех баб ебёшь и в порно не нуждаешься? — Гнойный выпил остаток в бокале резким движением.       — То и хочу сказать, — с вызовом смотрит Мирон.       На некоторое время виснет тишина, а в воздухе образуется напряжение, как на баттлах. И Федоров выглядит так, будто реально может въебать непонятно за что, хоть и очевидно не сделает этого. А потом они просто одновременно начинают смеяться, как лучшие друзья, которые с пьяного угара чуть не попизделись, но в последний момент образумились.       — Не, нормальный вопрос давай.       — Думаю, — Слава снабдил вином бокалы снова, убрал бутылку и вернулся в исходное положение. — Что больше всего пугает и задевает тебя на баттлах?       — Хороший вопрос. Сразу нельзя было? — хмыкнул Мирон и задумчиво прикусил губу, вспоминая свои эмоции на давних баттлах. Что обычно его напрягало? — На самом деле, я перед каждым баттлом, естественно, понимаю, что почти любой мой соперник нихуя не стоит. Но это не мешает мне до самого оглашения результатов держаться в напряжении. Как бы я не осознавал башкой, — Федоров указал пальцем на висок. — Что я Оксимирон, ёпт твою мать, я не проебусь, но сердце так не считает. У меня постоянно паранойя, что что-то пойдёт не так, даже банально судьи будут враждебно ко мне настроены. И я проиграю, буду растоптан и опозорен, как не отец всей этой поеботы, а обычный жалкий идиот. Так с любым событием, не только с баттлами. Я настолько парюсь до того или иного происшествия, накручиваю себя, что когда вот, это происходит, то я уже истощён, эмоции страха израсходованы и поэтому я хожу с каменным лицом, но внутри я просто уже переволновался и не осталось на это сил, — Окси говорит очень быстро, отводя взгляд на стену, в конце останавливается и медленно выдыхает.       — Неплохо. Я вижу зерно доверия, но ты не ответил на главную суть, — несмотря на то, что Мирон говорит спешно, Слава всё улавливает и ни слова мимо ушей не пропускает, стараясь не выдавать интерес слишком сильно.       — Что меня пугает на баттлах? Когда рушат мой образ. В очередной раз напоминают мне о недостатках, том, что я простой человек, со своими заморочками. Знаешь, когда оппонент меня яро ненавидит, старается указать на все проёбы, то это проще. Типа, окей, вы можете в сотый раз всем напомнить, что я предатель, мне набили ебало, я всё это слышал тысячи раз, — Окси сдержался, чтобы не процитировать самого себя этой фразой, что вызвало у них обоих усмешку. Вернее, сначала усмехнулся сам Мирон, но Гнойный тут же уловил причину этого, без слов понял, что здесь могла быть цитата из его трека. — Ведь даже со всеми этими ошибками я всё ещё Оксимирон, знаменитый не только успехом, интеллектуальностью, храбростью, но и вот, собственно, проёбами. То, что я там какую-то хуйню сделал — это лишь меня дополняет в глазах общественности, пусть и не красит. Я продолжаю быть Оксимироном. Но когда противник открывает завесу моих личных страхов, скелетов в шкафу, то я становлюсь просто Мироном Федоровым. Благо, это происходит нечасто, — Окси перевёл взгляд на бокал, покачивая его в руке, смотря как расслабляюще дёргается вино. Чтобы Слава не успел ещё что-то спросить и продолжить эту тему, Мирон поспешил задать свой вопрос. — Почему тебе на всё похуй? Почему ты можешь себе позволить быть, ну... Таким? Так было всегда?       — Серьёзных в жопу ебут, — отсылается к строчкам Окси тот. — Всегда, наверное... Я словно всегда знал, что либо ты, либо тебя. Ты можешь быть замкнутым во внутреннем мире типом и до тебя будут доёбываться. Звать на баттлы, как было с тобой. А можешь быть простым, но ярким, провокационным, и люди полюбят тебя всё равно. Просто потому что они хотят быть такими же, но не могут позволить себе, и видя меня, я как будто становлюсь версией любого другого человека, если бы он отпустил загоны, решился положить на всё хуй. Поэтому некоторым людям и проще ассоциировать себя с тобой, ты такой же долбаёб, который что-то строит, а внутри демоны ебутся. Тебе можно сопереживать, ты достаточно смел и достаточно туп, чтобы пойти против политики, например. А мне на всё похуй, я не собираюсь рвать жопу за мир во всём мире. Я готов порвать жопу за себя, свой комфорт и друзей. Вот и всё, — Гнойный пригубил винишко, столкнувшись взглядами с Мироном. Прокашлявшись, продолжил. — Ты думаешь, мне не похуй, если я проиграю баттл? Да мне похуй, Мирон! Похуй. На любой баттл мне похуй. Это скорее развлечение, не то из-за чего я бы слишком сильно беспокоился. А ты придаёшь этому значение такое, будто ты не проиграл мне, а будто я тебя на глазах, прям на камеру раком выебал. У меня есть запары другого характера... Личная жизнь, Саша, отец, друзья, семья. А ты загоняешься обо всём вообще. Рушат твой образ? — Слава рассмеялся, откинув голову. — Да всем насрать на твой образ. Все давно поняли, что у тебя в голове тараканы. Давно поняли, что ты не рыцарь в сияющих доспехах. Даже если ты проебёшь, то твоих заслуг никто никогда не отменит. Всем насрать. Всем, кроме тебя.       — Это должна быть поддержка? — хмуро спросил Янович и поднёс бокал к губам.       — Мне похуй, — отмахнулся Гнойный и тоже мигом допил уже второй раз.       — Но ведь, — стиснув зубы, начал Окси, потом заставил себя расслабиться и ровно проговорить. — Не может тебе на всё быть похуй, блять. Ты сам то из себя что строишь, Гнойный? У тебя образов дохуллион, на любой случай. Хочешь быть таким — Сонечка, хочешь таким — Валентин Дядька. Постоянно твердишь, что тебе похуй, похуй, на всё похуй. И лицо у тебя такое же пофигистичное. Я не верю. Ты говоришь, что я слишком дохера из себя строю, а сам умело прячешь то, что такой же, — цокнул языком Федоров, как будто бы выразив отвращение к Славе, но оба понимали, что они уже не на той стадии, чтобы искренне друг друга хуесосить.       — Genius, сук, — Слава криво усмехнулся и отставил бокал, вдруг решившись приблизиться почти вплотную к Мирону, телом к телу. Странное ощущение, вернее даже, тяга, охватывает его. Хочется приблизиться к Окси как никогда ранее, сделать что-то, что озвучивать даже самому себе Гнойный не желает. Он очень этого хочет, но мастерски в себе подавляет, не удержавшись лишь от того, чтобы прижаться поближе.       — Что? — поднимает бровь Мирон и тоже делает последний глоток. Внутри всё сжимается от такой резкой близости, щёки заливаются алыми пятнами, но это от вина, наверняка. Сумасшедший ритм сердца и шумный вздох, а ещё хмурость, навевают его на мысль, что он разрывается от ненависти к Гнойному, ведь не может быть иной причины для того, чтобы дыхание рядом с ним сбилось. И Окси охотно тянется на эти мысли, верит. Его просто тошнит от Славы КПСС.       — В чём дело, Миро? Ты покраснел. Злишься что ли? — без намёка на неуверенность интересуется Гнойный. — На меня? — спросил он, невинно хлопая глазами, будто не раздражал сотни людей.       — Слишком, — хмурится пуще прежнего Оксимирон. Следующие слова произносит уже шёпотом, себе под нос. — Слишком близко...       — Чё? — даже близость друг к другу не даёт расслышать этого бурчания.       — Нахуй иди, говорю, — и Федоров отшатывается, вжавшись спиной в подушку на краю дивана.       Гнойный в очередной раз усмехается, сам не понимая, что на него нашло. Лишь когда расстояние между ними усиливается, мозги встают на место и он понимает, что только что чуть ли не жался к Оксимирону, а это, будем честны, крайне странно. Но так приятно...       Мирон же думает исключительно о том, что это «слишком близко» было до ужаса мерзким, и вообще, как он сидит на одном диване с этим человеком. На ближайшие пять минут в нём заседает вера в отвращение к Славе, но оттого, что тишина не торопится нарушаться, приходится пребывать в мыслях. И это злит ещё больше. Он вспоминает, как был рад повидаться с ним впервые за эти восемь лет, как был счастлив и спокоен в театре, у Темзы, как уютно им было в библиотеке, а шаверма потом оказалась до безумия вкусной... Гнойный доставлял какие-то совсем весёлые, бешено сильные и приятные эмоции. Нет, он его не ненавидел. Но что тогда?..       — И всё же. Чего ты боишься? — нарушил процесс дум обоих Слава. — На реке ты не ответил. Теперь более расположен, вроде.       Но Мирон снова выглядел так, будто ничего не ответит. И так, что Машнову чудилось, что этих встреч и не было, они никогда не смеялись вместе, а с баттла 2017 прошёл от силы день. Окси хмурился.       — Я боюсь пауков. Я боюсь потерять память. Я боюсь себя, своих мыслей, своей неуверенности. Боюсь близости, боюсь слабости, боюсь беспомощности. Высоты, своих кошмаров, которые снились мне от ночи к ночи. Боюсь умереть и забыться, остаться никем в истории, не оставить следов. Я боюсь регресса. Боюсь засыпать, когда нихуя не сделал. Боюсь отупеть, боюсь слуховых и умственных болезней, — он всё говорил и говорил, смотря в одну точку. — Мне продолжать? — саркастично спросил Мирон.       — Да, — но Слава кивнул.       — Боюсь, что уже пережил свои лучшие годы, что скоро начну стареть и реально стану дедом, кем меня и сейчас называют. Стану дедом, седым, морщинистым, находящимся на грани жизни и смерти, без шанса на то, чтобы снова пережить всё то, что было. Боюсь, что лучше не будет. Боюсь, что слава позади. Боюсь, что умру, никому ненужным, в одиночестве, любимый всеми и никем, но одновременно боюсь, что буду кому-то нужен, — Федоров сам наклонился к бутылке, но бокалы оставил на столе. И из горла отпил дорогущего вина. — Боюсь зависимости.       — Зависимости?       — Да. Зависимости от людей, от вещей, от эмоций, от мест, от еды, от фильмов, от слов, от увлечений, от самого себя, от взглядов, от проблем, — Мирон ощутил спокойствие только от того, как приятно разливалось вино по телу.       Дальше замолчал. А Слава не знал, что говорить. Федоров сказал слишком много, любые собственные слова казались недостаточными, ничего толкового в голову не приходило. Сказать «всё хорошо» — тупее не придумаешь. Да и в целом, сострадать врагу — странно, хотя такие уж ли они враги, сидя на кожаном диване Мирона в его просторном зале?       — Расслабься, — но вновь заговорил сам Окси. — Я знаю, о чём ты думаешь. Сам каждый раз не понимаю, чё говорить такого. Того, что ты сейчас паришься об этом — достаточно. И это даёт понять, что похуист из тебя хуёвый на деле. Как я и сказал, — усмехается Янович. — Твоя самая большая боль? — Мирон плавно поднял взгляд, вызывающе смотря на Славу. Выглядел он совершенно без намёков на сочувствие, если всё же Гнойный ответит на поставленный вопрос. Это вызывало мысли, что Слава и не станет отвечать.       — Саша. Отец, — но он всё же ответил. — Эти два человека были моей самой большой болью.       И ты.       — Я не собираюсь выбивать из тебя подробности. Знаю, что по девчонке своей ты убивался долго, а отца просто всегда терять хреново, — Окси равнодушно проговорил. Как и ожидалось, в голосе не почувствовались сопереживающие нотки. Но он протянул руку, пальцами по дивану ведя, словно так дотронется до Гнойного. — Но, может, ты хочешь что-то сказать по этому поводу?       — Здесь нечего добавить. Отец был для меня всем, уже десять лет прошло, я пережил это, но тогда я реально не мог... Даже принять что ли. Я просто не осознавал, что его нет, — Слава поморщился от воспоминаний. Он словно на секунду вновь оказался во мгновении, когда услышал «твой папа мёртв». — А Саша... Блять, да весь Интернет всё знает. Не делай вид, что ты не в курсе, как всё было запущено. Да, я слабак, хуесос, как многие меня высмеяли, который не может отойти от бабы. Мне похуй.       Гнойный перевёл взгляд на руку, расположившуюся на столе перед ним. Окси намеренно потянулся к нему? Или неосознанно? В любом случае, это было неожиданно. Славе почему-то захотелось прикоснуться к чужим пальцам, но мог ли он расценивать протяную руку как позволение на это? Или это ничего не значило? Мирону же тем временем казалось, словно он залез куда-то, куда приближаться не стоило. В сердце, распоров уже зажившие раны. Как будто он увидел Славу за чем-то личным, интимным, стоял и смотрел на это.       — Да, женщины — это что-то с чем-то, — согласился Мирон. Ему почему-то стало неловко, ведь не выходило оказать поддержку. В голову совсем не шли нужные слова, всё казалось либо лишним, либо бредовым. Забавно; тот, кто всегда был мастером слова, не знал, что сказать.       — Какие мысли сейчас вызывает у тебя Дилара? Эмоции? — Гнойный поднял голову и они стали вглядываться в глаза друг друга.       — Похуй, — пожал плечами Янович и хмыкнул. — Сейчас бы, будь возможность, ты бы вернул Сашу?       — Сейчас? — Слава тихо посмеялся, но в горле образовался ком. Он какое-то время молчал и глупо рассматривал Мирона: его небольшие морщины, бледность, нос, очи, короткие волосы... Прежде чем заговорить. — Сейчас нет.       Под таким изучающим и каким-то новым взглядом Оксимирону хотелось поёжиться, как будто его снова окатили водой. Но он упрямо смотрел в ответ. Диалог больше не шёл, Слава мрачнел с каждой секундой. Зря они заговорили об этом всём. Тот совсем расклеился. Федоров не знал, что он сейчас успешно сдерживается, чтобы не заплакать перед врагом. Но даже не зная этого, почему-то захотелось обнять Гнойного. Что он и сделал, потянувшись к Славе. Тот в непонимании сжался весь, но не стал вырываться, вероятно, от усталости. Или было что-то ещё? Мирон склонился, крепко обнимая за плечи сидящего мужчину. Оба синхронно закрыли глаза, сами того не зная. Наверное, стоило прервать это, разойтись и больше никогда не видеться вне баттла. Но они как окаменели, почти не двигались, а Слава даже старался не дышать, чтобы не спугнуть и не помешать Мирону. И обоим было страшно что-либо сейчас говорить, как будто это бы значило, что уже нет обратного пути и произошёл какой-то пиздец. Несколько минут ничего не менялось, они не меняли положения и ничего не предпринимали. Потом же Гнойный рискнул и повернул голову так, чтобы наткнуться губами на руку на своём плече. Он поцеловал пластыри на пальцах, прикрывающие раны с прошлой прогулки. Федоров даже задержал дыхание, но в итоге вздрогнул, выдавая смущение.       — Нет, Слава...       — Чш, — успокаивающе произнёс Слава, хотя ему тоже было очень страшно.       Вот тут и стало ясно, что они зашли слишком далеко. Простое объятие можно было списать на зародившуюся дружбу, волнение Мирона, но это действие приобрело необыкновенный для них обоих окрас. Окси захотелось наконец отстраниться и сбежать, но он почему-то не отдалялся. И Машнов тоже не двигался около минуты, а потом немного отодвинулся, дабы было удобно полностью взять руку Мирона в свою. Последний же выпрямился. Слава снял пластырь, который очевидно не менялся всё это время, и поцеловал уже сами царапины. Янович почувствовал, что сердце бьётся столь же невыразимо быстро, как и во время проигрыша на баттле 2017. Если не сильнее. Что это?       Мирон боязливо смотрел в сторону, куда угодно, лишь бы не на соприкосновение своей кожи и славиных губ. Но, в один момент, ощутив слишком долго задержавшийся на себе взгляд, посмотрел в ответ. Пятнадцать секунд и он отдаляется.       — Здесь есть одеяло, в шкафу, — только и сказал он, прежде чем скрыться в направлении спальни.       А Слава понял, что вторую ночь подряд проспит на диване.

***

      Утром, как и предполагалось, Гнойный в квартире не обнаружился. То, что он здесь спал, выдавало только одеяло, небрежно сложенное на диване. Всю ночь Мирон провёл в ещё больших загонах, чем обычно. По утру же мысли совсем не связывались, хаотично разбредаясь в черепной коробке, становясь обрывками несвязанных фраз. Состояние было такое, будто его то ли отпиздели, то ли он не спал трое суток и безостановочно бухал, хотя выпил вчера всего ничего. Так себя чувствуют мужчины после странных выходок других мужчин? Составляя хронологию событий: они слишком много откровенничали, обнялись, а потом Слава добил своим поцелуем пальцев.       Мирон ожидал чего угодно от этого человека, но не такой нежности, ещё больше он не ожидал получить от неё удовольствие. Ему понравилось, как другой мужик целует ему пальчики, как малолетней девчонке. Сначала, закрывшись в спальне, Окси себя убеждал, что нет, ему ни капли не понравилось, более того, было брезгливо. Но спустя два часа моральных терзаний, пришлось признать; ему не просто понравилось, он, блять, ещё хотел. Хотел, чтобы Гнойный не открывал свой дрянный рот, а мирно сидел, прижавшись к нему, и целовал ранки. Но ведь он не мог быть геем? Мирон никогда не ловил себя на симпатии к мужчинам, не разглядывал их тела, даже по пьяни не сосался. И Слава не вызывал в нём подобных чувств ранее. Ведь перед театром, увидев его полуголое тело в магазине, когда тот вышел в лифчике, придуриваясь, Оксимирон даже не обратил внимания. Ему было всё равно. Было же? Так что вчера пошло не так? Алкоголь ударил в голову? Хуйня отмаза. Полная. Ведь он не лез обниматься с Охрой, а трезвыми они виделись редко. И с Шокком не лез. В чём дело? С другой стороны, другим он на баттлах и не проёбывал. Всюду то Гнойный исключение. Упырь.       Весь день Мирон придумывал себе оправдания, пару раз даже получалось, он снимал с себя обвинения в гомосексуальности, а потом снова вспоминал, как легко прикоснулся Слава к раненной коже... И то, как от этого начинали трястись руки, тут же ломало все попытки напомнить себе об опыте с девушками и нулевом опыте с мужчинами. И всё же, Гнойный тоже не походил на того, кто к мужикам интерес питает. Саша, в конце концов. Бисексуалом мог бы быть, конечно... Но почему-то его образ совсем не вязался с пидорством. Хотя, с его образом и не вязалось то, что он будет целовать пальцы Мирона. Но это произошло. И что же получалось, два гетеросексуальных мужика тянулись друг к другу? Херня. Янович точно осознавал, пусть и не принимал до конца, что он тянется к Славе. Ведь это прекрасно объясняло то, что он вчера же ощутил под маской ненависти, когда Гнойный сократил расстояние. Как и объясняло вечно замирающее сердце от их встреч за эти дни.       Хорошо, допустим, Мирону нравятся ещё и мужчины. Но враги. Но Слава. Если бы ему сейчас сказали, что сто лет назад он поебался с Бамбергом, но забыл об этом, то он бы поверил охотнее, чем в вероятность того, что ему нравится баттловый оппонент, мало того, Слава КПСС. Ранее он мог поржать над этим человеком, не более.       Оксимирон клеит новый пластырь, полностью погружённый в свои мысли. А затем и второй на другой палец, невольно возвращаясь к моменту, когда его губы касались этих мест.       В таких ситуациях у Мирона всегда был выход — избегание. Своих чувств и их источителя. В конце концов, ему не впервой бегать от Славика, изображать похуизм. И нет, сравнить его с маленькой девочкой здесь было нельзя. Причиной такого поведения была не жажда внимания и игра в охотника и жертву, вовсе нет, он взрослый мужик... Только вот, взрослый мужик, который не хочет сталкиваться с фактом симпатии к другому мужику, тем более конкретному. Кто угодно, но не ебучий Гнойный. Он не позволит себе пропитаться теплом к нему, тем более перед баттлом. Он должен рвать и метать на баттле, разъебать, как дешёвку, а не думать там, какие глаза у этого змея ахуенные. Ему реально не до подобной хуйни, даже если ему нравится мужчина, то по-любому это исключение, это пройдёт, а статус, который он получит по итогам баттла, останется с ним навсегда. Он не может бесконечно просить реванши. Он либо сейчас выигрывает и ставит точку в вопросе Гнойного, возвращая корону, либо проигрывает и ещё больше втаптывает себя в грязь. Но без шансов из неё выбраться. И если ему нужно в очередной раз положить болт на Машнова, то расплюнуть.       Но как же... Как же хочется вновь почувствовать именно эти губы здесь. Федоров проводит по пластырям, заклеивая их.