Окольцованные судьбой

      Судьба… Ее зовут жестокой, неподвластной, неотвратимой, а иногда и прямо злодейкой. Но как ее называть, когда ее витки настолько запутаны, что жизнь больше похожа на случайную ошибку?..

***

      Хонджун все чаще задумывался над этим. Может ли быть такое, что он попал в этот мир без билета, без судьбы, без смысла? Около пяти лет назад, как и положено в день шестнадцатилетия, на правом мизинце одно за другим появились красные тонкие «кольца судьбы». Алые нити проступают на коже ровными отчетливыми линиями друг над другом ровно столько раз, на сколько лет разнится возраст с соулмейтом. Поэтому их называли кольцами. День появления этой метки всегда сопровождался радостью и любопытством: все окружение первым делом хватало именинника за руку, чтобы посчитать кольца, сравнить со своими и раструбить на всю округу. Сложность в том, что возраст сам по себе очень слабый фильтр для поиска, так еще и нет понимания, кто из вас старше. Пять колец — пятерка лет. И если соулмейт старше тебя на пять зим еще воспринимался нормально, то младше уже заставлял волноваться.       В тот день пять лет назад, натирая горячий в преддверии ответственного момента мизинец, Джун молился, чтобы разница не была слишком большой. Кожа горела и чесалась весь день, но метка появляться не торопилась. Он уже понадеялся, что его соулмейт одного с ним возраста, ведь это означало бы, что кольцо не появится вовсе, вместо этого человек мучается эти сутки от лихорадки, жара и зуда. Все почти так и было, до последнего часа… Его лихорадило до самой полуночи, пока без пяти двенадцать кожу не обдало режущей болью, заставляя проснуться обессилевшего Хонджуна. Еще сквозь мутную пелену сна он видел, как «красная нить» не прерывается, огибая мизинец по второму, по третьему, четвертому кругу…              — «Это неправильно, они должны замыкаться и идти сверху, что за…».       Часы пробили полночь, когда линия, наконец, завершила свой путь, замыкаясь с начальной точкой, перед этим обернув палец около пятидесяти раз. Джун считал их в состоянии бреда лихорадки и не был уверен, а пересчитать потом уже было невозможно, потому что нити спутывались, пересекали друг друга в нескольких местах, сплетались и размыкались так тесно, что разобрать количество было просто нереально. Он еще надеялся, что ему приснился кошмарный сон, но увы.       В школе все, конечно же, рвались посмотреть, пересчитать, посудачить, построить новые шип–схемы, но Хонджун не пришел на следующий день, и на последующий за ним тоже, пока они с родителями ездили по специалистам, чтобы расшифровать послание. Эксперты мотали головой, строили догадки, но ничего не могли сказать уверенно.       — Джуни, мальчик мой, ну посмотри вот это? Красивое ведь.       — Оно не подходит, мама, оно даже половины не закрывает… — Устало выдыхал блондин, поправляя широкие темные очки на тонкой переносице.       Мама Хонджуна была невероятно сильной женщиной, стойкой, и первой приняла загадочную судьбу сына. Она первой послала всех врачей, хотя сама носила белый халат, и повела Джуни выбирать кольцо. Это была традиция — после появления «колец судьбы» человек надевал на мизинец уже ювелирное кольцо с соответствующим количеством витков. На любой вкус и цвет, любой металл, от простых до сложных, любые камни — от стразов до поднебесно дорогих и редких. Все для того, чтобы акцентировать внимание и упростить поиски. Тонкие красные нити можно было пересчитать только глядя вблизи, а на золотом с камнями перстне явно будет проще. Только соулмейты ровесники оставляли мизинец без украшений, это было красноречивее всего.       С тех пор Хонджун никогда не снимал закрытого перстня из титана, который обтягивал мизинец тугим воротником металла и закрывал «кольца судьбы». И конечно же, никому не показывал, после того как вся школа судачила о том, что в соулмейтах старосты почти 70-летняя старуха или того хуже.       «Эй, Хонджун, поторопись, вдруг умрет завтра, а ты так и не потер ей яблочки на завтрак!».       «Хон, не слушай его, куда торопиться, твоя судьба еще даже на свет не родилась».       «Староста, позови на свадьбу моих детей хотя бы, я-то уже явно в земельке буду, когда ты женишься!».       С тех пор Хонджун сильно изменился, и из активного общительного старосты превратился в молчаливого и задумчивого, почти незаметного школьника. Ушел из совета школы, вообще больше не задерживался в ней ни минуты, ушел в себя и занялся музыкой. Так он познакомился с Сон Минги, начинающим рэпером. Они пересеклись на форуме для музыкантов, долго переписывались, обменивались идеями, взглядами на музыку, и даже своими дэмо. Спустя полгода постоянной переписки Минги таки вынудил Джуна на реальную встречу, наврав с три короба о том, что его студию атаковала соседская собака, перекусила все провода, обоссала колонки и устроила настоящий погром, который парню разгребать по его же словам еще «вечность». Хон только посмеялся, прекрасно зная, что у второго нет не то что бы соседской собаки, нет даже соседей, потому что живут они в настоящей сельской глуши, и атаковать его студию могли разве что бешенные белки или еноты. Но ему нравилась эта черта Минги, эта широта мысли и фантазии помогала парню писать невероятную лирику для треков, и была его изюминкой, хоть и с придурью. Так они и встретились, подружились, и их дружба крепла вот уже четыре года. Они закончили школу и оба поступили в музыкальное училище, обрели новых здравомыслящих друзей и знакомых, творили и не знали печали. За исключением тех дней, когда Сон пропадал на все выходные со своим соулмейтом ровесником Чон Юнхо — студентом факультета хореографии.       В один из таких дней затянутая металлом метка впервые дала о себе знать…

21 октября 2019 года

      Хонджун никогда не слышал о том, чтобы «кольца судьбы» менялись. Ведь это невозможно — вдруг стать старше или младше на год, или вдруг сменить соулмейта. Невозможно было даже то, что в принципе красовалось на его пальце паутиной линий, но с этим он смирился, а вот когда на пальце возникла новая, он потерял всякое понимание об этом мире и жизни в целом.       Это был дождливый осенний день октября, когда Ким поздно возвращался из студии при училище. Теперь он всегда пропадал там, когда появлялось окно в расписании, ведь она оснащена куда лучше его домашней. Готов был жить там, иногда реально оставался на ночь, за что всегда благодарил местного охранника бутылочкой хорошего соджу. И вот, в 3:18, двигаясь пешком по мокрой мостовой, размышляя о новой песне для экзамена, первым он чувствует, как сердце пропускает удар. Руки немеют, ноги подкашиваются, а грудь словно обжигает ледяным лезвием катаны от самого торса до ключиц. Паника вперемешку с невыносимой болью заставляет рухнуть на колени. Он ожидает увидеть алые всполохи крови на рубашке, но их нет. Буквально разрывает ту на груди, срывая пуговицы — ничего. Ни царапины, но боль невыносимая. Он задыхается, руки немеют, в глазах темнеет. «Это конец?». Из последних сил он стягивает перстень с мизинца, чувствуя, будто металл сейчас расплавит кожу, и с изумлением наблюдает, как поверх паутины нитей появляется новый виток, словно скальпелем разрезающий кожу и постепенно затягивающийся в привычный глазу красный след.       — Какого…. — Только успевает выдохнуть, прежде чем отключиться прямо там, посреди безлюдной улицы.       Очнулся Хонджун уже в теплой постели в общежитии, где он, Минги и Юнхо жили втроем. Маленькая, тесная квартирка, но зато только для них, и всего в получасе пешком до училища, и все благодаря Чону, родители которого рады были сплавить сыночка во взрослую жизнь. А после того, как на первом же курсе он встретил Минги, так и вовсе уже готовы были играть свадьбу. Только вот Хонджун, который шел прицепом к младшему, в их планы не входил. Друзья поднимали тему соулмейтов редко. После того, как Хон показал Минги свою метку еще в первый год дружбы, и не встретил насмешки, они стали очень близки, но лишний раз скользкой темы не касались. Друг видел, как тяжело Киму принять свою непонятную судьбу, и по этой же причине старался вести себя прилично, когда они трое дома. Особенно пока Юнхо то и дело тренируется перед зеркалами, обязательно выбирая песни посексуальнее для своих танцев. По этой же причине, они вдвоем куда-то пропадали на выходные, чтобы не смущать Хонджуна совсем не рэповскими партиями Минги и совсем не вертикальными танцами Юнхо в постели. И хоть комнаты у них были разные, слава богу, но чуткий музыкальный слух Кима не выдержал бы эти ноты.       — Хонджун? Хонджун, дружище, ты как?       — Ммм… Минги? Где…       — Ты дома. Мы с Юнхо вышли тебя искать, когда ты не взял трубку. Какого хрена ты растянулся прямо на улице? Зачем так изводишь себя в студии, ну остался бы там ночевать. Или ты снова ни черта не ел?       — Ел… — Хонджун морщится и, наконец, разлепляет глаза. Взволнованное лицо Минги нависает прямо сверху, Юнхо сидит с другой стороны, полоская налобную повязку в воде и укладывая обратно на голову старшего.       — До смерти нас перепугал же… — Вздыхает долговязый брюнет, зачесывая синие волосы друга назад, чтобы вытереть испарину, — Кстати, классный цвет! Что за краска?       — Какая краска, твою мать, он в отрубе лежал под дождем, а тебя краска интересует?! — Снова злится Сон, заставляя обоих друзей жмуриться от громкости его и без того рычащего тона.       — Мингии, ты не в студии, помягче, пожалуйста, видишь же, у Джуна сейчас голова взорвется…       — Взорвется… — Тихо повторяет Ким и вдруг вспоминает о той режущей боли, чувствуя, что вот-вот сойдет с ума с этого фарса, — Юнхо… Рану на груди ты тоже тряпочками лечил?       — Какую рану?! — Минги рывком стягивает одеяло и начинает разглядывать друга, — Ты шишек наелся что ли, целый огурчик же.       — Ты уже и огурчик осмотреть успел? — Смеется Чон, а Ким только сейчас понимает, что лежит совсем голый.       — Вы совсем ебанулись, извращенцы?! — Морщит аккуратный носик и тянется за одеялом, но сам застывает, когда видит, что на груди ни царапины, — Какого черта…       — Какого черта ты голый? Потому что я Сон Минги — твой лучший друг, позаботился, чтобы ты не заболел! — Важно произносит тот, запуская пятерню в огненные пряди, и с гордой улыбкой задирая нос к потолку.       — Ты только порезался где-то, наверное. — Подхватывает Юнхо, не обращая внимания на павлиньи выкидоны соулмейта, и указывает на руку Хонджуна. На мизинце красовался розовый пластырь со зверюшками, — Он был в крови, но пореза я так и не нашел. Может бумагой? От нее порез хуй разглядишь, микроскопический, но такой болючий сука.       — Болючий… — Снова как в бреду повторяет старший, разглядывая цветных мишек и лисичек, и спрашивает уже совсем тихо, — Порез не нашел, а что нашел?..              Минги и Юнхо переглядываются и замолкают на какое–то время. Чон хоть и был теперь в их банде, но истории Кима доподлинно не знал, и метку никогда не видел. Видел только, как сочувственно смотрит возлюбленный, когда друг покручивает металлический обруч на пальце, засматриваясь на парочки. Не видел до этого дня.       — Ну. Хон, я...       — Брось. Все в порядке. Живой и ладно. — Нервно сдирает пластырь с пальца и упрямо встает с постели, наплевав даже на собственную наготу, быстро одевается и уходит, оставляя кольцо на тумбочке, а друзей наедине с их жалостью к его судьбе.       — В пекло судьбу. В пекло любовь, соулмейтов, жизнь. В пекло все! — С размаху пинает по жестяной банке Хонджун, выскочив на улицу с такой скоростью, с какой посоревнуется разве что его рэп.       На часах 4:45, друзья и правда нашли его быстро. Но зачем? Сдохнуть от боли на мокрой мостовой не такая плохая участь. Всяко лучше, чем прожить жизнь в одиночку — так он считал. Джун уже предпринимал попытки с кем-то встречаться без всей этой соулмейтовости, но каждый раз, проявляя к кому-то интерес, наталкивался на ожидаемый вопрос: «А сколько тебе лет? Покажи свои кольца судьбы». И, конечно же, он не показывал. Даже покажи он свою метку, тут не выйдет просто совпасть количеством витков, как у остальных. Люди встречались, видели одинаковый рисунок на пальцах друг друга, и с надеждой начинали отношения. Но сколько таких вокруг, с кем у тебя разница в три, четыре, шесть лет? Десятки, сотни. Даже им было непросто найти друг друга в толпе, люди сходились, расходились, искали дальше. А он… Он даже искать не может, потому что не знает, что искать.       Вот и сейчас он шел по улице также бесцельно, как по собственной жизни, размышляя о той боли, что пронзила его ранее. Машинально погладил грудь поверх толстовки, и правда ничего. Не болит, не ноет, даже… Наоборот. Он будто заново родился. Остановился Хон только когда ноги стали разъезжаться на песке. В глубоких мыслях он вышел аж к озеру, искусственному водохранилищу в центре города, где набережная спускается к песчаному берегу. Безоблачное ночное небо с огромной луной во главе отражалось в неспокойной воде словно в зеркале. Такой же темной и тягучей, плотной и холодной. В это время года тут можно было встретить только собачников, и то не посреди ночи. Поэтому, увидев, как вдали от берега в лунной дорожке из воды выныривает человек, он аж подпрыгнул с испуга. Вначале от неожиданности, а потом и паники, решив, что кто-то тонет. Фигура вырвалась на поверхность так резко, как если бы это был долгожданный первый глоток воздуха после водной тюрьмы. Джун даже ближе подошел, вставая на мокрый песок туда, где вода вылизывала подошвы.       — Эй! С вами все в порядке?! — Обеспокоенно крикнул вдаль, и его услышали. Темная фигура, до этого будто пытаясь отдышаться, теперь повернулась к берегу, качаясь на волнах одного лишь ветром создаваемого течения, — Вы же замерзнете, вода холодная!       «Блять, Хонджун, тебя ебет? Ну вышел человек искупаться, а тут ты, вуайерист недоделанный!» — шикает сам на себя парень, стискивая черничные пряди в пальцах, и уже готовясь спешно испариться, как услышал со стороны воды глубокий, спокойный, даже усталый голос, который в тишине ночи звучал очень отчетливо.       — Просто убийственно ледяная, я бы сказал. Мне нужен плед. Он за тем большим камнем.       Ким вновь смотрит на воду, наблюдая, как мужчина постепенно подплывает к берегу, и тупо озирается вокруг. Луна хоть и светит ярко, но разглядеть, какой-то «тот камень» ему удается не сразу. Не удается до тех самых пор, пока следующий взгляд Хонджуна в сторону воды не натыкается на уже шагающую по пояс в воде подтянутую фигуру этого ныряльщика–экстремала. Вот тогда Хон мгновенно находит нужный камень, хватает плед из ровной стопки таких же сложенных будто про запас, уже испачканных песком, и несется обратно, попутно растягивая перед собой ткань так, чтобы скорее закрыть себе обзор на чужую наготу, чем, собственно, укутать этого психа.       — Спасибо. — Усмехается мужчина, будучи укутанный спереди, и абсолютно голый сзади. Джун просто накинул плед спереди, сзади — уже не его зона ответственности, — Вода просто адски ледяная.       — А Вы решили проверить на себе, чтобы убедиться, что купальный сезон закончен? — Укоризненно цокает Ким и только теперь поднимает глаза на высокого обладателя этого глубокого голоса. Он ожидал увидеть мужчину лет так сорока, но даже в темноте, лицо незнакомца выглядело очень молодо, ну тридцать от силы. Красивые широкие скулы, округлые, будто немного раскосые глаза и до безбожия красивые губы, невероятные, пухлые и несомненно манящие. В черных мокрых волосах словно ледяными светлячками поселился лунный свет, бликуя, когда незнакомец наклонял или поворачивал голову. Тогда Хонджун был слишком поражен и не заметил, но это был второй раз в жизни, когда сердце пропустило удар.       — Я, наверное, похож на психа, раз ты так решил. — Брюнет спешно кутается как может, собирая края пледа на груди и прижимая руки крестом, и Хон больше не видит ничего, кроме его лица и босых ног, — Сонхва.       — Что? — Ким вздирает голову к небу, выискивая звезду, видимо, падающую, раз незнакомец резко сменил тему, но тот лишь мягко смеется, издавая при этом забавное «кх–кх».       — Я. Меня зовут Пак Сонхва.       — А. А я… Хонджун. Ким Хонджун. — Отчего-то даже собственное имя абсолютно вывалилось из черничной головы.       — «Центр мира», значит, довольно пафосное имя.       — Не пафоснее, чем звезда. — Фырчит Джуни, уже разворачиваясь, чтобы уйти, но любопытство все же сильнее, — Что ты делал в воде в такое время?!       — О, мы уже на «ты»? — Сонхва расплывается в совершенно кошачьей ухмылке, — Я постарше буду, где твои манеры?       — Видно там же, где и твоя голова. Старший. — Ким и не подозревал, что может быть такой язвой в обществе незнакомца, еще и старше его, отчего в миг тут же раскраснелся, и снова попытался уйти, чтобы скрыться от стыда.       Песок предательски просачивался в мокрые туфли, разъезжался под ногами, Хонджун чертыхался с высоты своего невеликого роста, но не оборачивался. Еще несколько минут назад он планировал все обратить в пекло, а теперь смущенный, бубнящий под нос, с водой и песком в начищенных ботинках и одуряющей легкостью в груди уходит с пляжа, стараясь не оборачиваться на этого ночного нудиста, так легко одним своим появлением сбросившего всю печаль с плеч. Хон оглянулся только в самом конце, когда уже поднялся по каменным ступеням на набережную. Кинул последний взгляд на устало привалившуюся к камню фигуру. На Сонхва.       — Сонхва… — Джун повторяет имя вслух, почти шепотом, улыбается и отворачивается прежде, чем Пак словно услышит свое имя, одаривая задумчивым взглядом в спину. Проводит взглядом до полного исчезновения в тьме ночи, поднимет праву руку, поднесет к лицу, роняя каплю крови на песок, и прихватит губами тонкую рану на мизинце, пока та с обжигающим теплом не затянется в новый виток колец.       — Еще одно, а ведь пять лет продержался… Черт, мама, за что ты так со мной? — Голова устало приваливается к скалистому камню, и руки ослаблено падают вниз, обнажая смуглую грудь с затягивающимся порезом от самого торса до ключицы.