Реванш

             Рэперы находились в той части города, где не было высоток. Здания достигали максимум трёх этажей, кроме того, это был жилой квартал, где большинство уже уложились спать, выключив свет. Эти факторы позволяли разглядеть звёзды лучше, чем возле клуба, например. Пока Мирон ждал Славу, то опёрся о капот машины, взглядом блуждая по небу. Губы дрогнули в улыбке. Он всё ещё находился в шокированном состоянии, эмоции после встречи с Порчи и Охрой продолжали ударять в голову. Сдержать улыбку не удавалось, да и незачем, ведь даже Гнойный куда-то запропостился.       Так прошло пять минут, в ненавязчивых размышлениях и радости. Федоров вдруг понял, что не предупредил об уходе друзей. Всё этот Слава, который чуть бухой не стал разъезжать по Лондону, что даже ночью богат на пробки и загруженность на дорогах, а это угроза въехать куда-то. Тем более, при встрече Гнойный был особенно злой.       «Я домой поехал, был очень рад повидаться. Завтра у меня ;)» 02:28 AM       Мирон отправил сообщение Охре, вновь задумавшись. Значит, те будут присутствовать на баттле? Что ж, пожалуй, это то, чего ему не хватало для пущей уверенности в себе. С ними ему всё нипочём. Даже Гнойный с его ублюдскими панчами. Даже Гнойный с его похуизмом. Даже Гнойный. А ведь... После баттла они больше не увидятся? Это конец. Только уже не на восемь лет, а навсегда. Каким бы доёбчивым и отталкивающим не был Гнойный, но Славу терять не хотелось. Почему-то. Только сейчас, встретившись с ним после нескольких дней игнора, Янович ощутил, что ему вправду не хватало всё это время Машнова. Их разговоров, его нелепых фраз, взглядов.       Тело покрылось мурашками от лёгкого холода, просачивающегося сквозь лёгкую кожанку. А ведь Славе наверняка было холоднее, он то не додумался одеться во что-то теплее свитшота. Десять минут. А отлить — дело минуты. До Окси вдруг снизошло осознание, что Славы действительно долго нет. Слишком. Вдруг зашатался, ударился об дерево и упал, например? Испытав лёгкое переживание, Мирон оглядел машину, надеясь, что ту не угонят, ибо ключи у Славика, и пошёл на его поиски. Парк был неглубоким, до леса явно далеко. Спустившись по каменной дорожке, Федоров прошёл ближе к одному из фонарей, пытаясь разглядеть где-то здесь Машнова. В ближайших кустах его не оказалось, как и в более дальних. Тут-то Мирон и напрягся. А вдруг он убежал? Нет, не мог машину бросить...       Через пару минут он всё же отыскал Гнойного, который как ни в чём не бывало сидел у небольшого искусственного пруда, окружённого камнями для красоты.       — Наконец-то! — Слава усмехнулся, услышав хруст ветки. Он словно по одним только шагам распознал Мирона. — Думал, не найдёшь.       — Слава, блять, там машина открытая, — Окси нахмурился. Гнойный вставать не торопился.       — О-о, а ты за мою машину не волнуйся, Мирош, — Слава повернул лицо к Федорову и похлопал по траве рядом.       Я не за машину волнуюсь.       Окси, видя, что оппонент вовсе не собирается поднимать свой зад, устало простонал и подошёл ближе.       — Ну конечно. И ведь не бросишь тебя тут, а то ёбнешься в воду и захлебнёшься, — Мирон встал рядом, окинув взглядом Славу, но садиться тут не планировал.       — Не ёбнусь. Уходи, если хочешь, — Машнов пожал плечами, как можно равнодушнее поговорив, насколько это позволяла пьяная интонация. Но вопреки словам, в груди теплилась надежда, что тот не уйдёт. Нет, даже не так... Слава боялся, что Мирон уйдёт.       — Потом в Твиттер напишешь, что Оксимирон людей в беде бросает, — Федоров придумал так себе отмазку, но он сомневался, что пьяный Слава сообразит что-то. Он бы и трезвый вряд ли сообразил...       Гнойный даже не съязвил что-то вроде «напишу», а попросту промолчал, вздыхая. И отвернул голову в обратную от Окси сторону, разглядывая мошкару, крутящуюся у фонарного столба поблизости. Какое-то время они молчали, каждый думая о своём, но одновременно близком. Потом Слава поднялся на ноги и приблизился к Мирону, задумчиво пробегаясь по нему глазами.       — Скажи, — Слава сглотнул, реально прикладывая усилия, чтобы говорить как можно трезвее. — Я, блять, вообще что-то значу для тебя?       — Хва...       — Нет, бляха муха, ответь, — Гнойный схватил того за плечо и потряс, зубы стискивая как-то злобно. — Ты можешь хоть раз не выёбываться, не строить из себя ничего, просто сказать? Да или нет? Ты чего как малолетняя баба, а? Взрослые люди могут признать, что человек им важен.       — Ты не просто «человек», Слав, скоро я буду тебя баттлить и я не вижу своего проигрыша. Не сейчас, — Окси вздохнул, не обращая внимания на чужую руку.       — Так и знал, — Гнойный прошёлся пальцами от плеча к чужой футболке, теребя её гневно. — Тебе репутация важнее чувств? Давай отбросим всю хуйню. Опустим, что мы Гнойный и Оксимирон. Опустим, что я, например, никогда мужиками не интересовался. Тогда я что-то значу? — он нервно усмехнулся.       Мирону становилось тяжелее с каждой секундой. Он мрачнел. Если сейчас он ответит правду, то они окажутся в точке невозврата. И не выйдет баттлить друг друга как следует. Ещё десять лет нести какой-то новый крест, как дважды проигравший — это не вариант. Недостатки Федорова и без этого кружили голову. Но голову кружил и сам Слава — главный недостаток.       — Прекрати делать драму, — только и вымолвил Мирон, хотя у себя в башке он сказал намного больше. И тут же на эмоциях схватился за затылок Гнойного, как сделал восемь лет назад.       — А Рудбой? С ним ты ебался? — Слава не мог остановиться. Пьянство глушило рассудок, всё здравомыслие убилось ещё когда он вышел из туалета. Рука, крепко сжавшая волосы, не оказала нужного эффекта на Гнойного, он не злился ещё больше, наоборот, податливо касался затылком ладони, желая, чтобы это прикосновение не кончалось. И он делал всё, чтобы оно не кончалось — например, крепче сжал футболку Окси, не давая улизнуть.       — Чего? — Мирон понимал, что тот бухой на голову, не держит себя в руках, но вот эта прозвучавшая хренотень обескуражила. Даже ничего остроумного придумать не выходило.       — Та футболка, что ты дал мне, — Слава отзеркалил касание, пройдясь рукой обратно к плечу, а затем и затылку Мирона. — Принадлежит Рудбою? — практически прорычал Гнойный.       Машнов не понимал, что на него нашло. Откуда такая ревность? Что за дикое собственничество? Они даже не сосались с Мироном и по факту были друг другу никем. Так в чём дело?.. Но подобное было и с Сашей. Как же Слава ненавидел это чувство.       — Да, но мы не ебались, — Янович, естественно, заметил, как пальцы Славы перекочевали на голову. Это было так приятно... Хотелось отдаться этому прикосновению целиком, раствориться в нём. Но хоть кто-то сегодня должен мыслить трезво. — Рудбой бисексуал, но у нас ничего не было. Что за бред?       Гнойный очень хотел переспросить, правда ли это, ещё раз так сто, чтоб вдолбить себе это в голову. Значит, вероятнее всего, Мирон тоже впервые что-то ощущает к мужчине. И ему не менее трудно это всё переварить... Или даже сложнее, ведь они враги. Принципиальный уёбок.       Слава старается хорошо запомнить, как путаются пальцы Оксимирона в волосах, неосознанно гладят затылок. Наверное, Мирон даже не замечает, что гладит Славу. Но Гнойный замечает. И каждое движение ладони бережно сохраняет в голове, прежде чем отстраниться и отступить.       — Лады, — кивнул Машнов и отошёл на несколько метров, показывая, что разговор закончен. Он не станет навязываться в очередной раз. Изначально было понятно, что Оксимирон вот такой.       — Значишь, — чётко произнёс Мирон, пока Слава не успел свернуть на дорожку. Никто не знал, каким трудом для него было сказать одно чёртово слово.       Гнойный оборачивается, молча обводя взглядом Окси с ног до головы, словно ожидая, что это нереально, сон, либо сбой в Матрице и вот-вот его Мирон посыпется пикселями. Но тот стоит и смотрит в ответ.       Слава всё в такой же тишине возвращается к пруду и присаживается обратно, повторно похлопав по траве рядом, уже более настойчиво чем в прошлый раз. Янович наконец ведётся на это и вот они сидят, рассматривая отражение фонаря в ровной глади воды. Оксимирон направляет взор на чужую шею, убеждаясь в наличии мурашек и там. Предлагать свою куртку уж совсем попсово, какая-то романтическая хуета... А не похер ли? Любоваться водичкой в три часа ночи — тоже романтическая хуета, но они это делают. Вздохнув, Федоров снимает кожанку и накидывает на плечи Гнойного. И последний только сейчас, ощутив тепло, понимает, что всё это время мёрз, а грел его только алкоголь и зашкаливающие эмоции. Сейчас же он расслабился и даже чувствовал себя тупым идиотом, устроившим истерику с нихуя. Было ли так на самом деле?       Янович думал, что тот станет избавляться от куртки, возвращать и выёбываться, но Слава покорно сидел в ней.       — Почему ты вообще приебался ко мне? Изначально. Что тебя так во мне бесило? — каким-то удивительно ласковым голосом интересуется Мирон, разглядывая черты лица Славы там, где этому не мешала тень.       — Не считая графомании, выёбистости, павлиньего ебала гордого, претензии на интеллектуальность, когда по факту глупый, а я тебя таким считал? — Слава пожал плечами. — Не ебу! — и повернул голову, пересекаясь взглядами.       — Может ты просто не умеешь правильно восхищение выражать, — посмеялся Мирон, заглядывая в серые глаза, что при свете одной лишь луны и фонаря, ещё больше приобретали светлый оттенок, становясь практически белыми. Красивее звёзд ебаных. — Реально Хельга.       — Ага, — закатил глаза Слава и тоже тихо поржал. Он смутился от таких гляделок, но виду не подал и мотнул собственным плечом, не зная, как намекнуть, что Мирону стоило бы разместить тут голову. А Гнойный знал, что сам тот никогда не решится. — А я тебя чем не устроил? Что на баттле скажешь? Или про книжки побазарим и разойдёмся? Ми-ирно.       — Я до тебя первый и не докапывался. А так, у тебя музыка со странной смысловой нагрузкой, да и сам ты... Как шут, которому на всё похуй. Проёбывался достаточно, — Федоров пожал плечами, никакого намёка не заметив.       — Ну ахуеть, — Слава снял куртку, но вместо того, чтобы вернуть её Мирону, отбросил назад и улёгся на траву.       Окси, недолго думая, расположился рядом, и Машнов подвинулся, но им всё равно пришлось жаться друг к другу, ведь куртка не километровая.       — Смотри, — Мирон сам не заметил, как в этих прижиманиях друг к другу, их виски стали соприкасаться. Он поднял указательный палец к небу. — Это Орёл. Хорошо видно в конце июля и в начале августа. Одно из самых ярких созвездий в Лондоне...       Слава внимательно слушал, не перебивая, и не мог сдержать улыбки.       — Я точно не помню, но вроде состоит из Таразеда, Альшаина и ещё какой-то звезды на А, — Мирон хмыкнул, пытаясь вспомнить последнюю звезду. — Не, не вспомню.       — Бля, а ты чего-то вообще не знаешь? — хихикнул Славик, смотря в направлении пальцев. Он был пьяный, но ничерта не сонный, и при этом счастливый до усрачки. Особенно после отчаянных мыслей ранее и их конфликта. — Умник, — ранее это слово звучало оскорбительно и стёбно, сейчас же прозвучало как комплимент, чем и было.       — Я немного учил из интереса, ещё в подростковом возрасте и в Оксфорде. Ну и... — Окси усмехнулся, опустив руку на грудь. — Чтобы девчонок кадрить.       — А кадришь не девчонок, — заржал Гнойный, пытаясь вспомнить хоть одно созвездие, которое видит перед собой, кроме банальной Медведицы. Удивить не получалось.       — А кадрю не девчонок, — согласился Мирон и кивнул. — Стоп, я кадрю тебя? У меня получается?       — О, ещё как. Причём давно, — усмехнувшись, Слава посмотрел на мужчину под боком. И наконец-то смог сделать так, чтобы Федоров головой касался его плеча.       Мирон ответил взаимной усмешкой, но промолчал. И закрыл глаза, одной рукой поглаживая траву, как зимой делают ангелов на снегу. С другой же стороны лежал Гнойный. Сейчас оба совсем не думали о баттле, они могли дать себе отдых, хоть на время побыть просто людьми, которые каким-то образом стали близки. Неважно, что будет потом, что будет завтра, если сейчас они могут просто лежать на траве и наслаждаться тихим дыханием друг друга.       Машнов тоже думал о чём-то, причём усердно. Шестерёнки туго вертелись от пьянства.       — Поебать, — он резко приподнялся на локтях и склонился к лицу Мирона, накрыв своими губами губы под собой.       Федоров вздрогнул, вовсе того не ожидая. Почему-то ранее, когда он представлял этот поцелуй, а такое бывало, то считал, что почувствует омерзение и вдруг осознает, что нет, не нравится ему мужик, всё это было глупостью. Но губы Славы не были ему противны, даже лёгкий перегар не вызывал отвращения.       Мирон охотно смял губы, вмешиваясь со своей инициативой, в этот же миг одной из рук вновь дотрагиваясь славиных волос. Они соприкасались грудными клетками и оба отчётливо ощущали, как быстро-быстро бьются сердца друг друга. Нежный поцелуй перетёк во что-то рваное, когда Гнойный первым проник языком в рот оппонента, лаская сплетающийся с ним язык. Окси дрожащими пальцами крепче ухватился за пряди волос, как будто иначе провалится под землю, а он совершенно не хочет отдаляться от Славы даже на ебучий сантиметр. Он принял правила игры и с такой же страстью вгрызся в губы, обычно говорящие всякие гадости, но сейчас почему-то пытающиеся доставить удовольствие Мирону. Он потянул нижнюю губу Славы на себя зубами, только-только увлекаясь и теряя связь с реальностью, но тот отстранился, тяжело дыша. И сам Федоров лишь тогда понял, что нуждался в кислороде, а не только языке и этих губах. Отдышавшись, он самостоятельно прильнул опять, кончиком языка облизывая в считанные секунды пересохшие губы Славы, ведь этот короткий разрыв поцелуя был сопровождён шумным дыханием. Гнойный вновь углубляет поцелуй, не в силах сопротивляться знаменитому оксимироновскому обаянию, и водит своим языком по его. Отдаляются они нескоро, исключительно из-за необходимости не помереть от недостатка воздуха в лёгких. Хотя... Такая приятная перспектива — умереть друг на друге, соприкасаясь губами. Мирон, пользуясь этой передышкой, чуть опускается вниз по траве, дабы губами целовать уже шею Славы, всё ещё нависающего сверху. Того потряхивает, но явно не от холода. Да и сам Федоров безостановочно дрожит, покрытый мурашками... И столь же безостановочно облизывает кадык, как кот, который не может оторваться от молока. Или от кошачьей мяты. Когда внизу живота Гнойный ощущает естественную реакцию на ласки, то шёпотом выругивается.       — Блять, — и отшатывается назад, садясь на траве, рукой взявшись за голову. Прийти в себя. Прийти в себя.       Окси еле сдерживается, чтобы не повалить оппонента обратно на траву, тоже сажается рядом, шумно дыша.       — Что не так?       — Вот именно, что всё... — Слава прикусывает губу. — Так.       Федоров встаёт и протягивает руку. Гнойный поднимается, прихватив куртку. Совсем скоро мужчины оказываются в машине, слишком увлечённые друг другом, чтобы заметить, что у них спиздели бутылку воды. Они в очередной раз целуются, цепляются друг за друга руками, задыхаясь...       — Альтаир, — вдруг шепчет Слава, когда они отвлекаются ради ебаного O2.       — Что?.. — не понимает Мирон.       — Название... Той звезды на А, — смеётся прямо в чужие губы Гнойный.       Ближайшие тридцать секунд они прижимаются друг к другу, покусывают губы и вылизывают языки, потом вновь отстраняются, но уже значительно, садясь каждый ровно по местам.       — Блять, откуда ты это вообще помнишь? — ржёт Окси, крепко сжимая руль, стараясь прийти в себя.       — Хуй знает... — Слава жмёт плечами и откидывает голову, пытаясь игнорировать неприятное ощущение от того, что член упирается в ширинку. Не будут они трахаться в машине, всё должно пройти цивилизованно.       Мирон и сам чересчур разгорячён, но довезти их к себе должен. Они даже не поднимают вопроса о том, куда им ехать, обоим становится ясно, что они не готовы сейчас прощаться и им мало. По дороге Окси покусывает губы, всё ещё плавясь от того, что сейчас испытал. Он быстро начинает скучать по касаниям Славы, хотя тот сидит рядом, тем временем пытаясь переждать стояк. В итоге это, конечно же, происходит. И в квартиру Мирона они заходят уже более-менее адекватные, а не дикие.       — Душ. Я... В душ. Пока чаю попей, не знаю, — Окси с трудом связывает мысли и направляется в уже знакомую ванную.       — Какой чай, бля, — угарает Слава, но на кухню всё же следует. Не для чая, естественно, а просто хотя бы воды выпить. Сейчас он в ней отчего то нуждается.       Мирон возвращается быстро, через минут пять, и какого-то хуя одетый, не лень же. Но Гнойный сдерживает возмущения, иногда полезно, и сам идёт в ванну, а когда возвращается, то обнаруживает Федорова, который реально пьёт чай за столом. Просто пьёт чай.       — Ты, блять, — Гнойный даже не знает, нужно смеяться, как-то правильно ахуеть или злиться. — Ай ладно.       Но Окси всё это время ждал, несмотря на чай. Тут же поднялся и сократил расстояние между телами, обнимая за талию Славу. Последний целует полюбившиеся губы вновь, пылко и даже более страстно чем ранее, в один момент движения его языка во рту Мирона начинают походить не на простой поцелуй, а что-то звериное и убивающее последние капли терпения Федорова.       — Ты меня сейчас в рот выебал или что это было? — усмехается он и ведёт Гнойного к лестнице.       Уже в спальне Слава подталкивает Мирона к кровати, подрагивая от нетерпения и понимания, к чему всё ведёт. Но Янович сначала достаёт лубрикант из прикроватной тумбочки, бросив на простынь. Окси неожиданно для себя оказывается вжат в постель. На этот раз целуют его шею, хотя просто поцелуями это назвать трудно... Животные укусы, вылизывания и горячее дыхание, опаляющее кожу. К горлу подступает стон, но тот сдерживается, когда Гнойный скользит языком к уху и касается мочки новым поцелуем. А ведь Федорова никогда так не целовали. Он хватает шею оппонента, приподнимает таким образом и опять-таки целует. Слава отчаянно пытается урвать ведущую роль, чуть ли не прокусывает губу Мирона, но тот меняет положение их тел, теперь уже сам прижимая Гнойного к кровати. И Слава думает возмутиться, а после укусить нежную кожу шеи, но не успевает довести мысли до действий, потому как на него обрушивается другой спектр эмоций. Окси проходится рукой по ширинке славиных джинс, трёт ладонью образовавшийся уже второй раз бугор. И Гнойный невольно шипит, когда по стояку медленно, но сильно водят рукой, тканью штанов так нервируя плоть. Хочется быстрее... Чтобы тот хотя бы оголил член и прикоснулся, а не откровенно издевался, но это же ебаный Оксимирон. И Слава не станет упрашивать переходить к раздеванию, гордо терпит происходящее, но не может сдержаться и податливо двигается навстречу руке, закусывая губу. Мирон же сбито дышит где-то рядом с ухом вжатого в постель Гнойного и наконец плавно начинает расстёгивать ширинку, вовсе не торопясь, как кажется.       — А кто... — вдруг ловит себя на мысли Слава и перебирает слова в затуманенной голове. — Сверху? — вспоминает он.       Окси не в состоянии объяснять, что если в их секс его выебут, то он будет чувствовать себя в очередной раз проигравшим Гнойному. Потому лишь крепко-накрепко сжимает чужой член, из-за чего Слава ещё больше тонет в каких-то новых чувствах. Он поскуливает, сам того от себя не ожидая, а ведь Мирон просто ещё водит ладонью по члену... Федоров дотрагивается сперва головки, такой чувствительной части, а после двигается вниз, у основания сжимая руку. Слава шумно выдыхает.       — Не еби мозг, а, — Гнойный хмурится, понимая, что его намеренно мучают, изводят, а он уже хочет большего. Потому отдаляется и садится рядом с Мироном, сначала поцеловав его, а после и толкнув, заставляя улечься опять. Слава расстегнул ремень Окси и затем стянул штаны примерно до колен. На этот раз он сжал чужой член, но без каких-либо прелюдий, абсолютно неожиданно начав его надрачивать, как будто решил довести Мирона до оргазма именно таким образом. И тот стонет, глядя на Славу снизу-вверх, удивляясь такой спешке. Гнойный ухмыльнулся, видя удивление в чужих глазах, но как неожиданно он внёс быстрый темп, так быстро и убрал руку от стояка. И полностью снял джинсы с себя, вместе с бельём, скидывая те с кровати. Закусив губу, Слава еле как вспоминает, что где-то на этой постели лежит кинутая смазка, находит её и капли сбрасывает на собственную ладонь. Самостоятельно, скрывая какой-то страх, начинает растягивать себя на глазах лежащего Мирона. Тот сглатывает, удивившись тому, как горячо выглядит Гнойный перед ним. А Славе и не нужны комментарии, он находит возбуждение в чужих глазах. Привыкнуть к пальцам в себе сначала кажется невозможным, это больно и даже неприятно, на секунду Гнойный жалеет, что решился на это. Скулит... Но спустя минуту становится легче и он проникает глубже в себя, задевает простату и вот в этот момент ощущает что-то несравнимое, но до одури приятное. Постанывая, Слава добавляет второй палец, а затем и третий. Федоров облизывает губы и медленно сам начинает мастурбировать, не в силах спокойно смотреть картину перед собой.       — Нет, — вдруг отрицательно кивнул Гнойный, свободной рукой дотянувшись до руки Оксимирона и убирая её.       Мирон нахмурился. Это было какое-то издевательство... Время тянулось вечностью, живот сводило от желания, а Слава смотрел вниз и совсем не торопился. Не хватало только фирменной ухмылки. Наконец Гнойный посчитал, что готов, и, опять же, сам ухватился за набухший член Мирона, подставляя его и принявшись медленно насаживаться. Но каждый миллиметр отдавал жаром в голову Яновича, стискивая виски. В ушах как будто гудело... Слава оказался в позе наездника, ему потребовалось время, чтобы привыкнуть. Их обоих это раздражало, а возбуждение росло, заполоняя комнату шумным дыханием обоих. Рэперы смотрели друг другу в глаза, чувствуя необходимость быть как никогда ближе. Вдруг Гнойный покачнулся и неожиданно резко насадился полностью, чем вызвал два стона сразу — свой собственный и Мирона.       — Блять... — сматерился Окси, дёрнув бёдра вверх.       Слава разошёлся, то и дело принимая в себя больше, постоянно то ускоряясь, то замедляясь. Он не выбирал постоянного темпа толчков и эта хаотичность выбивала из Федорова тихие, скомканные стоны, что глушились громкими, протяжными Славы. Эти звуки разбавлялись характерными шлепками, что будто бы эхом отражались о стены и давали в голову мужчинам. Каждый раз, когда член Мирона упирался в простату, Слава не мог сдержаться и вскрикивал. Но остановиться казалось невозможным, он продолжал опускаться до конца, вскоре привыкая к этому чувству и не желая с ним расставаться. Ресницы его дрожат и Мирон, внимательно следящий за этим, вдруг находит это очень красивым. Он двигает бёдрами навстречу, тяжело дышит и терпит, чтобы не излиться прямо сейчас, и эта сдержанность ещё больше заставляет его трястись. Потянувшись руками к талии Гнойного, он провёл пальцами по бокам и помог тому глубже насадиться, задерживаясь в таком положении. Но Слава долго не выдерживает и начинает резкими движениями опускаться раз за разом, быстро вбирая в себя член, из-за чего ноги подкашиваются и дрожат. Машнов дотрагивается своего стояка, сжимает, но Федоров, подобно самому Славе до этого, не даёт довести себя до разрядки, убирает руку. Это злит Гнойного, он не сдерживает шипения и только ускоряется, не стесняясь стонать громче, как будто делает это не в первый раз, чем дразнит лежащего Мирона. Слава насаживается и насаживается, причём глубоко и ритмично, словно вовсе не его имеют, смело разглядывая лицо Окси. Но и последний глядит в ответ, снова взявшись за талию и опять задерживая Славу у основания.       — Мирон, — рычит Гнойный, круговым движением обводя член, который и так до упору сжимается узостью Славы.       Движения Гнойного опять ускоряются от осознания, как сдерживается всё это время Мирон, чтобы не кончить. И Машнов хочет разрушить эту выдержку к чертям, что получается у него успешно, когда спустя мгновение Окси с трудом сдерживает стон, истекая. Он еле дышит, зажмуривается и притягивает Славу для поцелуя, ощущая как всё ещё стоящий член Гнойного упирается в живот. Немного отдышавшись, Федоров встаёт с кровати и кивком приглашает повторить это же. Слава с трудом выстаивает на ногах, но долго делать это и не приходится, ведь благодаря Мирону он уже сидит на краю постели. А сам Окси, чем удивляет их обоих, опускается на колени. И склоняется к члену перед собой, сначала кончиком языка задев одну только головку. Гнойный заранее закусил губу, неспроста, ведь вскоре почувствовал тёплые губы на плоти, что и без того чересчур налилась кровью. Федоров ведёт языком от головки вниз, возвращается обратно и наконец берёт член немного в рот. В глазах же у него темнеет. Кто бы мог подумать, что он станет отсасывать Гнойному. Последний смотрит на это зрелище с бешено бьющимся сердцем, а в животе крепчает узел, требующий развязки. И Окси расслабляет гланды, дабы разом взять член в горло. Это выходит не сразу, а когда выходит, то Мирон с божьей помощью продерживается пять секунд, после немного отдалившись. Но эти пять секунд были удивительны для Славы. Он дрожит и похотливо стонет, что приносит какое-то странное удовольствие Мирону, который, кажется, упивается чужими эмоциями и трясущимися бёдрами.       — Ну же... — Гнойный опускает ладонь на голову Федорова, поглаживая.       Мирон продолжает медленно обсасывать чужой член, чем нервирует Славу, тот не выдерживает и вжимает Окси в пах. Но он упрямо плавно вылизывает головку... И без того дрожащие ноги Гнойного сотрясаются, он двигает бёдрами и бесстыдно вдалбливается в чужой рот, затылок сжимая. Слава постанывает, стараясь взять от этого момента всё, и расслабляет хватку на затылке только тогда, когда Мирон и сам перестаёт дразнить, принимая член глубже в рот. Колени вскоре устают, неприятно соприкасаясь с холодным полом, но Федорову похуй, он будто бы входит во вкус, и ему так нравится, как каждое его действие приводит к чужому стону, дрожи и новому табуну мурашек. Сделав вдох, он вновь прильнул к члену, опять-таки стараясь вобрать всё. Это повторяется до мгновения, когда Славе не удаётся сдержаться, и он кончает в рот Мирона, что было совершено не по плану. Он испытывает вину, боясь, что Окси не так поймёт, но тот, не задумываясь, проглатывает, чем поражает обоих. Гнойный проводит пальцами по голове Мирона, который выпускает член изо рта, встаёт и садится рядом, с помощью поцелуя уткнувшись в плечо Славы...

***

      Когда клуб уже опустел, то в нём остались лишь Охра, Замай и бармен. В этот раз вечеринку организовывал именно Рудбой, а Замай попросту обещал подождать и вызвать ему кэб. К времени их выхода, было уже четыре утра и светало.       — Ух, хорошо, — улыбнулся Андрей, смотря, как по утру заметен Биг-Бен. Он раскинул руки в стороны.       — Что-то ты вообще уставшим не выглядишь, — улыбнулся Ваня, обращая внимание на чужой настрой и небывалый позитив для четырёх утра.       — Да и ты, — Замай повернул голову к ожидающему такси Евстигнееву, подмигнув. После подошёл ближе и потянулся щёку поцеловать.       — Андре-ей, — выворачивается Рудбой. — Не на улице же. Вдруг кто-то сфоткает или... В целом, увидит, — он пожимает плечами и оглядывается.       — А если я уже скучаю? — посмеялся мужчина и закинул руку через шею Охры, расположив на плече.       — Я днём в гости к Мирону обещал, видимо, не высплюсь нихера, — вздохнул Евстигнеев, но перспектива новой встречи с Мироном, на самом деле, радовала.       — Это чё получается, — нахмурился Замай. — Ещё сутки тебя не видать?       — Пиздец, ты вообще намёков не выкупаешь, — раздаётся бархатный смех по улице. — Говорю, спать смысла уже нет. Не хочешь куда-нибудь?       — Имеешь в виду, к тебе или ко мне?.. — Андрей даже не скрыл удивления, крепче обнимая мужчину.       — Да нет же, — вновь посмеивается над чужой реакцией Охра. — Где-нибудь ещё потусить может.       — О, ёпт твою дивизию, — качает головой Андрей, сам своей наивности удивляясь. — А погнали в караоке?       — Караоке? — нахмурился в недоразумении Евстигнеев.       Но если Замай что-то предложил, то спорить с этим невозможно. И сопротивляться Андрею Ваня давно разучился. Поэтому, в машину сел он не один.       — Кстати, может ещё как-нибудь запишемся? — Замай хмыкнул, разглядывая Рудбоя, что в какой-то прострации смотрел в окно. — Песенку какую.       — Может, — пожал плечами тот.       На Ваню резко опустилась сонливость, но давать заднюю он был не намерен. Только лишь на секундочку прикрыл глаза...       Андрей же был бодр, как никогда, потому удивился, когда в один момент повернулся к Охре. Уснул. Замай не может подавить ласковую улыбку, плюёт на водителя и приближается к Евстигнееву, дабы аккуратно в висок поцеловать.       Где-то через пятнадцать минут он аккуратно трясёт Ваню и шепчет.       — Может спать всё-таки?       — Не-не, — резко вскакивает на сидении Евстигнеев. Спать он хочет, но провести время с человеком, которого два года не хватало, хочет ещё больше.       Андрей знает, что спорить нет смысла. Если Рудбой что-то решил, то это бесповоротно. Да и поворачивать не хотелось, ведь и Замай так скучал.       Спустя десять минут машина остановилась. Замай расплатился с водителем, вышел первым и по-джентльменски открыл дверь для Охры. Тот усмехнулся. Вместе они прошли под вывеску «Karaoke and kisses», никак не комментируя названия. Место было круглосуточным. Женщина на входе предлагает воду и презервативы, от последнего предложения Андрей и Ваня переглядываются, отказывают. Мужчины просят включить русский музыкальный канал, заказывают текилу да соль, только после этого следуя в снятую комнатушку. Там Замай плюхается на красный диван, пока Рудбой что-то настраивает. Пользуясь пустым времечком, Андрей разблокировал телефон и тут же встретился с новостями о предстоящем баттле, которые всё ещё гремели больше прочих. Казалось, мир остановился, чтобы Гнойный и Оксимирон побаттлились.       — Тебе не кажется, что твой Мирон и мой Слава прямо сейчас ебутся? — спрашивает Андрей философским тоном, будто интересуется о каких-то секретах мироздания.       — Чего? — с выражением ахуя на лице оборачивается Рудбой, разливая текилу в стопки. После ставит всё на стол перед ними.       — Съебались вместе будто, — смеётся Замай, даже не представляя, насколько сейчас близок к правде. После заливает в себя текилу, закусив посоленным лимоном.       Евстигнеев усмехается и садится рядом, откидываясь на подушки назад.       — О-о, — Андрей как будто озаряется какой-то идеей. — Всё, я придумал. Включай «Переплетено»!       Ваня посмеивается, видя чужой энтузиазм петь трек Мирона, но произносит.       — «Переплетено» Оксимирон, — говорит он голосовому помощнику и вскоре раздаётся знакомый бит, а на экране появляются строчки.       — Пожалуйста, не ведись на всю эту хрень про «переплетено» и на всю эту остальную эзотерику, — раздаётся из динамиков и оба почему-то ржут.       Охра зачитывать не торопится, молчит, тогда как Замай сразу входит во вкус и с типично скукоженным лицом пытается повторить интонацию Оксимирона.       — Всё переплетено, мне суждено тут помереть еретиком, — Андрей словно реально фанат, начинает размахивать руками в такт. — Ваша картина мира — сетка, полотно, текстильная салфетка. Будто работала ткачиха или швейка-а! — под конец Замай уже не сдерживается и начинает в голосину смеяться, благодаря чему сбивается. — Твоя очередь, — он пихает Охру в бок. — Давай, бэк-MC, покажи своё знание текста.       Рудбой счастливо улыбается, делает глоток и всё же решается, почти идеально повторяя привычную читку Мирона.       — Бездействие закона при содействии икон. Убейся, если ты не коп, — Охра даже не смотрит на экран, а больше на Замая, что покачивается в бит, и это выглядит как всегда смешно. — И если ты не власть. Наш город не спасёт и чудодейственная мазь.       Вскоре вновь доходит очередь Замая, а тот и рад, громче проговаривая знакомые слова.       — Люто хочется весны, слепо на краю. Осознанные сны, флэшбэки, дежавю! — он качает головой и ещё каким-то образом умудряется отпить текилы.       Рудбой в кулак смеётся, ожидая, когда приблизятся их совместные строки.       — Всё переплетено, лев и козерог, с девою телец и скорпион, стрелец или водолей у близнецов, — вместе зачитывают мужчины и Замай приобнимает Ваню. — Тут нету эзотерики, сынок. На соседей идут войной, если у населения спермотоксикоз!       Когда трек подходит к концу, то Андрей хлопает в ладоши, опустошает стакан.       — А теперь нормальный трек! — лыбится Замай. — Всё то же самое, но с микрофонами хочу!       — Бля, — вздыхает Рудбой, но поднимается за микрофонами, один из протянув Замаю. — Ну валяй, чё удумал.       — «Дискотека Овсянкин» Замай, Слава КПСС, Микси! — кричит Андрей, что вызывает фейспалм у Охры, благо здесь звукоизоляция.       Песня врубается, сперва снова читает Замай, ловя истинный кайф. Парт Славы достаётся Рудбою и тот вымученно вздыхает, будто его принудили к этому.       — Когда на улице весна...       — Весна! — подпевает Андрей.       — Когда тебе пришла пизда...       — В толпе!       — Когда тебе дали отпить пивка...       — Попей!       — В гримёрке яйца окунал солист, — Ваня улыбается, не понимая, как это можно читать с серьёзным ебалом, что делает Замай.       — Туда!       — Когда тебе хочет въебать мужик. Жирный, как боров, он Овсянки кент.       — Привет!       Андрей делает пару глотков и тем временем подходят новые строчки.       — О, сейчас будет кайфуля.       — Ты красишь губы на бегу. Оставь пизду на берегу, — качает головой от непонимания, куда попал, Охра.       В общем, до конца трека Ваня нихуя не вдупляет, получает удовольствие чисто от дрыгающегося рядом Андрея, вот которому явно хорошо. На последнем припеве Замай резко притягивает к себе Евстигнеева и уверенно целует взасос. Тот не сопротивляется и с улыбкой отвечает, а затем они отрываются друг от друга ради последнего.       — Дискотека Овсянкин!

***

      Мирон имеет опасения, что утром Славы вновь не окажется в доме, но просыпается он в тёплых объятиях и под тихое сопение Гнойного. Какое-то время он лежит, прикрыв глаза, и наслаждаясь такой нежностью, которой давно не получал. Но встать надо. И Мирон идёт умываться, очень тихо, медленно, почти на носочках, чтобы не разбудить мирно спящего Славика. Который сейчас вот самый настоящий Славик, тихий, спокойный. Не бойкий, а только ласковый.       Окси выходит из ванной и топает на кухню, где встречает Машнова, который роется в его холодильнике.       — Уже на ногах, — улыбается Федоров, подходя к столу.       — О, ебать, оливье, — удивляется Гнойный такому продукту в английском холодильнике. И поворачивает голову к Мирону, дабы высказать предположение. — Сам готовил?       — Сам, но оно уже испортилось, — жмёт плечами Окси и ставит на плиту турку. — Кофе сварю, не напрягайся.       — Ты ещё и кофе варишь? А по утрам случаем не бегаешь? — смеётся Гнойный и направляется в ванну.       — Иногда, — улыбнувшись, Мирон пока что достаёт хлеб для бутербродов.       Слава смеётся на ответ и пропадает ненадолго, хотя хочется, чтобы он вообще не пропадал. Свежий и даже без похмелья, ну почти, он возвращается обратно. Кофе ещё в процессе, а вот сэндвичи с ветчиной и сыром уже украшают стол. Слава присаживается на стул.       — Где поцелуй утренний, Слав? — недовольно бурчит Мирон, когда наконец заполняет две кружки.       — В хуй? — усмехается Гнойный.       Федоров показушно вздыхает, но ничего не говорит, сдерживая улыбку.       — Тебе сколько сахара?       — Три. И молока плесни, — Слава покачивает ножками под столом.       Затем Мирон ставит кружки на стол и опускается на стул рядом.       — Да ладно, не дуйся, — с радостной улыбкой Гнойный наклоняется к лицу чужому и чмокает в щёку.       — Я не дуюсь, — улыбается в ответ Федоров и после тянется к сэндвичу.       — Мы теперь кто, боюсь спросить? — Машнов уже уплетает бутер, ожидая, пока кофе остынет. — Ну, там... Любовники, друзья с привилегиями или пара?       Но вопрос остаётся без ответа. Раздаётся звонок в дверь, Федоров поднимает взгляд на стену и видит, что время близится к двенадцати часам дня.       — Блять, — несдержанно произносит Мирон. — Рудбой и Порчи.       Рэперы переглядываются, совершенно не понимая, как объяснять, что они мирно попивают кофейку.