Кровь и помада

Середина мая в Талосе выдалась приятной и свежей. Эрен стоял в морском порту и полной грудью вдыхал запахи поздней весны, отсыревшего дерева, только что пойманной рыбы и смрад шныряющих туда-сюда торговцев да работяг. Странное чувство занималось в груди: светлая грусть — от долгожданной встречи с ненавистным и любимым городом. Как только Марли и Немезия начали мирные переговоры, Эрену было разрешено подать в отставку. Чтоб навсегда позабыть о проклятой службе. Плевать, что военная тайна запирает его в Марли на пять лет, плевать на амбиции и мальчишеские планы: теперь он мелочен и жаден, теперь признаёт, что он законченный эгоист, которого волнуют лишь свобода и счастье дорогих людей. Эрен сомкнул веки, подставив лицо солёному бризу, и крепче сжал ремень военной сумки, изгрызанной заплатками. Но услышав издалека радостные девичьи повизгивания, он приоткрыл один глаз, чтобы ни за что на свете не пропустить два тёплых миража, бегущих ему навстречу. До чего хорошенькой была Хистория в широкополой соломенной шляпке! Вся окутанная нежными оттенками голубого и розового — не иначе букет незабудок, что не росли на чужой земле. Одной рукой Хистория держала шляпку, другой — загорелую кисть высоченной и видной Имир, с иголочки одетой в коричневые жилет и брюки, заправленные в высокие сапоги. Весёлые, горластые девчонки на лету впечатались Эрену в грудь, даром что с ног не сбили, опутали его руками и принялись тарахтеть, перебивая друг друга. — Какой здоровый-то стал, милостивая прародительница! — восхищённо гаркнула Имир. — Да где уж прямо «здоровый»? — ответил Эрен, борясь с мокрой щекоткой в носу. — Ты и впрямь крепче стал, не скромничай, — добавила Хистория. — На первом году кадетства вообще задохлик был! Но сейчас почти переродился из плаксивой девочки в подобие мужика... — Имир, ну хватит уже этих твоих дурацких шуток, — капризно пробурчала Хистория. Тряхнув локтем, на котором висела небольшая корзинка, она достала разноцветный венок из хризантем, васильков и астр. — С возвращением! — ласково обратилась она к Эрену, поднялась на цыпочки и покрыла венком голову друга. Голубоглазый ангел из другого мира. Мира, где не было войны. Эрен дотронулся до нежных лепестков, и уголок его губ дёрнулся вверх. Наверное, опять вышло натянуто и грустно. Он разучился улыбаться и ясно видел это на озадаченных лицах подруг, не решающихся прямо спросить, всё ли в порядке, чтоб не испортить радость встречи. Закончив с объятиями, Хистория мигом отыскала в толкучке грузовой экипаж и заплатила за перевозку эренова добра прямиком к поместью Стиллуотеров. После девочки схватили Эрена за руки и повели за собой по ресторанам. Они не говорили о войне. Забивая желудки едой с вином, а рты шумным хохотом, все трое пытались заполнить пустоту и приглушить надрыв, но выходило искусственно, нелепо. К полуночи они вприпрыжку шли по мостовой и распевали непристойные песни, услышанные в кабаре, пока раскачивающийся из стороны в сторону Эрен не отбился от подруг. Прислонившись к стене доходного дома, он согнулся и упёрся ладонями в колени. — Тошнит? — сердобольно спросила Хистория, погладив его по плечу. — Хочешь помогу два пальца в рот сунуть? Проблюёшься, и сразу легче станет, — невнятно пробормотала Имир, жуя в зубах тлеющую сигарету и на ходу заправляя блузку в брюки. Но приблизившись, она поняла, что с Эреном что-то не так. — Эй, ты чего? Он молчал, лишь продолжал теребить ткань брюк, пока не перешёл к надсадным всхлипам, но тотчас попытался затолкать рыдания обратно в глотку, боясь напугать своих девочек. Не помогало. Плечи Эрена затряслись. Он спрятал за ладонью мокрое лицо, сквозь стиснутые зубы прорывались сиплые стоны. В черноте сомкнутых век друг друга сменяли лица павших товарищей, изувеченные поля сражений, леса, окопы, оторванные снарядами конечности, стены старинного пансиона и изнасилованная юность Микасы. Их теперь не забыть. — Тут неподалёку гостиница, можно нанять экипаж и переночевать в моём доме, — предложила Хистория, наглаживая Эрена по спине. — Всё хорошо, — добавила она шёпотом и обняла друга, уложив его голову себе на плечо. — Твой папаша меня за порог не пустит, — без энтузиазма отозвалась Имир. — Отец болен уже месяц. — Голос Хистории был ровным, почти безразличным. — С кровати перестал вставать. Он и не заметит вашего присутствия. Холодное равнодушие в её словах привело Эрена в чувства. Он громко шмыгнул, отстранился и поднял удивлённые мокрые глаза на Хисторию, но она не прочла в них немого вопроса. — Ты как, в норме? — спросила его Имир. — Порядок. Простите за эту сцену. — Пф, начинается... Не надо оправданий. Да и видела я уже такое. Дед у меня воевал много лет назад, а тогда марлийская армия была для элдийцев ещё бóльшим дерьмом, чем сейчас. Вернувшись, он до самой могилы бабку мою кошмарил, а ещё бухал, как дьявол, по ночам ссался в кровати да руки распускал. Батя иногда давал ему затрещину, но так чтоб не прибить, конечно: герой всё-таки, — резюмировала Имир с очевидным сарказмом. — Короче говоря, герои войны «доблестны и чисты» только на парадах, а на деле — это изуродованные тела и души. И я не знаю, что именно ты видел или делал там, но без следа оно точно не пройдёт. Хотя вообще-то ты вроде молодцом держишься, — непривычно ласково добавила она. Дойдя до гостиницы, друзья быстро нашли свободный экипаж и отправились в поместье Райссов. Вошли тихо, даже дворецкий не услышал прибытия молодой хозяйки с гостями. Хистория сама проводила Эрена и Имир до их спален, достала чистое постельное бельё и заправила кровати. «Я совершенно пропустил мгновение, в которое эта робкая, за всё извиняющаяся девочка стала сильной — полноправной наследницей своего рода. И в ней как будто расцвела... прагматичность? Хм... Этот год забрал детство не только у меня». — Слушай, — заговорил вдруг Эрен, наблюдая за тем, как Хистория заправляла одеяло в пододеяльник, — то, как ты сказала о болезни отца... Мне было немного не по себе. Знаю, он козлина и тиран, но дело вовсе не в нём. — Прости, если смутила тебя. Но и оправдываться не стану. Наверное, я зачерствела — пусть так. Не хочу больше чувствовать себя виноватой из-за того, что ни мать, ни отец не любили меня. — Она завернула кончик одеяла и на миг призадумалась. — Знаешь, я делаю всё, чтобы отец поправился: постоянно ищу более квалифицированных врачей, исправно даю ему лекарства и слежу за тем, чтобы прислуга заботилась о нём. Но в то же время я каждую ночь молюсь о том, чтобы он не выжил. Хистория сжала руки в кулаки и стыдливо повесила голову. — Наверное, ты считаешь, что я стала плохим человеком? — Нет, не считаю, — печально ответил Эрен. — Жизнь ни к кому не добра, я понимаю. Сам желал смерти Стиллуотерам бесчётное количество раз... — Но они и вправду сломали тебе жизнь! — возразила она. — Они вообще не твои родители. Стиллуотеры похитили тебя и держали взаперти, как зверушку. А мой отец, каким бы ни был, он мой родной человек. — И что? — Эрен пожал плечами. — Разве это даёт ему право контролировать каждый твой шаг? Если тебя это утешит, он даже хуже, чем неродные мне Стиллуотеры! С ними и так всё понятно, а вот твой «родной отец» относится к тебе, как к ценной бумаге, на которую можно купить былое величие семейства. Мерзость. Хистория выдохнула и села на край постели, понурив плечи. — Я больше не смогу стать прежней, не смогу плясать под его дудку и изображать покорность. Я давно научилась обходить запреты, говорить одно, а делать другое, научилась даже покупать молчание прислуги. Хах, отец до сих пор думает, что я несмышлёная крошка, которая ничегошеньки не умеет делать самостоятельно! А я меж тем за его спиной хожу в банк снимать деньги, которые там лежат на моё имя в качестве приданного. Но я больше не хочу разыгрывать спектакль и жить надвое. Хочу быть собой не прячась. Эрен немного помолчал, собирая в хмельной и взвинченной голове остатки мыслей. Затем сел на противоложную сторону кровати, сложил руки на груди для пущей важности и рассудительно спросил: — У тебя есть какой-нибудь план? Если нужна помощь, деньгами или чем-то ещё, можешь на меня рассчитывать. Хистория поджала губы, затем перегнулась через кровать и дёрнула Эрена за нос. — Балда! Вечно ты со своей помощью! Как будто я дурочка беззащитная. — Вот захарахорилась! Я ж реалиями стараюсь мыслить. А то получится у тебя побег, как тогда, когда мы мелкими были. — Не собираюсь я никуда убегать. — О, ну с этого можно начинать. — Хорош выпендриваться! — сквозь смех пискнула Хистория и в шутку шлёпнула его по плечу. Эрен захохотал, ощутив прилив душевных сил: обыденность и нормальность вернули почву под ноги. — Так что с планом? Что ты имела в виду? — Поначалу я хотела снять все деньги со своего счёта и молча уйти из дома. Но зная отца, поняла, что он мне жизни не даст за то, что «запятнала честь семьи». Быть изгоем в высшем обществе неприятно да ещё и перспективы на будущее все перечеркну. — Значит, у тебя должно быть что-то такое, что ты можешь этому обществу предложить. Что-то обязательно принадлежащее тебе и лакомое. — Как твоя рубиновая шахта, например? — Ага, в яблочко! — с восхищением ответил Эрен, вгрызшись всем своим существом в то, что когда-то было важно, в чём он разбирался не хуже, чем в видах оружия и окопных болезнях желудка. — Поэтому деньги, которые ты собиралась снять, потрать не на съём меблированной комнаты средней паршивости и привыкание к новому быту, а вложи в какое-нибудь дело. Да, понадобится время для ощутимой прибыли, но если получится, зарекомендуешь себя как выгодного партнёра, с которым не иметь дел лишь потому, что «папаша нервничает», будет позорной недальновидностью. Сейчас многие выбились в люди благодаря бизнесу, престиж громкой фамилии потихоньку уступает деловой хватке. — А если я не справлюсь? Я ничего не смыслю в предпринимательстве. — Я помогу разобраться. Друг я тебе, в конце концов, или нет? Хватит уже отвергать мою помощь из-за того, что боишься показаться слабачкой, недостойной моей дружбы! Бесишь. И потом, разве можно назвать слабачкой ту, что ловко балансирует между тиранскими причудами отца и жизнью на своих условиях? Разве слабачка ты, когда сама здесь всем управляешь? И неужели ты считаешь слабостью то, что желаешь ему смерти? Слабый человек на твоём месте как раз пошёл бы по лёгкому пути и сделал то, чего не сделала ты, — ускорил бы «естественную кончину» дражайшего папеньки. Хистория слушала внимательно и больше не спорила. Ей не хотелось оскорблять Эрена своим пренебрежением, граничащим с детской завистью, лишать его уважения и доверия. — Извини. — Хистория сделала длинный, успокаивающий выдох. — Просто я растеряна, совершенно не знаю, с чего начать. — Начни с того, что интересно лично тебе. Подумай, можно ли превратить это в дельце, приносящее доход. Если ничего не надумаешь, будем пробовать то, где не так много конкуренции и что в принципе востребовано всегда. Сложно, конечно, будет, но в этом есть свой азарт! — Звучит почти сказочно. Меня вот что беспокоит: это ведь всё не скрыть, отец будет сетовать, что я спущу деньги на «бессмысленное для девицы занятие» и попросту запретит мне. — Сделаем хитрее. — Эрен развернулся всем корпусом, его голос выдал заговорщические нотки. — Ты изъявишь желание, он, разумеется, будет против, но это неважно. Через какое-то время приведёшь меня с беседой, дескать, посоветовалась со мной как с опытным предпринимателем, а я увидел потенциал и готов помочь. Буду давить на то, что так приданное станет более привлекательным и, возможно, среди кандидатов в женихи появятся угодные и ему, и тебе. Ещё семейные дела можно поправить, долги начать выплачивать. Ну и по-прежнему остаётся вариант, что твой отец таки преставится, тогда не придётся заниматься всей этой... «акробатикой». Утерев слезу, Хистория взяла Эрена за руку. — Спасибо. — Не кисни, ты справишься. При любом раскладе. — Знаешь, если всё-таки придётся умасливать его и ждать, я не стану уходить тайно. Скажу всё как есть. Даже если будет скандал. Так хотя бы есть шанс, что я покину отчий дом с достоинством и не дам повода судачить обо мне как о неблагодарной беглянке, опозорившей честь семьи. Окончив разговор, они пожелали друг другу добрых снов и разошлись. Утром тоже было тихо, Род Райсс не вышел сам и ничего не передал через слуг: ему попросту не сообщили о том, что дома находились гости. Так распорядилась Хистория. Эрену стало ясно, что даже прислуга уже воспринимала своим работодателем дочь хозяина, а не его самого — увядающего, не способного руководить делами поместья. К полудню Эрен наконец приехал домой. С порога его встретил Логан, сделавшийся ещё более седым и усатым, но голос его звучал почти сентиментально. Может, всего лишь показалось? Или же годы начали брать своё? Даже Эдмунд и Джулия повисли на нём с объятиями и долго причитали да хлюпали носами от счастья. Эрен прикрыл глаза, вообразив, что его обнимают настоящие мама и папа — не эти лицемерные самозванцы, навязавшие ему свою убогенькую, заискивающую любовь. Отчего вдруг ему снова больно? Ведь давно смирился, давно покрылся ленивым презрением, будто скорлупой. Эрену вспомнилось, как он четырёхлетним заигрался в огороде с полевой мышью и случайно задушил беззащитное существо. Ему было плохо и страшно, и только мамины объятия, в которых он несколько дней заглушал рыдания, спасли его от изничтожающего чувства вины. «Мой крошка-охотник уносится в чащу...» — нежно пела Карла, гладя его по взмокшим волосёнкам. «Я убил столько "полевых мышек", мама, что никогда не смогу себя простить. Но если бы смог обнять тебя, мне стало бы чуточку легче», — думал Эрен, пока Стиллуотеры провожали его к столу. За обедом стоял галдёж: Джулия растрещала все свежие и не очень сплетни, Логан вещал о делах в особняке, а Эдмунд жаловался на усталость от управления лесопилкой и шахтой. Но как только обыденные темы кончились, в ход пошли разговоры о политике. — ... А я давно говорил в игорном клубе, что забастовками и агитационными листовками дело не кончится, — кичливо, но по обыкновению сухо возмущался Эдмунд. — На острове черти что творится, туда уже месяца три регулярно посылают группы миротворцев, но всё без толку. — О чём речь? — не сразу сообразил Эрен. — На Парадизе, сынок, сейчас... — Джули, не перебивай, ради бога. Ты сносно разбираешься в шляпках и делах ателье, но политика для тебя сложна, дорогая. — Эдмунд утёр пот с усов и развернулся к Эрену, как бы перекрывая жене доступ к нему. — Помнишь, зимой, когда ты едва не покинул нас, прокатились волнения среди элдийцев и всякого рода болтовня про расширение их прав? Когда война с Немезией подошла к последнему году, на Парадизе сформировалась подпольная группа заговорщиков, которая начала заниматься активной пропагандой. Воспользовавшись тем, что внимание правительства было сосредоточено на фронте, они быстро нарастили численность и даже внешние связи, установить которые не удалось до сих пор. — Это что, восхищение в вашем голосе? — с иронией подметил Эрен. — Представляю, как вы расстроены тем, что «грязные элдийские свинья» ничем не отличаются от марлийских небожителей и тоже способны изворотливо организоваться. — Грубишь. И напрасно. Знаешь же, что я не выношу, когда... — И что вы сделаете? Подземельем меня начнёте запугивать? — Эрен, ну что ты, ни к чему заводиться и вспоминать былые... неприятности и обиды, — попыталась остудить пыл обоих госпожа Стиллуотер. — Будет тебе причитать, Джули, — тотчас успокоившись, возразил Эдмунд, затем закурил трубку, откинулся на спинку стула и вновь поглядел на Эрена. — Согласен, тут ты прав, малец. Я, пожалуй... недооценивал элдийское племя. Но оправдываться не стану. Сам понимаешь, историю злодеяний ваших предков не переписать. — Да уж в злодеяниях ваше Марли теперь сложно переплюнуть! — Уверен, парадизские радикалы разделяют твою точку зрения и именно поэтому в главном островном порту у них периодически случаются кровавые стычки с миротворцами. — Что-то мне подсказывает, что прислушайся правительство хоть немного к их требованиям, убийств и провокаций можно было бы избежать. — Видишь ли, чтобы сохранить власть, нельзя удовлетворять запросы по первому требованию и давать слишком много свободы, — с видом знатока объяснял Эдмунд, — иначе начнут требовать больше. Человек ненасытен, ничего не поделаешь, поэтому его природу нужно усмирять. Чтобы не разрушать стабильность. — Это просто удобные фантазии, чтоб успокоить совесть. Знаете, господин Эдмунд, сидя здесь за пожиранием сочных фазанов и экзотических плодов, легко увериться, что людей можно использовать в качестве расходного материала или выдрессировать, как животных, определяя для них «качественную дозировку» свободы. Но меня утешает, что я видел, как смерть в дерьме и стенаниях во имя ничего хоронила подобные однобокие убеждения. Эдмунд несогласно хмыкнул и покрутил тонкий ус. — Ну довольно уже политики, мужчины, — снова вмешалась Джулия. — Эрен, не поощряй инфантилистские увлечения своего старика, иначе день и ночь придётся слушать этот замогильный моложавый задор! Сам не зная отчего, Эрен улыбнулся. — Что за вульгарные шутки, дорогая... — уставившись в газету, произнёс Эдмунд с привычным лакированным снобизмом на грани безразличия. Принесли чай. Страсти за столом утихли, сменившись скучными разговорами о моде. Эрен не слушал. Он вертел в руке печенье, вспоминая на его месте безвкусный хрустящий брикет из армейского сухпайка. Перед глазами стояло промозглое ноябрьское утро, потрёпанная палатка лазарета, беготня санитаров к скулящим на койках солдатам и нестерпимая вонь. Тогда из-за ливней и халатности дежурных склада провизии была испорчена целая партия продовольствия. Воспоминания заставили желудок гадко сжаться. Потеряв интерес к беседе, Эрен вышел из-за стола и закрылся в своей спальне. На целую неделю. Спускался он лишь до кухни, где поварихи с материнской озабоченностью накладывали ему поесть прямо из сковород и чугунных горшочков, а иногда наливали вина. Спал Эрен плохо, до тех пор, пока не придумал стаскивать вниз перину, чтобы расположиться на полу без подушки и одеяла. Как в окопе. Неудобно — отмял все бока. Зато привычно. Крепкий сон наконец-то пришёл к нему. Придумать бы ещё что-то от кошмаров о войне и прошлом Микасы... Микаса. Он не торопил их встречу. Не представлял, как сейчас сможет посмотреть ей в глаза. Но бездельничать оказалось тяжелее, поэтому через неделю затворничества Эрен одержимо занялся делами шахты. И хотя поначалу казалось, что способности к управлению безнадёжно утрачены, он довольно быстро влился в струю конкуренции и изучения новых технологий. Вдобавок в Талосе началась всемирная выставка научных достижений, где удалось прикупить новёхонькое оборудование и различные инструменты для шахтёров и геммологов¹. Вот уж куда Эрен ездил с неохотой — это в игорный клуб, но он мужественно терпел эту вечернюю «азартную повинность», потому что главному акционеру шахтёрского предприятия до чёртиков нравилось обсуждать состояние рынка драгоценных ископаемых за партией в картишки. Сегодняшний вечер втроём ничем не отличался от других, пока эреновы партнёры по бизнесу не перешли от обсуждения цен на алмазы к городским сплетням. — Тони, помнишь того смазливого мужика, которого наш мэр полгода назад всюду за собой таскал? — обратился к приятелю Рольф, главный акционер — коренастый и плотный брюнет с блестящей залысиной на макушке. — Ты об этом фрайерке со странным именем? Как же ж его... — Кирнан Зейн. По мне, знатный прощелыга! Мужики мои тут на днях судачили в столовке о том, что этот хрен разнюхивал что-то в наших окрестностях. Чует моя задница, кто-то ему сболтнул про обнаруженную недавно медную жилу. — Медная жила? — удивился Эрен. — И как вообще... В смысле, этот Зейн вообще же ничего не смыслит в добыче! — Один из наших парней плёлся домой впотьмах пьяный вдрызг, заблудился и нашёл весьма интересные следы, уходящие в недра. Да только загвоздка в том, что предполагаемая жила кроется далеко за пределами нашего участка, а для легальной разработки она должна быть в собственности, сам знаешь. Но у нас с Тони в твоё отсутствие дела шли не очень из-за подскочивших налогов и затянувшейся скудной добычи. Мы начали спешно искать инвесторов. Правда, из десятки тех, к кому мы обратились, никто не спешил вложиться, большинство обещались «подумать». — Ты подозреваешь, что кто-то из них и разболтал всё Зейну? — предположил Эрен. — Дык больше некому! — гаркнул Рольф, раздосадованно шлёпнув об стол веер мятых карт. — Его рожа уже просто везде, — с манерной флегматичностью констатировал Тони и нервозно застучал пальцами по мертвецки впалой щеке. — Глядишь, ещё каких-то несколько лет — ручонки во всех пирогах будут. Одно слово — фрайерок! — Бери выше, дружище: сам король ему отсасывать будет! — поддакнул Рольф, сально гогоча. Совпадение ли, что Кирнан сунулся на его территорию? Хотя ради чего? Насолить он стремится Микасе, не кому-либо ещё. Эрен напрягся. «Надо навестить Руперта, посоветоваться. Он наверняка тоже заинтересован мельтешащим по Талосу Кирнаном. Заодно выпытаю наконец, что у них там за план был с Микасой, в который меня столько лет не посвящали! Держу пари, ни черта у них не вышло, раз эта тварь до сих пор беспечно строит здесь грандиозные планы».

***

Как и обещал себе, через несколько дней Эрен отправился к Руперту Блэку. Он ещё на подходе приметил, что входную дверь заменили, а ставни на окнах затворили. Исчез и старинный дверной молоток. «Неужто переехал?» — предположил Эрен. Он долго стучал в надежде, что Руперт просто храпит с перепоя, как разжиревший боров, а ставни захлопнул, чтобы свет и шум не мешали отсыпаться. С ним бывает. Но и трёхчасовое брождение по местным лавчонкам и кабакам оказалось бесполезным: дома по-прежнему никто не отзывался. Пришлось с досадой махнуть рукой и возвращаться к себе. Забежав по дороге в пекарню и сырную лавку, Эрен вышел к набережной и сел на скамью, лицом к воде. В жидкое золото моря падало уставшее солнце, ветерок обдавал нежным вечерним теплом, и даже вкус свежего пшеничного хлеба с сыром ощущался острее. Растворившись в покое, Эрен наблюдал за лениво плывущими фигурами горожан. «Мой крошка-охотник уносится в чащу И храбро навстречу бежит чудесам...» — принесло ему под ноги вместе с дорожной пылью и лепестками вишни. В горле встал горячий ком. Словно потерявшийся на площади ребёнок, Эрен завертел головой, пытаясь отыскать хозяйку ласкового голоса, утопающего в младенческом плаче. — Ну что такое, моё солнышко? — приговаривала сидящая на соседней скамье элдийская женщина и прижимала к себе раскапризничившееся дитя. Совершенно неповторимый — Эрен не спутал бы его ни с чем — до боли родной парадизский напев. Он прошёл прямо через грудь, воскресил и растоптал. И тут как тут, будто были рядом вечно: палисадник, дом, поля, речушка, лес, родник — укутанные дымкой детские воспоминания заплясали в дрожащих каплях слёз. Точёный профиль отца, изучающего истории болезней, мамины жилистые руки, потрошащие купленную на рынке птицу. Ему никогда-никогда не вернуться туда!

«Мой крошка-охотник уносится в чащу И храбро навстречу бежит чудесам. Таинственный лес притворяется спящим, Пока мой охотник идёт по следам. Капризные ветви цепляют одежду, И дикие звери опасливо льнут. Мой крошка-охотник им дарит надежду, Что есть даже в чаще тепло и уют. Волнительно бьётся горячее сердце, Жалея напуганных милых зверей, И лес принимает к себе чужеземца, Вот так обретает мой крошка друзей. И снова бросается радостно в чащу! Открыт к чудесам и свободой ведом, Мой крошка-охотник уносится дальше... Дорогу назад забывая в свой дом. Безликие тени хотят дотянуться, В холодную тьму утащить храбреца. Но крепкие узы друзей не порвутся, Пока будут биться в груди их сердца. Укроют любовью тебя от кошмаров, Мой крошка-охотник, отважный герой! Я знаю, что выдержишь ты все удары, Ты только скорей возвращайся домой...»²

Убаюкав малыша, женщина поднялась, уложила его в коляску и зашагала вдоль набережной. Эрен глядел ей вслед, воображая, что это его мама удаляется в закат. Мама и мимолётное счастливое детство. Он просидел тут до самой ночи, неподвижно уставившись перед собой, пока вкус мокрой соли на языке не перемешался с голодной горечью. Сладкую чистоту его страданий вновь отравил стыд за то, что тоска по дому с годами всё больше зарубцовывалась расчётливым смирением. Эрен приказал себе не думать, не тратить время на сожаления. Но всю дорогу до особняка Стиллуотеров он напевал драгоценные строчки маминой колыбельной. Ночью ожидаемо не спалось. Эрен перечитывал письма Микасы, полученные на фронте, и в ворохе спонтанных мыслей одна проступила отчётливее всего: ему до смерти нужно поделиться с ней своей болью — невысказанной, обесцененной безумными годами болью. Он так долго истязал себя пережитым Микасой сотню лет назад, что перестал обращать внимание на то, что саднило сейчас. «Я слабак. Потому что не мог выдержать увиденного и из-за этого отказывался встретиться с ней. Не представлял, как вынесу её взгляд, её голос, её прикосновения. Слабак! Хватит лепить из неё беззащитную жертву. Микаса сильная, потому и выбрала жить в удовольствие, а не жалеть себя». Следующим же утром Эрен собрался в дорогу. Путь неблизкий: Микаса писала, что уже полгода живёт не в Талосе, а где-то невысоко в горах среди снегов и ветров, рядом с деревушкой овцеводов — в старинном поместье с башнями. День и ночь в поезде, затем ещё день на арендованной лошади с остановкой в гостинице, дабы утром сделать последний рывок. Проезжая к рассвету вдоль упомянутой в письме деревушки, Эрен с невольным трепетом в груди оглядывал этот холодный величественный край, куда не успела добраться весна: лето здесь было поздним, зато плавно перетекающим в долгую мягкую осень, которая позволяла продлить выпас скота. На дорогу понемногу высыпали зевающие сельчане, охотничьи собаки и галдящая детвора. Местные то с любопытством, то с недоверием глазели на пришлого красивого дворянина из большого города, но вели себя спокойно и дружелюбно, если тот обращался к ним за помощью. У здания почты куривший трубку старый почтмейстер с удовольствием рассказал, как не заблудиться на лесной тропе, а на закуску вывалил все местные байки и легенды, в том числе связанные с «загадочным» особняком. Миновав деревню и отдыхающие урожайные поля, Эрен въехал в молчаливую белую чащу. Здесь было тихо. Как у могил. Лишь скрип вековых стволов и тонкие завывания ветра напоминали о том, что это всё ещё мир живых. Тропа поднималась выше, воздух делался холоднее, медленно падающие хлопья снега усыпали непокрытую голову Эрена и окаймили серебром ресницы. Упрямая зима. Вечная. Похожая на бледное забвение. На затёртую фотокарточку. «Идеальное место, чтобы о тебе забыл целый свет», — мысленно резюмировал Эрен. Через пару часов лес расступился, впереди замаячили остроконечные башни. Издалека особняк можно было бы принять за старинную крепость с пятисотлетней историей, но чем ближе он становился, тем отчётливее проступал различный стилизованный новодел, стеклянные окна, а оборонительные стены и вовсе были разрушенны до основания и служили скорее декором. Что же действительно поразило Эрена — так это подъездная дорога, превратившаяся в диковинный сад из редчайшего сорта немезийских северных роз: кроваво-красные крупные бутоны, горящие на обнажённых кустах, словно протягивали к путнику веточки-руки, радушно приглашая в дом. Спешившись, Эрен вдруг увидел семенящего в его сторону сгорбленного мужчину в треуголке, из-под которой свисали жидкие с проседью волосёнки. — Д-добрый день, господин! — гаркнул он, едва не задыхаясь от вынужденной пробежки. — Я конюх госпожи Аккерман, позвольте позаботиться о вашей лошадке. — Добрый... Благодарю, — с удивлением ответил Эрен, не ожидая увидеть здесь посторонних людей. Глупо, разумеется. Не станет же Микаса в одиночку обслуживать поместье? Наверняка, как и в Талосе, слуги работают у неё до вечера, раз в два дня. Конюх явно не из деревенских — видимо, живёт в городке, где Эрен останавливался на ночлег. Дверь открыла приятная пожилая экономка, которая тотчас распорядилась приготовить гостю обед и сообщила, что хозяйка до сих пор не выходила из спальни. — Наверное, спит после вчерашней бутылочки вина, — предположила она, после чего растянула тонкие сухие губы в ласковой улыбке. — Не желаете пока выпить горячего чая? Край у нас неприветливый, замёрзли, поди, с дороги? — Хочу дождаться госпожу. — Как вам угодно. Если буду нужна, я сплетничаю с кухарками — здесь, на первом этаже. Оставшись один, Эрен зачарованно огляделся. Высоченный потолок, подпираемый вдоль стен несколькими книжными стеллажами, роскошный камин, отреставрированная антикварная мебель, но все оттенки интерьера — от пород дерева до обивки диванов — тёплые, идеально уравновешивающие готический холод стен и стрельчатых окон. И ступени лестницы, убегающие вверх. К Микасе. Как только пальцев и стоп коснулось тепло, Эрен растворился в сладостном предвкушении встречи, совершенно позабыв о жалости к себе, об ужасах увиденного — обо всём. Ноги запружинило бессовестным азартом. Он не понимал, как очутился на втором, третьем, четвёртом этаже. Наугад отпирая попадавшиеся по пути двери, Эрен наконец ощутил, как лицо обдало жаром и запахом догоревших свечей. Он стоял посреди её спальни. Гадкий, невоспитанный, гнусный мальчишка! Где его манеры? Где порядочность и чувство такта? Чем он лучше этого похотливого, грязного выродка Кирнана? Из сомкнутых портьер выбивалась полоска света, мерцала на разлетевшихся в стороны румяных грудях, обрамлённых чёрным шёлком пеньюара. Микаса спала на спине, вскинув за голову руки — уверенная в собственной неуязвимости, убаюканная терпким вином. Сильная, манящая, возбуждающая. Бесстыдная. Как в тот вечер, когда он впервые увидел её. Грудную клетку распирало, внизу наливалось и тяжелело, колени дрожали. Эрен приблизился к кровати. Взгляд упёрся в крупные яркие ареолы торчащих сосков, скользнул по стянутой ажурным чокером шее к губам, обвёл матовую дорожку размазанной по щеке алой помады. Хотелось прикоснуться к белой коже. Хотелось... Проклятье! Так нестерпимо хотелось сосать её грудь! Быть беспощадно ласковым, жадным, хотелось сминать пальцами упругую мягкость, доставлять наслаждение. Эрен склонился, непроизвольно высунул язык, следуя за примитивными юношескими фантазиями, не пуская в голову мыслей о том, как он жалок и смешон со стороны. Он был всё так же вор — как и тогда, во снах о прошлом, когда очнувшаяся юная Микаса наградила его поцелуем. Под чуть слышный хриплый стон её затянутые поволокой сна веки приоткрылись. Микаса ленно поглядела в лицо напротив, сделала долгий вдох, после чего выгнула спину и инстинктивно выпятила грудь. Что-то щёлкнуло в затылке. Эрен со шлепком зажал ладонью рот и стыдливо отвёл взгляд. В зрачках Микасы блеснула ясность полного пробуждения. Она молча, без показной спешки стянула края пеньюара и посмотрела уже с вопросом. Эрен вылетел в коридор словно ошпаренный. Отвратительный, мерзкий, лицемерный. Неужто вообразил себя взрослым? Неужто вообразил себя достойным её? Ему казалось, что он сжался, уменьшился — перестал что-либо значить... Он снова был задушенным золотой клеткой мальчиком без имени и свободы. Снова подглядывал в дверную щель за своей недосягаемой «луной», пьющей кровь из шеи захмелевшего щёголя. Снова мечтал вернуть себе дикость и контроль, которые для неё были не роскошью, а правом. В те странные минуты он клялся себе лишь в одном: «Если б я только мог быть подле тебя. Если бы имел право касаться. Если бы мог быть таким, как ты… Я ничтожная помойная крыса с Парадиза, но я обязательно…» — Господин, обед скоро будет готов, — прервала его воспоминания вернувшаяся из кухни экономка. Она с беспокойством оглядела запыхавшегося гостя и вежливо поинтересовалась: — Всё в порядке? — Э-э-э... всё хорошо, — ответил Эрен с молниеносной скоростью, затем картинно сложил руки за спиной и сделал вид, что заинтересовался собранием редких книжных изданий. Экономка удалилась. Эрен бесцельно хватал с полки потрёпанные тома. Под пальцами танцевал блёклый свет из окна, сменялся словами на незнакомом языке и абрисом телесных изгибов. — Уже не надеялась, что ты навестишь меня, — раздался за спиной спокойный и нежный голос Микасы. Не сразу обернулся. Не сразу встретился взглядом. Эрен медлил в ожидании бури. — А вчера я переусердствовала с вином и не позаботилась о том, чтобы к утру выглядеть прилично, — продолжала она будничным тоном. Отбросив трусость, Эрен развернулся и ответил Микасе сдержанной улыбкой. Столько времени врозь: в иной ситуации они бы давно заключили друг друга в объятия, без умолку говорили о радости встречи. Но между ними повисла подавленная отстранённость. — Вы и «неприличной» всегда будете неотразимы, леди Микаса. Эрен чинно поклонился — с этой своей бесстыжей ребячливой театральностью, которой когда-то доводил Стиллуотеров до бешенства, — затем взял Микасу за руку и целомудренно припал губами к прохладным пальцам. Ну да, отыграл назад свою безрассудную наглость, как же! А она ещё и притворилась, что поверила. Идеальная соучастница. Туже подвязав пояс чёрного бархатного платья-халата, Микаса пригласила своего гостя к обеду. За столом было холодно. Они обсуждали последние новости, политику и бизнес. Холодно. Как будто не тосковали в разлуке. «Это я виноват своей выходкой? — мучил себя Эрен во время послеобеденной прогулки. — Интересно, о чём она сейчас думает? Злится на меня? Считает глупым, настырным мальчишкой?» — Тебя что-то тревожит? — вывел его из размышлений голос Микасы. — Тревожит. Кирнан широко развернулся за этот год. С большими шишками водится да облизывается на чужой бизнес, хотя прежде я не замечал в нём предпринимательской жилки. Ещё и вы почему-то уехали... — Ты с ним встречался? — Нет. Зато про его любопытный нос заговорили даже в моём окружении! — Не хочу с ним связываться. Лучше здесь, одной. И ты больше не приятельствуй с этим куском дерьма, раз он потерял к тебе интерес. — Потерял, думаете? — Хочу в это верить. Эрен собрался было рассказать про интересы Кирнана насчёт ископаемых вблизи своего шахтёрского предприятия, но прикусил язык, поняв, что Микаса будет не в восторге от того, что он собрался лезть в эти подозрительные делишки. Хватит их с Рупертом полумер — он разберётся с Кирнаном до конца. Даже если придётся лгать и увиливать. — Я только сейчас вспомнила, что не рассказывала тебе, откуда у меня вообще взялся этот склеп на отшибе, — произнесла вдруг Микаса лёгким, весёлым голосом. — Надеюсь, выиграли его в картишки в «Двух тузах»! — О, было бы интригующе! — Она тряхнула головой, в ушах звякнули платиновые серёжки с рубинами. — Через три года после эпидемии в Талосе, на дне рождения шерифа Пиксиса я познакомилась с его давним приятелем. Это был немолодой, но очень импозантный мужчина с красивой душой. — Вы... спали с ним? — осторожно предположил Эрен и смутился собственной бестактности. Микаса обернулась и без осуждения поглядела ему в глаза. — Нет. Ни разу. Хотя, признаться, ему бы я не отказала. Но портить наши отношения сексом казалось чем-то вульгарным и тривиальным. Мы много говорили о науке и юношеском образовании: он преподавал физику и естествознание в мужской гимназии. — Она наклонилась к бархатистому алому бутону и вдохнула аромат. — То, как он трогательно рассказывал о переживаниях своих студентов, меня очаровало. Это были мальчики из нелюбящих семей, мальчики, чьи родители наскребли последние средства на элитное образование, мальчики, задолжавшие покровителям, мальчики, на которых возлагали чрезмерные ожидания... Он искренне помогал им — всем, чем мог. Будто это были его собственные дети. Я не на шутку увлеклась и принимала в его заботах активное участие. «Потому что хотела доказать призраку давно умершей мадам Эттвуд, что не все учителя беспринципные чудовища вроде неё», — больно отозвалось внутри Эрена. Дорожка привела их к фамильному кладбищу, полному статуй печальных ангелов, мужских фигур в военной форме и женских — с младенцами на руках. Казалось, они перешёптывались друг с другом скрипом стволов, спустившимся с гор ветром и редкими голосами птиц. — Мой новый друг происходил из древнего знатного рода — очень богатого и могущественного. Только все сбережения потратил на чужих детей и благотворительность!.. А ещё он был одинок, неизлечимо болен и день ото дня всё сильнее пах смертью. Я считала, что не в праве предлагать свою помощь: скорее всего, она прикончила бы его раньше хвори. В итоге он оставил родовое поместье мне, приложив к соответствующей части завещания записку: «У тебя непременно должен быть свой вампирский замок». Даже на смертном одре не утратил навыка элегантно подшучивать надо мной. — А я уже ожидал бульварную историю о том, как коварная вампирша пригребла себе наследство похотливого старикана! — шутливо огорчился Эрен. — Даже обидно, что у меня не было подобного опыта, — подыграла ему Микаса с лисьей ухмылочкой. — Многовато здесь, конечно, было работёнки, особенно по замене стёкол и налаживанию системы отопления, но в память о моём добром друге я была полна энтузиазма вернуть его дому жизнь. Эрен красноречиво помолчал, прислушиваясь к хрусту под подошвами. — Ещё одна история о хорошем и одиноком человеке... Неужели это единственная награда за порядочность и милосердие? Совсем уж невесело как-то, — подытожил он с ребячливой досадой и закусил изнутри щёку, как часто делал в детстве. — Ошибочно искать здесь роковую закономерность, мой мил... — Она вдруг запнулась и умолкла. «Мой милый мальчик, — мысленно уколола себя Микаса. — Уместно ли ещё так называть его? Не знаю. Пошло и непристойно? Вне всяких сомнений. И эта пошлость рождает между нами то, что произошло сегодня в спальне. Я не должна пачкать Эрена собственной грязью. Как когда-то Кирнан выпачкал ею меня. И всё же... Как бы я ни загоняла свои чувства в нравственные шаблоны, одно останется неизбежным фактом: если отбросить условности и приличия, отбросить пропасть лет между нами, я совершенно точно разделила бы с ним свою судьбу. Ведь Эрен — то, что надо!» Подняв голову, Микаса обнаружила Эрена возле статуи матери с младенцем. Очертив каменные слёзы на женском лице, он тяжело выдохнул и мазнул кончиком носа по меховому воротнику плаща. — Знаете, леди Микаса, я тоже кое-что не рассказывал вам. Но не потому что забыл. Она подошла к нему и спрятала в рукавах бледные руки, приготовившись слушать. — Никакой я не сирота, а Стиллуотеры никогда не пригревали меня под заботливым крылышком. Я родился и вырос на Парадизе, в семье врача и домохозяйки. Моё имя Эрен Йегер. И почти за год до нашей с вами встречи Эдмунд и Джулия похитили меня во время деловой поездки на остров. Похитили — просто потому, что им так захотелось. Они врали всем вокруг, и не из-за того, что жизнь «элдийского зверёныша» хоть чего-то стоит или его нельзя украсть домой, как собаку. Они врали, чтобы укрепить репутацию, чтобы получить доступ к новым выгодным связям. К своему сожалению, они поздно обнаружили, что я неудобный, неблагодарный и больше всего на свете мечтаю вернуться домой! — Эрен остервенело сжал руки в кулаки, борясь с поднимающимся в душе праведным гневом, что подавлял долгие годы. — Порой я гляжу, как Эдмунд чинно курит трубку, ведёт светские беседы, крутится по ателье с лесопилкой и не могу поверить, что этот холёный аристократишка способен до полусмерти залупить девятилетнего ребёнка и на несколько месяцев бросить в подземелье своего родового поместья, чтобы «приручить». — Боже мой... — только и смогла выдавить Микаса, накрыв ладонью рот. Её глаза наполнились слезами ужаса и бессилия: она столько лет пыталась защитить его от собственной участи, но самые страшные вещи случились с Эреном далеко до неё. Она никогда не сможет защитить его от того, что уже случилось. — Почему? Почему ты ничего мне рассказывал? — спросила Микаса и утёрла лицо тыльной стороной ладони. — Я бы могла помочь, я бы вернула тебя домой, да я бы их обоих... — Наверное, мне было просто страшно. А со временем уже как-то и совестливо жаловаться вам. Особенно из-за того, что вы слишком оберегали меня, леди Микаса. Я злился: на себя, на вас, на целый свет. Злился, что вечно был тем, кого защищают. — Ты был всего лишь ребёнком! — В этом и дело. — Эрен мягко улыбнулся, покачав головой. — Встретив вас, я больше не желал оставаться ребёнком. Я полюбил вас, я хотел быть достойным вашей дружбы, а значит, пора было стать мужчиной и учиться преодолевать трудности. Мне тогда в башку втемяшилась глупая идея — дескать, сила титанов поможет сбежать из Марли. С годами я, разумеется, не умнел и отказаться от удобной детской иллюзии не мог, поэтому и затеял свою глупую авантюру со службой в армии... Не плачьте из-за меня, прошу! Я рассказал вам правду не ради того, чтобы меня жалели. — Если не я — никто не пожалеет. В первую очередь, ты сам. — Она сдержанно шмыгнула носом. — Люди отчего-то гордятся тем, что их не жалеют, что на них плевать. Все из себя, грудь колёсом! А потом лезут в петлю, потому что на самом деле им невыносима жизнь, в которой ни единая душа не заботится о них. — Я рад, что для сострадания у меня есть вы, — ответил он с неожиданной покорностью. — Смею предположить, это одна из причин, почему ты больше не стремишься обратно на Парадиз. — Вся моя жизнь теперь здесь. Тяжелёхонько, конечно, признавать это! До сих пор не могу подобрать верных слов, чтобы описать свои чувства к Талосу. Да даже к грёбаным Стиллуотерам! С годами они перестали быть моими мучителями, переродившись во что-то привычно назойливое, что научаешься терпеть или игнорировать, извлекая выгоду. Микаса глядела себе под ноги, на пожухлую, вмёрзшую в землю листву. В своём воображении она убила и изувечила Эдмунда с Джулией десятками самых изощрённых способов. Она бы смогла. Она бы не сожалела. И выпила до капли их пресную, тухлую кровь. Ей ничего не стоило бы отбросить годы партнёрства и неуклюжего приятельствования. «Надо было загрызть всю их гнилую семейку ещё тем зимним вечером, когда пришлось вытаскивать с того света умирающего Эрена!» — подытожила Микаса. И всё же выскребла со дна души единственные слова, не отравленные досадливой злобой: — Мне больно осознавать, как одиноко и тяжело тебе было. Но он лишь нежно улыбнулся ей и ответил: — Больше нет. Птицы умолкли, ветер стих. Через прорези облаков неустанно сыпались белые хлопья. Снег ложился прозрачной шалью им на волосы и плечи, украсил пушистой белизной лепестки роз. Эрен сорвал с куста мокрый бутон и вложил его в холодные руки Микасы. Рубиновый бисер окропил холодную припорошенную землю. Он не заметил этого. — Шипы!.. Ты поранился. Виноватый вздох, суетливый поиск платка. Эрен же с благостным безразличием повертел пострадавшей кистью, наблюдая за тем, как снежинки таяли в густых алых ручейках. — Я вернусь в дом, промою рану, чтобы не мучить вас, — прервал он её поиски дежурным тоном и зашагал обратно. Снова этот почти зловещий оттенок удовлетворения и бесстрашия в голосе, от которого не по себе. ...Ну уж нет! Она не поддастся уловкам кровожадного разума! Внутренний охотник обожает эту игру — обожает приписывать жертве собственные намерения. Кирнан играл с ней в эту игру, но она не станет играть в неё с Эреном. Он уходил в белую пелену. Он не мог унести с собой её голод. Клыки пробили дёсна, под языком скопилась слюна. Потемневший багровый взгляд хищницы изучал каждое движение, рисовал огненно-красную сеточку упругих вен. Рисовал не её милого мальчика — красивого, сильного, сладкого на вкус мужчину. Фигура Эрена уже скрылась из виду, а в воспалённом сознании Микасы он буднично стаскивал с себя одежду и шёл под снегопадом так, словно его нагота — это что-то совершенно обычное, чего не стоит стыдиться. Его нагота — это что-то, что принадлежит ей. И его наготу можно пить. Как кровь. А лучше и наготу, и кровь одновременно. Лучше... Микаса зажмурилась и проглотила обжигающий горло ком. Она ведь клялась себе! Клялась, что не позволит жажде загубить чистоту её чувств. «Всегда ли мои чувства были чисты? Может, я всё себе придумала? Может, грязная кровопийца внутри меня только и ждала, когда её идеальная пища полностью созреет?» Микаса чувствовала бессилие и отвращение к себе. Или только хотела чувствовать? Втянув носом морозный отрезвляющий воздух, пропитанный ароматом хвои и мокрого камня, она приказала себе не думать, не впутывать Эрена в её убогие проблемки. И вскоре на обратном пути Микаса заняла голову заботами о работе котельной. Внутреннему хищнику иногда тоже хочется спать.

***

Микаса вернулась в Талос полтора месяца спустя. Нехотя и вынужденно. Пока Эрен писал ей лживые полотна об управлении шахтёрским предприятием и походах в театр с подругами, одно единственное письмо Стиллуотера вывело несносного мальчишку на чистую воду. Именно из письма Эдмунда она узнала, что «Эрен проводит много времени в компании господина Зейна», а ещё, что Кирнан за игрой в картишки поинтересовался, сколько «в теории» стоит доля в управлении их с Аккерман лесопилкой. «Гнусная свинья! — чертыхалась Микаса, орудуя щёточкой для бровей напротив туалетного столика. — Не успокоится, пока не уничтожит всё, что мне дорого. Снова. И какого дьявола Эрен сунулся в его компашку?! К тому же за моей спиной. Прибила бы обоих! Что за дерьмо здесь творилось всё это время?» Устроить вечерний приём — простой и изысканный способ разузнать последние сплетни и обстановку в городе. Дорогой? Непременно! Но Микасу волновала совсем другая цена. Кирнан, разумеется, приглашения не получал, но и сорвать вечеринку не сможет из-за обрастания связями с местными; его выходку заметят и осудят. Кирнан, разумеется, будет взбешён. Не всё ли равно? Новых рычагов давления он уже не придумает. В пекло Кирнана! И никаких корсетов. Сегодня платье по последней южной моде: из тёмно-зелёного атласного шёлка, простого кроя и на тонких бретелях; голые плечи Микаса прикрыла фатиновой многослойной шалью песочного цвета и украсила её брошью с изумрудами и чёрными сапфирами. А ещё отказалась от алой помады: она всё-таки намерена играть роль уважаемой хозяйки вечера, которая ни за что, ну ни капельки не допустит в своём доме распущенности. Пьяная от крови и вина грешница внутри неё смеялась! И проклинала лживый высший свет Марли. Обернув вокруг шеи чёрный чокер с маленькой камеей, Микаса вскрыла стоящую подле столика бутылку вина и крепко приложилась к прохладному горлышку. Затем вышла в гостиную, где прислуга закончила приготовления к празднику, поблагодарила всех и принялась выбирать грампластинки для недавно приобретённого проигрывателя. Через час дом наводнили гости. Старые приятели, деловые партнёры, знакомые бизнесмены и политики — все, кто хоть что-то мог знать о делишках Кирнана. Ну или у кого было хотя бы сносное чувство юмора, чтоб не захотелось повеситься на чулке, привязанном к люстре. Микаса пыталась веселиться, даже увязалась за отставным офицерчиком, чью мускулистую шею намеревалась проткнуть клыками через пару-тройку бокалов. Но неожиданно налакавшийся вусмерть Эдмунд присел ей на уши и спугнул симпатичного кавалера. — Дурак я, и всё тут! — с комичной чинностью бубнил Стиллуотер, подкручивая ус. — Ты предупреждала меня не рассчитывать целиком и полностью на заказы для оборонки, а я не слушал. Кретин! С тех пор как закончилась клятая война, а вместе с ней и нужда в солдатской форме, ателье просело хуже некуда. Я стольким именитым кутюрье отказал в надежде сэкономить на их капризах, а в итоге? Ни оборонных заказов, ни летней коллекции! Если так пойдёт и дальше... — Эд, возьми себя в руки, — увещевала его Микаса со снисходительным раздражением. Ей было неловко впервые видеть его в уязвимом положении. — На, попробуй лучше южные сигары: крепкие — до саднящего кашля, как ты любишь. — Ты то ли любишь меня, то ли прикончить собираешься, — пробубнил он, вяло крутя сигару из стороны в сторону. — Я мало кого любила за свою жизнь, Эд. В противоположном конце комнаты зашушукались, женщины окружили новоприбывшего. Микаса озадаченно сощурилась, пытаясь угадать причину внезапного оживления, но воздух принёс ей подсказку прежде, чем она напрягла острый слух. «Что он здесь делает?» Она оставила Эдмунда занудствовать в одиночестве и двинулась вперёд. — Леди Микаса! — разнеслась по гостиной беспечная эренова трель. Он ребячливо вскинул руку и помахал. — Не ожидала, что ты придёшь, дорогой друг. Фальшивая учтивость, призванная отложить сцену. — Вы, наверное, забыли выслать мне приглашение. Фальшивая учтивость, призванная отложить сцену. Чёртов бесёныш! В совершенстве овладел этим гаденьким, подлым оружием. Да и в учителях нехватки не было. Эрен опустил веки, расправил плечи и вдохнул полной грудью запахи табака, алкоголя, блюд и пышного цветения, струящегося из открытых окон. Преступно красивый. Драгоценный. Непутёвый. Безбашенный. Хотелось обнять его, тряхнуть за грудки́, ласкать и отчитывать! Микаса приняла его галантно подставленный локоть, и они вместе покинули шумную женскую компанию. Свидетели тут ни к чему. — Продолжаешь выходить в свет в солдатской форме? — для проформы поинтересовалась Микаса. — Говорят, мне идёт зелёный цвет. Но вообще-то я сегодня был на офицерском сборище, где вручали очередные бессмысленные награды за бессмысленную доблесть в бессмысленном бою. Когда-нибудь они закончатся. Надеюсь. — Как я надеялась, что ты закончишь врать и лезть куда не просят? — Или на то, что я не узнаю про Руперта? — голос Эрена едва заметно дрогнул. Глаза Микасы влажно блеснули. Она виновато отвернулась и потянула Эрена прочь из гостиной. Забившись в крохотную смежную комнату для отдыха, оба несколько минут молчали, уставившись на пожарище заката и вслушиваясь в городскую музыку колёс, лошадиных копыт и ленивых трамваев. — Как ты... — Кирнан сам мне рассказал. — Что-что? — Решил кое-что попробовать. И вроде бы получается. Но если дам волю эмоциям, всё испорчу. — Ты в своём уме?! Совсем жить надоело? Хватит уже загадочно геройствовать! Чего ты добиваешься? — Я не злюсь, что вы молчали о смерти Руперта, — проигнорировал он заданный вопрос. — Узнай я об этом перед уходом в армию, точно натворил бы глупостей. Эрен сложил руки за спиной, но не мог перестать нервно заламывать пальцы, будто удерживал на цепи само своё существо. — Леди Микаса, вы столько лет оберегали меня... Я до конца своих дней буду вам благодарен. Но ваше недоверие оскорбительно. — Он вплотную приблизился к ней и чуть склонился. — Признайте, вы не единожды потерпели неудачу с Кирнаном. Так позвольте теперь мне помочь вам. В горле застряли все возражения. Бесполезно спрашивать, что этот дьявол собрался противопоставить силе Кирнана — он больше не её безрассудный милый мальчик. У этого дьявола на уме нечто серьёзнее шальных криков, истерик и размахиваний кулаками. Звякнули невидимые цепи. Освободившиеся руки Эрена едва коснулись надушенных волос Микасы, очертили вееры ресниц. — Ты так красива, — на выдохе произнёс он, пока в его зрачках тлело вечернее солнце. — Ты до смерти мне дорога. Только представь, если я избавлюсь от него, ты получишь меня целиком. С потрохами. Будешь пить меня сколько пожелаешь, будешь делать со мной что угодно, и никто у тебя этого не заберёт. Никто не посмеет. Мысли путались в закружившейся голове. Как это случилось? Почему он так спокойно говорит? Так, словно всё знает. Когда она это допустила? Неужели в то утро, когда обнаружила Эрена в своей спальне? Почему она всё ещё молчит? Почему не отталкивает, не пытается образумить? Микаса знала почему. Роксана Легран знала, Кирнан знал, но ей было удобно верить, что она какая-то особенная, что она не поддастся пресловутой «совершенной связи». Не захочет утащить Эрена в особняк среди гор, чтобы вдали от суеты пить его райскую кровь и трахать красивое тело. Её пальцы обогнули густые вздёрнутые брови, спустились по линиям скул и замерли на тёплых губах. Но прежде чем Микаса приказала себе не сметь пересекать черту, Эрен потянул вниз лиф её платья и припал ртом к призывно выпрыгнувшей из декольте левой груди. Он жадно сомкнул губы вокруг набухшего соска, лизал, оттягивал, сладко прикусывал его, тёрся лицом, словно голодный зверь. Долгожданный солоноватый вкус кожи. Неприкрытое бесстыдство. Он хотел её всю и всего себя хотел для неё. Без посторонних. Навсегда. И когда Эрен почувствовал, как руки Микасы сгребли волосы на его затылке, он издал жадный, поскуливающий стон.