Окольцованные судьбой

      Говорят, вода, это символ перерождения. Человек зарождается в воде, состоит из воды, и не может жить без воды. Сонхва от воды уже тошнило. Не буквально, конечно, в душе он мог отмокать по часу, но вот это проклятое озеро. Пять лет его не видел, и не видел бы еще пятьдесят пять. Как же быстро бежит время вокруг, особенно, когда для тебя оно замерло…       Домой Сонхва попадет только под утро. Уже отточенная схема, даже при самом благополучном исходе, занимала около двух часов. Самое сложное — это покинуть пляж в одном только пледе и не попасться зоркой полиции, снуя между переулками два квартала. Добраться без приключений до тайника, где всегда, надежно и плотно упакованной в несколько вакуумных пакетов, хранилась чистая одежда, новый телефон и немного денег. Затем упаковать в пакеты грязный плед и отправиться домой, где он снова подготовит новый экстренный набор и оставит в том же месте вечером после работы. И так по кругу. Только вот кругов этих Пак благополучно избегал пять лет.       — Мокасины, серьезно? — Удивленно цокает брюнет и еще с минуту пялится на уже вышедшую из моды обувь, сдаваясь в конце концов, не босиком же идти, — Айщщ. Надо хоть раз в год проверять, что здесь лежит.       Светлые зауженные брюки, футболка и кардиган приходятся по вкусу, а главное, более менее по погоде. Хва быстро проверяет телефон, смотрит на время и спешно ловит такси до дома. В машине он успевает подумать лишь о том, что следующее жилье возьмет ближе к центру, и пора бы уже начать присматривать варианты, мгновенно расслабляясь в тепле, и под шорох колес по высыхающему асфальту, проваливается в беспокойный сон. …       — Мама…       — Да, моя звездочка?       — Чешется…       — Так и должно быть, малыш. Совсем скоро ты узнаешь, какая разница в возрасте будет у тебя и твоего солумейта.       — Но это же все равно слишком много людей, какая в этом помощь?       — Ах, сынок… Судьбе виднее. Мы же с твоим папой нашли друг друга.       Голоса обретают лица. Она так красива — женщина на пассажирском сиденье. Она обернулась назад, зеленые глаза излучают как будто осязаемый свет, он льется сквозь окна, заполняет пространство вокруг и оседает в груди. Она улыбнулась. Тепло… Тонкие пальцы легонько проскальзывают по крепкому мужскому плечу рядом с ней, и взгляд вторит этому движению, словно мягкой кистью поглаживая повторно.       — А ведь мы почти из разных эпох, твой отец на десять лет меня старше.       — Ужас, не хочу такую большую разницу в возрасте, максимум — год!       Она смеется, боже, как красиво она смеется. Мальчик на заднем сиденье невольно улыбается. Как бы не было страшно, мама всегда могла его успокоить. Даже сейчас, нервно натирая мизинец, он знал, что она права. И пока она рядом. Пока она рядом…       — Маааам… Мама!       — Мы почти приехали, дорогой. Давай поговорим в парке. Как на счет сахарной ва...       — Мама, что это?! Все не так… Это же не то?       — Боже, сынок… Покажи–ка.       — Мама, мне больно! Больно! — Мальчик на заднем сиденье загибается. Ему кажется, что он сгорает изнутри, а кости словно крошат ступой из камня. Ладонь пронзает тысячей осколков, и стоит матери взять ее, он одергивает руку, пугая женщину еще сильнее, — Мама, останови это! Я… Я не хочу! Хнн… Не хочу соулмейта, мама!       — Боги, что у вас там происходит?!       — Милый, смотри на дорогу!       Визг шин сливается с визгом ребенка, всхлип, и затяжная тишина перед страшным ударом, который эхом покорёженного металла должен оборвать сразу четыре жизни…       Сонхва подлетает на заднем сиденье так, что крепко ударяется макушкой о крышу автомобиля, хватаясь за голову и с хрипом зажмуриваясь до слез.       — Мама…       — Мы приехали, говорю, молодой человек. — Водитель с недоумением и легким опасением смотрит в зеркало. Пак еще несколько секунд прижимает пальцы к макушке, растирая ушибленное место, собирая разбитую реальность в общий пазл, но никогда не складывая картину до конца.       — А… Да, простите. Спасибо. — Не глядя, протягивает деньги в окошко, сгребает пакеты и торопливо выходит из машины.       Пак был единственным жильцом в доме, который оставлял ключи у консьержа. Его жизнь просто требовала подобных мер больше, чем ощущения безопасности. Уж что-что, а она его волновала меньше всего.       — Ночным воздухом дышали? — Добродушно спрашивает старик, пока сквозь толстенные линзы очков ищет нужный номерок на доске за спиной.       — Что, простите?.. — Хва расслышал, но еще не отойдя от панической атаки, сжимающей сердце тисками, не понял вопроса. Брюнет лишь неотрывно сверлил взглядом ключи от собственной квартиры, что висели у старика перед самым носом, оставаясь незамеченными издевательски долго.       — Прогулка, говорю. Вы ведь ушли в два часа ночи, а сейчас… — Дед прищурился, теперь пытаясь разглядеть стрелки часов, — Ровно восемь. Нет… Воооосемь… — Щурится до совсем уже незаметных глазных яблок даже сквозь увеличивающие, словно лупа, линзы, — …часов и четыре минуты.       — Да. Я бегал. — Отрезает Сонхва, растягивая губы в фальшивой улыбке, уже нервно дергая ногой, и переводя взгляд на ключницу на стене, на которой блять висело всего три ключа.       — Аааа… Спорт – это хорошо. — Старик, наконец, снимает ключи с крючка и трясущейся рукой кладет на стойку перед жильцом. Хва подхватывает их мгновенно, торопливо кланяясь и срываясь вверх по лестнице.       — Только вот… Обувь ваша… — Эта пожилая манера растягивать фразы в бесконечность так раздражала, Хва уже не слышал, что говорит старый консьерж, — Не подходит она… Для спорта-то… Ага.       Вбежав загнанным зверем в собственную квартиру, Пак первым делом запирает дверь, задергивает все шторы, замирает посреди гостиной и пытается дышать. Просто дышать, заставить грудь вздыматься. Так легко и невыносимо одновременно. Он уже много лет не видел этот вскрывающий старые раны ужасный сон. Сон, который был его реальностью. Его прошлым, настоящим и будущим. Приступ удушья обнимает шею так незаметно и ласково, что Сонхва путает его с нежными руками матери, прорываясь слезами и переставая дышать вовсе. В следующее мгновение через незакрытое окно в кухне в квартиру залетает синяя птичка, с частыми, словно такими же загнанными и напуганными, как сердце Хва, хлопками мягких крыльев кружа по квартире. Она молчалива, у нее нет голоса. Маленькая утонченная синяя пташка, словно теряя направление, падает вниз, задевая крылом сухоцветы в вазе из тонкого стекла, и та падает, разлетаясь осколками по столу и мягкому ковру под ним. Птичка еще недолго парит над землей, резкими взмахами ослабших крылышек пытаясь набрать высоту, но в конце концов оседает на полу под ногами Пака, едва трепеща, вздрагивая, подгибая тонкие лапки и судорожно раскрывая немой клювик. Хва заставляет себя сморгнуть слезы, когда видит расплывчатое синее пятно на светло-бежевом ковре, и тут же падает на колени, аккуратно подбирая птаху в ладони.       — Не оставляй меня, прошу… — Он шепчет, умоляет, стонет, бережно прижимая давнюю подругу к груди, и обжигает легкие горьким всхлипом, задышав рвано, болезненно, усилием воли кое-как постепенно восстанавливая дыхание, перекрываемое частым спазмом легких. Совсем не сразу, но птица едва трепыхнулась, затем еще раз, слабо забилась в ладонях, прося о свободе, и Пак медленно раскрывает их, позволяя птичке выпорхнуть и неосторожно врезаться в спинку кресла, соскальзывая на сиденье. Она испугалась не меньше, все еще суетливо хлопая крыльями, и дергано выворачивает голову так, чтобы видеть мужчину.       Сонхва же измученно улыбнулся и глубоко вдохнул, садясь на пятки.       — Ну ты актриса, Ханыль… — Качает головой и накрывает ладонью веки, сгоняя последние слезы, выдыхая, — Мне обязательно надо умирать, чтобы ты про меня вспомнила?       Птица, будто слушает, капризно мотает головкой, вспрыгивает на стол и начинает клевать сухие стебли цветов, переламывая, терзая мохнатые кисточки, и в целом начиная какую–то птичью истерику.       — Да–да, я понял, ты очень занятая. Но хоть раз в год бы залетала. Я скучал. — Пака не смущают разговоры с немой птицей, он даже допускает, что та вообще ничего ему не транслирует, но она единственная душа, с которой он может говорить начистоту.       Впервые птица появилась перед Сонхва на следующий день после того, как он проводил последнего родного человека. Любимая бабушка по маминой линии оставила Пака в 2000 году. И вот уже девятнадцать лет пернатая возникает из ниоткуда и улетает в никуда. Иногда стучится клювом в окно. Иногда поджидает на улице, как истинная обладательница женской капризной натуры, молчаливо и будто вовсе не замечая парня, дожидаясь, пока он увидит ее первым. Или как сегодня, врывается в его жизнь с размахом своих безумно красивых синих крыльев. Вначале Хва решил, что та просто от голода тянется к людям, подкармливал ее, и она всегда смело ступала на незнакомую территорию, будто знала, что не обидят. А потом стал замечать, как Ханыль — да, он даже дал ей имя, появлялась в самые тяжелые минуты. А так как мистики в его жизни хватало, он довольно легко сжился с той мыслью, что это слабое хрупкое создание — его ангел-хранитель. И сейчас этот ангел-хранитель смахивал длинным хвостом осколки стекла со стола.       — Помощница из тебя так себе. — Хва смеется и протягивает ладонь к столу, птаха тут же вспрыгивает, цепляется за пальцы крепко и сидит смирно, пока брюнет поднимается на ноги и осматривает ущерб, нанесенный птичьей истерикой, — Я помяну тебя добрым словом, когда вечером вернусь с работы. Еще и перьев насыпала, ты погляди. Ну и беспорядок.       Ханыль капризно встрепенулась и упорхнула в сторону кухни, где на случай ее внезапных визитов всегда наполнена кормушка. На часах 8:18, Сонхва уже опаздывает на работу, потому предоставил птахе полную свободу действий, пока он успеет принять душ, привести себя в порядок и вернуться в настоящее.       — «Многовато событий для одной ночи» — подумалось Сонхва, стоило увидеть себя в зеркале в ванной. Ему даже некогда было подумать и осмыслить, кто захотел порубить его на мелкие кусочки, когда Хва просто прогуливался в ночи, ублажая свою бессонницу.              Вспоминать моменты предсмертной агонии и события, которые к ней привели, всегда было сложно. Это как пытаться вспомнить сон. Детали очень быстро смазываются, размываются, а потом и вовсе стираются из памяти, остаются лишь шрамы, но и те затягиваются слишком быстро, он буквально рождался заново каждый раз после смерти, с новой жизнью. Вот и сейчас розовый резаный гладкий шрам, рассекающий торс до самых ключиц, выглядел как давно зарубцевавшаяся рана. С виду такому шраму уже можно было бы дать год, а то и два. Еще пара дней, и на смуглой коже останется лишь белый тонкий след, почти незаметный для обычных людей, а для странноватых даже, пожалуй, красивый. Таких на теле Хва было достаточно. Следы ожогов, порезов, даже колотых и рваных ран. Некоторые затянулись так хорошо, что и не заметить, если не искать умышленно.       На самом деле, эта посмертная амнезия, скорее бесила, чем радовала. Когда тебя пытаются убить, полезно бы запомнить лицо нападавшего, факты, детали, место. А когда человек накладывает на себя руки, ему тем более стоит хорошенько запомнить тот момент, когда он был на грани. Тот ужас и страх, ту боль и агонию, что заставляют гореть и мучаться от минуты до нескольких часов. Чтобы никогда больше не повторять. Но… Его лишили и этого. Убить себя отнюдь не просто, но, когда ты этого не помнишь, повторить не составит труда. Смерть от собственной руки Пак принимал не раз и не два, а семнадцать или восемнадцать в общем счете, он уже и не помнил. Он стал заложником этой издевательской рекурсии в судьбоносные шестнадцать, когда по непонятной причине выжил в аварии, в которой погибли его родители. И каждый раз, снова и снова, он возвращался к жизни, выныривая из–под толщи воды в этом проклятом озере. Буквально рождаясь заново из его глубин. Взамен ускользающим из памяти деталям собственной смерти и исчезающим как по волшебству ранениям ему оставалось лишь одно — новый виток колец на правом мизинце. Каждый раз умирая, и воскресая вновь, он наблюдал, как на пальце расползается, словно порез, новая тонкая линия, оборачивая фалангу тугой нитью. Это все, что ему разрешили оставить. Это все. И сразу после того, как во время семейной поездки, проступила его метка с тридцатью «кольцами судьбы», он, шестнадцатилетний подросток, напуганный и потерянный, вынырнул из озера совершенно голый, а на пальце было уже тридцать одно кольцо. И это воспоминание о первой смерти навсегда сохранилось в детском сознании, преследуя во снах по сей день.       Думал ли Сонхва о метке, как о направлении к соулмейту? Ахахахах, нет. Совершенно и абсолютно исключено. Ну ладно, думал. Но лет так до двадцати четырех. Потеряв родителей, имея лишь одну родную душу в лице любимой бабушки, желал ли он найти свою судьбу? Конечно, да! Поэтому обошел не одного лекаря, горе-эксперта, знахаря и даже экстрасенса, лишь бы понять, что означает такой запутанный рисунок. Благо, пересчитывать кольца никто не брался, ведь с каждым таким визитом их могло становиться больше благодаря рвению Сонхва покинуть этот поганый мир. Но никто так и не смог уверенно ему ответить. Большинство сходилось на очевидном «Соулмейта нет и не будет, смиритесь». Ну, можно сказать, что он смирился. Сразу после того, как был вынужден наблюдать, как на протяжении восьми лет угасает последний родной и любимый человек. Когда остаешься совсем один, очень легко свыкнуться с этой мыслью и принять горькую правду. Особенно, когда примерно в это же время замечаешь, что перестаешь стареть…       Бабуля умерла в 2000 году, примерно в то же время Пак заметил, что его лицо, тело, совершенно не меняются. Никакой вспышки света, новых колец судьбы, абсолютно ничего не дало ему осознать это в моменте. И если первые пару лет можно было списать на хорошие гены, то через пять, десять, пятнадцать, это начинало пугать. Мало того, что насильственной смертью умереть не может, так теперь ему и старость не грозит. Так что следующие четырнадцать лет Хва развлекался как мог, и находил очень забавным умирать в свой день рождения. Даже дневник вел, где прописывал дату, способ смерти, и обрывочные воспоминания. Это стало своеобразным таким хобби, хоть и немного…ненормальным. Но при этом он все отчетливее осознавал, что он будет вынужден скрываться всю свою жизнь, обманывать людей. Исключить дружбу и любые тесные связи, которые могли угрожать разоблачением и личной камерой в лаборатории тех самых экспертов, знания которых очень ограничены в силу отсутствия подопытных экземпляров. Поэтому дата рождения Сонхва с 3 апреля 1968 года менялась вот уже трижды. Застряв в возрасте тридцати лет, он менял паспорта, место жительства и работу каждые пять лет, приписывая к году рождения нужные цифры. Утомляло ли его это? Безумно. Мог ли он что–то сделать? Ничего. Даже сейчас, прослеживая пальцами за движением шрама на груди, он ничего не мог сделать с тем, что кто-то с явным намерением его убить, вышел на него с катаной посреди ночи. Кто-то, вероятно знающий, где Хва живет, гуляет, и даже то, что он частенько не спит в темное время суток. Его не пугала смерть. Он бы встретил ее с улыбкой. Его пугала клетка. А намерения нападавшего могли преследовать и такую цель.       — Пора валить отсюда… — Убеждает собственное отражение Пак, когда слышит тихую трель домашнего телефона. По понятным причинам, он давал всем только домашний номер.       — Да, Пак у телефона.       — Сонхва–Хён! Ну где ты?! Меня сейчас на лоскутки порвут, если не выведу трансляцию на общий канал, а я не помню, чему ты учил!       — Сан, спокойно, просто найди общий пульт, возьми надежный кабель и…       — Это который серый такой или черный?       — Се… Стой, нам же директор принес совсем новый, огромный такой, белый.       — Аааа, его забрали на центральный канал, у них свой полетел.       — Блять…       — Сонхва–я!.. — Капризный голос на том конце провода буквально выл, — Нам не хватает рук, пожалуйста, приезжай скорее!       –Хо… — ему даже не дали договорить, абонент повесил трубку, а у Пака, кажется, начиналась мигрень. Веселая ночка плавно перетекает в день.       Он быстро оделся, донельзя просто, чтобы не выделяться, но со вкусом. Кожаная куртка поверх рокерской футболки, черные джинсы и пара тяжелых колец. Нашел любимые очки в широкой оправе и чуть не забыл надеть кольцо в виде обернутой тесными витками проволоки на мизинец, чтобы скрыть метку, и в то же время, давая знать о ней почти в лоб. Но никто, конечно же, этого не понимал, предпочитая приписывать такой выбор украшений бунтарскому стилю Хва.       Сейчас Сонхва работал инженером на телевидении. Такой чистюля и педант, у него все всегда на местах, поэтому его считают лучшим на студии, особенно в экстренных ситуациях. Он всегда стремился затеряться в толпе, быть одним из десятков, сотен обычных людей, не привлекать к себе внимания в силу особенностей собственной жизни, хотя глубоко внутри хотелось большего. Он бы очень хотел петь, выступать на сцене, получить любовь миллионов в качестве компенсации за отсутствие одной настоящей, но к нестареющему айдолу, временами всплывающему в озере, внимание общественности будет слишком велико. Тем более, он уже стар для таких начинаний. Пятьдесят один год с рождения, тридцать лет по документам — все равно поздно. За эти годы Сонхва успел поработать в службе доставки, книжном магазине, поваром в ресторане, офисным клерком, мастером в оптике и даже смотрителем в зоопарке. Скоро придется найти что-то еще, хоть ему и очень нравилось работать за кулисами массмедиа.       — Так, двери никому не открывать, печку, воду не включать, а если позвонят, скажи, что я перезвоню. — Подушечкой пальца брюнет провел по пернатой спинке уже отдыхающей на торшере Ханыль, после чего проверил, что окно достаточно открыто, чтобы малышка могла упорхнуть, и поторопился покинуть квартиру, со скрипящим сердцем оставляя бардак в гостиной до вечера.       Он не застанет момент, когда синяя птичка вдруг заинтересованно перелетит к окну, попрыгает на подоконнике, вертя поднявшимся хохолком, словно прислушиваясь, беззвучно раскроет клювик, а потом ловко упорхнет через окно.