Окольцованные судьбой

      

22 декабря 2019 года

             Минги и Уён сидят на кухне. На них нет лица. Сон вдавливает в мокрую от задуваемого ветром дождя пепельницу уже четвертую сигарету за час.              — А полиции сообщили? — Тихо спрашивает Чон, поворачивая голову в сторону открытого окна, где стоял рыжий.       — Нет, конечно. Мы толком ничего не знаем, а Хонджун не в том состоянии, чтобы разговаривать с властями. Да и что это даст.       — Правосудие? — Хмурится Уён, но по взгляду друга быстро понимает и сам, это не то, чего хотел Хон.              На кухню заходит Юнхо с подносом нетронутой еды, ставит его на стол и опирается руками, роняя голову с тяжелым вздохом. Хонджун отказывается от еды уже третий день и вообще не выходит из комнаты. В ту ночь, когда он вернулся, Хон бился в такой истерике, что ребята посчитали его приступы просто цветочками по сравнению с этим. Тогда он только кричал, что Сонхва убили, что он умер на его глазах, бесконечно повторяя «Его больше нет». О том, что их похитили, Хон рассказал Юнхо уже утром, разрываясь от головной боли. Расскажет совсем вкратце и снова начнет плакать, и на попытки его успокоить просто выставит друзей за дверь. Он не понимал, какую боль доставляет им, отталкивая, но это его совсем не заботило. Его не заботило больше ничего. Ни музыка, ни концерты, ни жизнь в целом. Он даже запер дверь, чтобы к нему никто не входил, и Минги тогда выломал ее нахуй, пригрозив, что если он еще раз учинит подобное, то тут же сдаст его матери, которой ребятам приходилось врать, что Хонджун много работает и потому не может с ней пообщаться.       Уён узнал обо всем только сегодня, потому что ребята перестали приходить на репетиции, и зашел к ним в гости. Увидев изможденные лица друзей, он поторопился войти в комнату Хонджуна и вылетел оттуда через две минуты, когда загремела мебель, в стены полетели диски, переворачивалась техника. И так постоянно. Из спальни либо доносились всхлипы, либо погром, либо тишина, которая заставляла кого-то обязательно зайти и проверить друга, получить тысячу проклятий и выйти прочь.              Юнхо сжал пальцами края столешницы, когда подошел Минги, обнимая соулмейта со спины и утыкаясь в шею.       — Я не знаю, что делать… Он так изведет себя до смерти. — Чон вздыхает, глядя на тарелку горячего супа, которая каким-то чудом не оказалась на его голове.       — Может правда стоит поговорить с госпожой Ким? — Вкидывает Сон, поглаживая бока возлюбленного.       — Он тебе этого не простит.       — Что вообще было между ними? — Тихо спрашивает Уён, поднимаясь, чтобы разобрать еду на подносе.       — Мутная и запутанная история… Сонхва постоянно возникал где-то рядом, но, как я понял, почему-то избегал Хонджуна.       — Ты же помнишь, какой Джун грустный ходил после того, как мы оставили их здесь вдвоем. — Добавляет Минги и наблюдает, как Уён ворует ягоду из пиалы, проигнорированной Хоном.       — Это я помню, он же у Сана потом телефон этого типа спрашивал. Только одного не понимаю, если этот Сонхва такой гавнюк и пользовался чувствами Хонджуна, почему Сан о нем отзывается так хорошо. — От этих мыслей Уёна пришибает на месте, он не успевает положить на язык новую ягодку, рука замирает у раскрытого рта, — Блять… А с Саном-то теперь что будет, когда он узнает…       — Раз Сонхва уволился, может и не стоит говорить?       — Наверное, ты прав… Но я не хочу врать ему.              Юнхо услышал тихий стук в дверь, поворачивая голову в сторону коридора, прислушиваясь, не показалось ли. Когда стук раздается еще раз, это слышит уже и Минги.       — Кого там блять еще принесло?       — Наверное это Сан за мной приехал. — Уён кладет ягодку на язык и торопится в уборную, — Откройте, я пока в туалет сбегаю. И ни слова о Сонхва. Я сам разберусь.              Чон скрывается за дверью ванной комнаты, когда Юнхо проходит мимо в прихожую и открывает дверь. Он застывает на месте, не в силах выдавить и слова. Минги тоже поторопится поздороваться с новым членом их компании, но, когда через плечо Юнхо увидит не Сана, а Сонхва, то тут же оттянет своего парня назад, словно защищая.       — Какого черта…              Сонхва и сам был обескуражен такой реакцией, видя, как бледнеют лица людей перед ним, и застыл на месте. В его голове все выглядело немного иначе, он бы просто рассказал, что сбежал от преследователей сразу после Хона, и просто сбрасывал хвост несколько дней, что на самом деле так и было. Он предполагал, что Хонджун, конечно, поделится с друзьями, а потому не понимал, почему они смотрят на него сейчас, как на призрака. Это выражение лица он уже где-то видел, но не мог вспомнить где.       — Минги… Ты же тоже это видишь? — Юнхо едва двигает губами и сжимает локоть соулмейта, глядя через его плечо.       — Да что с вами? Где Хонджун? — Сонхва заглядывает через плечи ребят, — Надеюсь, он не высовывался эти дни?       — Не высовывался это очень мягко сказано после того, как ты умер на его глазах.       — Что?..       Сонхва чувствует, как земля уходит из-под ног. Он бы и сам все рассказал Хону, этого теперь было не избежать. Да, он планировал исчезнуть и отвести от Хонджуна опасность, но у них не вышло. А теперь, зная, что они соулмейты, Хва бы ни за что не покинул его. Будет бороться до конца, рвать любого, кто приблизится к ним не с благими намерениями. Открытый бой, которого он избегал годами, теперь станет его реальностью. Он хотел ввести Хона в курс дел постепенно, чтобы не шокировать, а теперь боялся представить, что чувствует парень, увидев собственными глазами, как мужчина перерезает себе горло. Сонхва переступает порог квартиры, стремительно проходя внутрь, намереваясь увидеть парня сейчас же, но его останавливает Минги, буквально хватая за плечо и толкая к стене.       — Куда собрался? — Сон чувствует, что начинает звереть от того, как легко этот чертов призрак спрашивает про Хонджуна после того, как умер на его глазах. А теперь, видимо, не умер, а инсценировал смерть, — Ничего объяснить не хочешь?       — Минги, давай потом. — Сонхва убирает руку рыжего, порываясь обойти, но Сон буквально вжимает мужчину в стену, замирая перед ним непроходимой стеной.       — Потом это когда? Когда ты снова поматросишь и бросишь его? Ты еще и сдох блять на его глазах! Тебе совсем плевать на него?! Предупредить его, что это будет инсценировка, ты не подумал?!       — Это не была инсценировка! — Рявкает Пак, и только тогда рыжий утихает, хмуря грозные брови.       Юнхо, наблюдавший за всем этим, поспешил к двери, так и оставшейся нараспашку, чтобы закрыть ее на все замки, что имелись. Даже выглядывать не стал, переживая, что мужчина мог привести за собой новые проблемы. И уже после этого подходит ближе, становясь буфером между ними.       — Тогда что это было? — Чон, как самый спокойный из них сейчас, подталкивает Сонхва к откровениям, — Ты не считаешь, что мы теперь в одной лодке? Мы должны знать, что происходит. Как минимум, чтобы защитить Хонджуна.       — Блять… — Хва жмурится, вжимая затылок в бетонную стену. Может ему просто растянуть транспарант над головой тогда уж, — Хорошо. Но обещайте выслушать меня и пропустить к Хонджуну.       Минги уже хотел снова ляпнуть что-то грубое, когда блондин мягко одернул его, и Сон просто сложил руки на груди, принимая роль молчаливого наблюдателя и уступая место интервьюера своему партнеру. Тот факт, что Сонхва гораздо старше, его не волновал от слова совсем. Не важно, сколько лет тому, кому он врежет за друга, если получит на то основания.       — Обещаю. Так что значит «не было инсценировкой»?              Хва делает глубокий вдох. Он не думал, что первыми правду узнают друзья Хона. Запутанную и сложную правду, которую, с какого конца не начни, мало кто примет за чистую монету. Но у него нет выбора, Юнхо был прав. Теперь они в одной лодке. Хва прикусывает губы и начинает говорить, фактически не останавливаясь, вываливая на ребят истину неотрепетированным потоком.       — Если в двух словах, то я бессмертный. Мне больше пятидесяти лет, хоть и не выгляжу на них. Каждый раз после смерти я воскресаю в озере, из которого вы выловили меня с Хонджуном тогда. Я, действительно, умираю, но потом возвращаюсь. И тогда в ангаре, я должен был освободить Хона, чтобы сбежать, откинув коньки. Он не должен был это видеть, я думал, он давно на пути домой или в полицию. Я сбрасывал хвост три дня, чтобы не привести их сюда. Они словно с цепи сорвались, но мне удалось направить их в другу…       — Ты КТО? — Не выдерживает Сон, прерывая этот словесный поток, чувствуя, как снова начинает злиться. Руки опускаются с груди и сжимаются в кулаки, Сонхва стискивает зубы и напрягается, прекрасно понимая, как звучит это для окружающих, — Ты хочешь, чтобы мы поверили в этот бред? Хорошо, давай проверим! Я изобью тебя до смерти, а ты вернись, и вот тогда поговорим.       — Это правда.              Все оборачиваются на Уёна, который слышал все из ванной комнаты, и сейчас застыл за приоткрытой дверью, фиксируя изумленный взгляд на человеке, которого видит уже в третий раз в своей жизни.       — Я думал, вы погибли… — Приглушенно выдыхает парень, обращаясь к незнакомцу как изначально к гостю за его барной стойкой, прикрывая дверь, чтобы выйти и предстать перед своим спасителем.       Сонхва узнаёт его сразу. В другой ситуации такая встреча, грозившая разоблачением, заставила бы его ускоренно выдумывать оправдания, новую ложь, и бежать, долго, далеко, без оглядки. Но не сейчас. Сейчас Уён буквально стал его адвокатом. Вызванным свидетелем. Его пропуском к Хонджуну.       — Да о чем вы блять? — Минги уже ничего не понимал, раздраженно стискивая в пальцах рыжие волосы.       — Ты не знаешь. Я рассказал это только Юнхо. В том пожаре я был не один… — Уён переводит взор на однофамильца, который через мгновение вдруг округляет глаза, вспоминая ту подавленность и скорбь Уёна по человеку, спасшему его из горящего здания, и снова направляет их в сторону Сонхва, — Он был в кафе, когда начался пожар, и вытащил меня из огня, но сам погиб под завалами. Но в больницу больше никого не привозили. Никого не нашли и после того, как пожар потушили. Ни живых, ни мертвых… — Уён делает шаг к этой застывшей троице, — Теперь я понимаю, почему вы так поступили. Вы не боялись смерти… — Уён переводит взгляд на Минги, который изменился в лице с раздраженного на пораженное, — Я думал, что схожу с ума, когда увидел его в зале на экзамене.       — Ты поэтому сбежал со сцены?       Уён кивает.       — Я понятия не имел, что тот самый друг Сана, парень Хонджуна и мой спаситель — одно лицо. Но теперь его вижу не только я. И если это не коллективные галлюцинации, в чем я сомневаюсь, то все сказанное — правда.       Чон подходит еще ближе, глядя на немного грустного Хва, и расплывается в теплой улыбке. Благодарность за спасенную жизнь очень сложно передать в словах. Разве что во взгляде, который уже начинал искрить из-за набегающей влаги. Губы Сонхва трогает легкая улыбка, и он кладет ладонь на плечо брюнета, мягко сжимая.       — Я рад, что вы встретились с Саном.       Уён улыбается шире, счастливей, смаргивая слезы.       — Я должен вам латте… И тирамису.       — Думаю, отпаивать сейчас нужно этих двоих. — Пак смотрит на затихшего Минги и изумленного Юнхо, который, кажется, сам сейчас заплачет, а потом обходит Чона и удаляется в сторону комнаты Кима. Ему больше никто не мешает.       

***

             Хонджун сидел, сгорбившись на полу, посреди погрома, что устраивал каждый раз, когда гнев и боль не могли найти другого выхода. У него не было ни сил, ни желания держать их в себе. Выплеснув эмоции, они тут же начинали копиться по новой, и прорываясь слезами, пока вновь в груди скапливается злоба, он сейчас разглядывал фотографии, что они сделали в кинотеатре. Потеряв половину своей души, потеряв Сонхва, он не представлял, как сможет нести это всю оставшуюся жизнь. Он слышал, что, теряя соулмейта, многие так и не могли оправиться, и до самого конца несли это страдание, навсегда отпечатанное на половинчатом сердце.       Хон вытирает глаза, чтобы четче видеть лица на экране телефона. Счастливые улыбающиеся лица. Смахивает изображение влево и разглядывает другое, где Хон дует губы, демонстративно держа на весу игрушку, которая оказывается с ним почти одного роста, потому что Хва захотел их совместное фото. Снова скользит пальцем по экрану — Сонхва в маске Дарта Вейдера с угрожающе выставленной вперед рукой. Еще взмах — Сонхва сфотографирован из толпы, стоящим среди других участников викторины, с горящими глазами поднимает руку. На следующем снимке кадр, где он уже подмигивает Хону в объектив, снова правильно ответив на вопрос. Джун кладет пальцы на экран и растягивает их по диагонали, увеличивая изображение, наводится на лицо. Сонхва так красиво улыбается. Хон трогает кончиками пальцев эти губы, очертания которых начинает размываться в застилающей глаза влаге, когда слышит, как опускается ручка двери.       — Я же сказал, что не голоден… — Раздраженный, что его страдания снова прерывают, он даже не оборачивается.       — Хонджун…              Парень слышит тихий голос, который принадлежит человеку на экране телефона и крепко жмурится, роняя слезы на сенсорный экран. Эти галлюцинации не пугали его, напротив. Он был согласен сойти с ума, только бы слышать этот голос чаще.       — Хонджун, посмотри на меня…       Голос звучит уже ближе, ласкает слух, разливается по телу теплом, и Хон открывает глаза, смотрит, но что-то внутри подсказывает — не туда. Он медленно поворачивается, заглядывая через плечо, и замирает. То, что он видит — еще одна галлюцинация, но такая реальная, что Джун боится ее спугнуть, если шелохнется. Сжимает дрожащие губы, слезы катятся по щекам просто от переизбытка влаги в глазах, ведь он старается не моргать, чтобы не прогнать иллюзию. Призрак Сонхва закрывает дверь, медленно подходит к нему, обходит и опускается на колени перед ним.       — Хонджун-а… — Не нужно даже быть соулмейтами, чтобы почувствовать на себе ту боль, что сейчас сковала сердце парня. Хва протягивает руку к лицу, скользит кончиками пальцев по мокрой щеке. Хон млеет от этого прикосновения, прикрывая глаза, весь превращаясь в ощущения. Сонхва тянется вперед, соскальзывает по аккуратному тонкому носу губами и шепчет, — Джуни, это я… Открой глаза.       Губы опускаются к чужим, накрывая в теплой окутывающей ласке, собирая привкус горечи и соли, и Хонджун делится ей, размыкая уста, пропуская в рот мягкий язык. Он думал, что память издевается над ним, подкидывая такие ценные воспоминания. Но спустя несколько секунд начинает осознавать, что все поцелуи, что дарил ему Сонхва, были прекрасны, но ни один не был таким осторожным и бережным. Ему неоткуда было взяться в памяти, чтобы подкинуть помутившемуся сознанию. Тогда Хонджун поднимает опухшие веки и встречается с темным взглядом напротив, завороженный бликами на мокрой пелене глаз. Живых глаз.       — Сон…хва? — Едва слышно выдыхает, чуть дергая бровями в непонимании.       — Да. Да, это я. — Дрожащие губы растягиваются в мягкой улыбке, ладони заключают лицо Хона в нежные объятья, стирая большими пальцами слезы под глазами, — Прости меня. Я такой идиот.       — Но… — Хонджун пытается нахмуриться, изламывая брови в недоумении и замешательстве, — Я видел, как ты…       — Я знаю. — Сонхва вздыхает и целует в переносицу, поднимаясь невесомыми поцелуями выше на лоб, заставляя расслабиться, — Ты не должен был это видеть, чтобы не волноваться понапрасну.       — Понапрасну? — Джун чуть отстраняется, чтобы разглядеть человека перед ним лучше, пока Хва нервно сглатывает и подбирает слова.       — Верно. Потому что я не могу умереть… — В глазах напротив вспыхивает столько эмоций, среди которых недоумение, страх, паника. Зрачки начинают нервно дергаться, оценивая происходящее, округу, пытаясь понять хоть что-то, когда Сонхва берет правую руку Кима в свою, опуская взгляд на точно такую же метку, какую носил сам, — По какой-то необъяснимой причине, каждый раз, когда мое сердце останавливается, я оказываюсь в том озере… Просто исчезаю там, где издал последний вздох, и оказываюсь в воде живым. Остаются только шрамы, из-за которых наступила смерть…       Сонхва поднимает чужую руку в своей, тянет к своему лицу, нежно целует пальцы, а потом ими же цепляется за воротник своей водолазки, стягивая вниз и открывая взору затянувшийся неровный рубец на горле, но еще не успевший побелеть и превратиться в старый шрам.       — Они очень быстро затягиваются. Этому тоже нет рационального объяснения. Но… Думаю, рациональность — это немного не про нас?       Хонджун тянется к коже, касаясь этого отпечатка смерти на шее кончиками пальцев, расширяя глаза в застывшем изумлении. Чувствует, как сердце в груди начинает заводиться словно оживающий мотор, толкаясь под ребрами. Вспоминает, что он сам видел Сонхва в воде уже дважды, и поднимает на него удивленные глаза.       — Выходит… Ты умер уже трижды?       — Ну… Немного больше. — Сонхва лукавит, стараясь не пугать Хонджуна еще сильней, и снова тянется к его лицу, выдыхая, — Я согласен умирать каждый день, если ты будешь жить.              С этим был не согласен Хонджун, но сказать об этом он уже не успевает, вовлеченный в новый поцелуй, такой же глубокий и тесный, как и все, что получал от Сонхва. С одним лишь дополнением. Теперь это был поцелуй его соулмейта. Теперь он оседал на губах душевным покоем, расползался по телу согревающим принятием, пульсировал на кончиках пальцев торжествующим осознанием. Они нашли друг друга. Не смотря на все преграды и препятствия. Обрели недостающую половину души, уже больше не теряясь в догадках, а явственно ощущая эту целостность и принимая ее. Открывая и доверяя собственные сердца друг другу, сплетая души в одну, а теперь сплетутся и телами.       Не отрываясь от губ соулмейта, Сонхва мягко укладывает Хона на пушистом ковре, не желая отстраняться и на секунду. Нависая над ним, прокатываясь рукой по теплому боку, задирая футболку, соскальзывая длинными пальцами на грудь. Каждое движение настолько мягкое и ласковое, что Хонджун очень скоро начал тонуть в ощущениях, млея, растекаясь в удовольствии и запуская руки под чужую одежду в ответном желании прикоснуться к гладкой коже. Сонхва не торопится. Стягивает водолазку, и Джун задыхается от желания прикоснуться губами к этой груди, что и делает, садясь, опирается на одну руку, второй огибая тонкую талию, и накрывает губами острую ключицу. Соскальзывает горячими поцелуями выше, касается шрама на шее, вырывая из легких Сонхва шумный вздох. Он расцелует его весь, как будто это бы помогло скорее исчезнуть устрашающему напоминанию, пока Хва путает пальцы в лазурных волосах, вплетаясь, стискивая пряди. Мягко тянет назад, заставляя запрокинуть голову, и снова опустится на эти губы своими, сминая жадно, пылко, высвобождая из груди Джуна протяжный стон.       Освобождаясь от одежды и помогая раздеться Хонджуну, Сонхва мягко утянет его за собой на постель, укладывая рядом с собой на боку, сразу опутывая руками, вжимая в горячее тело, оглаживая, сжимая, вдавливая кончики пальцев в мягкую кожу, касаясь везде, куда мог дотянуться. Осыпая поцелуями плечи, Сонхва вдруг услышит тихий вопрос.       — А как же твой парень?..              Сонхва оставляет на шее очередной засос, когда приподнимается, заглядывая в глаза и шумно дыша.       — Какой еще парень?       — Я не знаю… — Хон отводит будто виноватый взгляд, — Мама сказала, что у тебя есть кто-то с работы…       — Твоя мама? — Хва хмурится задумчиво на несколько секунд, а потом начинает громко смеяться, возвращаясь к ласкам, прокатываясь языком за ухом парня, — Это же Сан. Он вечно везде за мной таскается, она просто не так все поняла.       Хонджун краснеет еще пуще, понимая, что мог бы и сам догадаться, и прячет лицо, вжимаясь в смуглую грудь.       — Твоя мама просто очень беспокоится за тебя. Она первая поняла, что со мной что-то не так. Но она почему-то решила, что я буду мстить ей за шантаж, и использую для этого тебя.       — Шантаж?       — Запись, которую я должен был передать в агентство в обмен на ее молчание.       — Так это ты передал ее? — Хон поднимает изумленные глаза, — Это благодаря тебе мы привлекли их внимание?       — Не принижай вклад твоей матери. — Хва улыбается, оглаживая парня по щеке, — Если бы она не надавила должным образом, я бы ничего не сделал.       — Ох, это она умеет.       — И ты научился этому от нее.       — Когда это я на тебя давил? — Хонджун дует губы, и тут же получает нежный чмок в них.       — На экзамене… — Поцелуй размазывается по щеке, соскальзывает по линии челюсти, — Возле супермаркета… — Губы скатываются на шею, сползая на плечо, когда Сонхва прижимает парня к себе, — И сейчас.       Красноречивый взгляд черных глаз направляется вниз и заставляет Хонджуна проследить за ним и опустить свои глаза туда, где собственный член сейчас тесно прижимался к чужому, вдавливаемый в обжигающей жажде ласки. Щеки окрашивает румянцем, но Хон не теряется, проскальзывая языком по чужому виску и вшептывая в самое ухо.       — Ну так сделай с этим что-нибудь…              Сонхва вздрагивает от этого голоса, крадет новый поцелуй, а сам уже тянется по памяти туда, где должна храниться смазка.       Они так и останутся лежать друг напротив друга, когда Сонхва закинет на свои бедра колено Хонджуна, чуть наваливая на себя, чтобы огладить смазанными гелем пальцами тугое колечко мышц и нырнуть внутрь, вырывая задушенный всхлип из груди соулмейта, сразу целуя, сминая губы нежно, приговаривая что-то ласковым и теплым голосом, вглядываясь в это лицо. Теперь им так сильно хотелось пропитаться друг другом, сжимать в удушающих объятьях так крепко, что даже растягивая Хона, Сонхва не пропускал ни один вздох, ни одну напряженную морщинку на аккуратном носу партнёра, уделяя внимание каждой реакции, перекрывая дискомфорт и боль нежностью.       Когда Джуну полегчает и он примется легонько насаживаться на длинные пальцы, его рука проскользнет между телами туда, где горячим нетерпением скапливалось возбуждение, и обхватит их члены рукой, начиная скользить, плотно сжимая пальцами, собирая выступающую смазку и размазывая по длине, делясь новым накрывающим тело восторгом с Сонхва через бесконечный поцелуй, захватывая его дыхание, похищая, лишая легкие воздуха, а голову мыслей. Весь мир сейчас замкнулся на этом моменте, не существовало больше ничего. Абсолютная тишина и только они вдвоем, разрезающие сгущающееся пространство вокруг своими голосами.       В момент, когда наслаждение начинает окрашиваться пыткой, ладонь Хонджуна выпускает отвердевшую плоть, поднимаясь влажным прикосновением по животу и груди, мягко толкает Сонхва в плечо, укладывая на спину, заставляя пальцы сзади выскользнуть из растянутого прохода. Хон нависает сверху, опираясь на колени и руки, встречаясь с уже мутными от возбуждения глазами Хва, и не сводит с них взгляд даже когда в руках оказывается тюбик с гелем, выдавливая на руку не глядя, уводя ее вниз и огибая скользкими пальцами крепкий член мужчины, начиная смазывать. Теперь при свете дня он хотел видеть все. Каждую эмоцию на этом красивом лице, как Хва закатывает глаза от наслаждения, как жмурится, как кусает губы, нетерпеливо поглаживая и сминая в ладонях упругие бедра Кима. Это длится недолго, до тех пор, пока широкая грудь под ним не начинает тяжело вздыматься. Тогда Хон выпрямляется, прошагивая на коленках чуть ближе, примеряется, расставляя ноги чуть шире и приставляя ко входу сочащуюся головку.       — Джуни, погоди… Нужно наде... Аххх… — Пак жмурится в острых ощущениях первого проникновения, когда Ким натягивается струной, протолкнув в себя мясистую головку с гулким стоном, и замирает так на мгновение.       — Нет… Сегодня я хочу чувствовать тебя… Без резинки… — Шепчет тяжело, чуть виляя бедрами, и опускается ниже, медленно насаживаясь.       Хва запрокидывает голову, оглаживая чужие бедра вверх от самых колен, сжимая пальцы на коже, стискивая, дуреющий с каждой секундой все больше. Трахаться без презерватива с соулмейтом все равно что подписаться под смертной казнью от бесконечных оргазмов.       — Джун…!       — Терпи.              Сонхва не понимает, смеется он или плачет, когда слышит этот приказной тон. Этот парень сводил его с ума, а теперь еще и восседает сверху, отдавая команды.       Опустившись на член полностью, Хонджун наконец вдохнет полной грудью, запрокидывая голову и победно улыбаясь, не смотря на еще заметную боль, пока Хва вспоминает названия космических кораблей. Джун замечает это сосредоточенное выражение лица и не может скрыть улыбки. Укладывает ладони на чужой груди и начинает приподниматься, чтобы осторожно опуститься обратно, довольно скоро набирая темп и обороты, погружая в себя горячий член как можно глубже, ловя наслаждение с каждым новым толчком, кайфуя от ощущения заполненности и тесноты внутри, вскоре начиная откровенно и громко стонать, выгибаясь, вытягивая шею, сводя лопатки, и совершенно развратно вилять бедрами, чтобы передохнуть, облизывая пересохшие губы. А Сонхва… Сонхва больше не думал о кораблях и героях космической саги. Разве что о том герое, который сейчас уносил его в открытый космос без всякого шаттла, рассматривая его сейчас снизу, любуясь, купаясь в звуках его голоса, скользя руками по напряженному торсу и груди, цепляясь кончиками пальцев за торчащие соски.       Темп спал только когда натруженные дрожащие ноги отказались поднимать хозяина, и тогда Хва подцепил чужое запястье, поднося к лицу, обхватывая губами сразу два пальца, заставляя Хона обратить внимание.       — Иди ко мне… — Скользнет по фаланге языком, облизывая до самой костяшки, пока Джун наклоняется, опираясь на локти, вырвет у него поцелуй, и сжав в ладонях ягодицы, согнет ноги в коленях и начнет размашисто вбиваться в пылающее нутро под новым углом, заставляя Хонджуна вздрагивать от каждого толчка, гулко мыча вначале в губы, а затем срываясь на громкие стоны, зарываясь пальцами в черные волосы.       Ритмично и глубоко толкаясь со звучными хлопками бедер, Сонхва ловил каждый смазанный поцелуй Хонджуна губами или лицом, каждый раз находя внутри укромный комок простаты, натирая, заставляя Хона выгибаться и насаживаться на крепкий член яростнее. Придерживая за бедра, не давая сбиться с ритма, Хва рассыпался в этом удовольствии вместе с ним, ощущая, как оголенная кожа внутри слишком остро воспринимает этот первый заход, посылая нетерпеливые сигналы к низу живота, заставляя мошонку напряженно сжиматься.       Когда он замечает, как напрягается лицо Хона в предоргазменной пытке, он делает еще несколько рваных толчков и замедляет темп, пытаясь подгадать момент чтобы выйти. Но Джун резко вдруг вырастает на руках, жестко насаживаясь на член, придавливая чужие бедра собственными, и прежде, чем Сонхва понимает, что не сможет вынуть в таком положении, Хонджуна сметает оглушительным оргазмом, содрогаясь с гортанным стоном и выстреливая обильными потоками спермы на живот и грудь Хва. От такой картинки член внутри радостно вздрагивает и взрывается следом, обжигая нежные пульсирующие стенки собственным семенем, сопровождаясь гулким стоном хозяина. Хонджун оживет через минуту, когда неуемная дрожь в ногах заставит опустится обратно, дразняще повилять бедрами, заставляя Хва наэлектризовано дергаться, и только тогда соскользнет с него, растягиваясь уставшей тушкой сверху, сразу же оказываясь заключенным в объятья.       — Я же сказал… Что хочу сегодня тебя всего. Больше не перечь мне…       — Да, капитан.              Сонхва глухо смеется, осыпая невесомыми поцелуями лицо улыбающегося соулмейта на плече. Все это помогает Хонджуну наконец-то ясно осознать. Это не иллюзия. Он правда здесь, с ним, живой, настоящий Сонхва. Его Сонхва.              Горячие и уставшие, они будут еще долго разговаривать в постели.       — Ты ведь видел мою метку тогда. Почему ты ничего мне не сказал?       — Прости… — Хон чуть поджимает губы, по-прежнему не открывая глаза, — Если бы я сказал, мы бы, наверное, не попали в ту передрягу… Я понимал, что это что-то важное, и точно что-то означает, но не успел поговорить с тобой, так как кто-то молча смылся… Я не думал, что мы соулмейты. У нас не может быть разница в пятьдесят лет, а именно столько появилось у меня в день 16-тилетия. Я до сих пор не совсем понимаю.       — У меня их было тридцать, изначально. Каждый следующий я получал, когда умирал. Первый из них — в аварии с родителями. Я единственный выжил. Вернее… Воскрес из мертвых. И колец стало уже на одно больше.       — Твоя метка менялась? — Хон открывает глаза, разбуженный этим совпадением, цепляет чужую руку и разглядывает кольца, — Изначально, тридцать… Погоди… Это означает, двадцать смертей на момент, когда метка появилась у меня?       Он аж приподнялся, заглядывая в лицо Хва изумленно. Сонхва на это лишь грустно улыбнулся, накрывая этой ладонью теплую щеку, поглаживая, успокаивая.       — После аварии я был напуган, сбит с толку. Не понимая, что тогда произошло, скучая по родителям я… — Хва прикрывает глаза, тяжело вздыхая, — Я попытался расстаться с жизнью впервые уже через месяц, и тогда снова очнулся уже в воде посреди озера, и плюс одним витком колец на мизинце. Когда я пришел домой, бабуля быстро все поняла, увидев свежие шрамы на запястье и обновленную метку. Она тогда очень разозлилась и рассказала, что в их семье еще с эпохи Чосон женщины были шаманками. И она и ее дочь — потомки того поколения. Она злилась, кричала, что ее дочь отдала годы своей жизни в ритуале самопожертвования… Видно, она была еще жива в перевернутой машине. Последняя из нас… Отдала не для того, чтобы я тратил их так глупо. Мы сильно поругались, потому что я назвал этот «подарок» проклятьем, а не спасением. Так постепенно метка обрастала новыми кольцами…       Хонджун слушал невероятную историю, наполненную такой глубокой, но до сих пор незабытой болью, что собственное сердце жалобно скрипнуло, заставляя прижаться к мужчине теснее. Укрыть, защитить собой.       — Значит… Кольца судьбы, это только те тридцать колец, остальные витки — годы твоей матери, которые ты использовал, чтобы вернуться к жизни. Как сложно… Значит, у нас разница в 30 лет?       — Не знаю. Я родился в 1968-ом году.       — 1998-ой… — Хон назвал свой год рождения, и тут же обалдел, — Но почему ты так выглядишь? Тебе должно быть больше 50-ти лет!       — А, это… — Хва улыбнулся неловко, соскальзывая пальцами с теплой щеки на шею, — Я перестал стареть в какой-то момент. Сложно понять, когда именно, так что я даже не знаю, сколько лет мне на самом деле… Я обратил на это внимание только в 2000-ом году, когда похоронил бабулю. Перед смертью она была очень слаба, и попыталась что-то сказать мне на языке жестов. Я различил только несколько слов. Она сказала, что будет рядом. Что поможет мне вместе с мамой. Что я еще услышу, как она поет. В общем, бессвязный бред умирающего человека…       — Не думаю. — Джун заставляет Сонхва вопросительно посмотреть в глаза, — Если она знала, что ты живешь годы жизни ее дочери, она могла знать что-то еще. Может, было еще что-то странное?       — Нет, ничего, поверь, я думал об этом сотни раз. Последние пару лет жизни она словно чувствовала, что скоро покинет меня. Ну, знаешь… Хотела чаще видеться, суетилась на кухне, не смотря на постоянные боли. А иногда так ласково обнимала мое лицо своими сухими ладонями, смотрела так тепло и долго, а потом говорила, что я красивый. Всем внукам говорят такое, так что…       — Пару лет? — Хон задумывается, и вдруг распахивает глаза в изумлении, — Я думаю, это твоя мама тоже предусмотрела…       — О чем ты?       — Думаю, ты перестал стареть, когда я родился. Чтобы, когда мы встретимся, я не уступал место в метро своему старику-соулу, а был ближе к нему по возрасту.       — Ближе? Погоди, тебе сейчас… — Хва пытается собрать мозги в кучу.       — Двадцать один. Но мы встретились до моего дня рождения.       Хва прикрывает глаза и начинает считать.       — Получается, мы встретились, когда у нас было десять лет разницы? Тебе 20, а мне зависшие 30… Черт, мама… — Сонхва вдруг закрывает лицо рукой, улыбаясь в озарении и вспоминая, как она в той самой поездке в парк развлечений, приуроченной к его шестнадцатому дню рождения, рассказывала, что их разница с отцом в десять лет никак не помешала им быть счастливыми, — Остановила мое время, когда родился мой соулмейт. Зачем было все так усложнять…       — Не говори так. — Хонджун мягко отнимает ладонь мужчины от лица и смотрит в глаза с улыбкой, — Твоя мама сделала все это, чтобы мы встретились, и при этом тебя бы не хватил старческий инсульт.       Сонхва вдумывается в эти слова и не может перестать улыбаться. В уголках глаз замирают слезы осознания, ответы на много лет терзавшие его вопросы, наконец, предстали перед ним. То, что он считал проклятьем, стало спасением. Хонджун видит это облегчение, дымкой расползающееся по лицу соулмейта, и не сдерживается тоже, наклоняясь и вжимаясь лбом в чужой. Ощущение невыразимого счастья разливается по телу, когда внизу раздается громкое урчание живота Джуна. Секунда молчания, они открывают глаза и смотрят друг на друга.       — Меня хватит инсульт, если ты не поешь.       — Ну, маааам…              Они сойдутся на том, что душ первее. Тогда Сонхва укутает Хона в простынь, а сам натянет штаны, потому что в квартире ребят была лишь одна ванная комната, и чтобы попасть в нее, надо выйти из спальни. Они тихонько выйдут в коридор, когда из кухни, которая была фактически напротив, донесется хныкливое «ХЁЁЁЁЁЁН!!!». Сонхва только успел подтолкнуть Хонджуна к ванной, когда к нему подлетает Сан и начинает крепко обнимать. Пак оттаскивает его на кухню и встречается там с еще шестью глазами. Минги нервно покуривает в окно, Уён давит скользкую ухмылочку, а Юнхо тихо хихикает в ладошку.       — Ага. Я так понимаю, все сидели и слушали.       — Мы не слушали, мы слышали! Это разные вещи!       — Ясно. Хонджун, собирай вещи!       — Щас блять, разбежался! Даже мы с Саном еще вместе не живем.       — Так ты мне отказываешь постоянно…       — ЭТО СЕРЬЕЗНЫЙ ШАГ! НЕ ТОРОПИ МЕНЯ!       — А татуировки, значит, не серьезный?       — Чхве Сан, ты хочешь остаться без секса сегодня?!       — Ой ли. После концерта, что устроили Сонхва-хён с Хонджуном, ты и полчаса не продержишься.       — А ВОТ И НЕТ!       — Ну хорошо, часик, это я как-нибудь перетерплю.              Хонджун слышал смех, что доносился с кухни. Шумного Уёна, визжащего Минги, видно, Юнхо снова тыкнул его в бочину за резкость. Слышал и расплывался улыбкой. Он обязательно извинится перед ними за то, что заставил волноваться. Три дня мучений, страданий, несоизмеримой злости на мир остались позади. Теперь все будет хорошо. Должно быть хорошо…       Дверь ванной комнаты открывается и вскоре его опутывают руки соулмейта, окунаясь вместе с ним под теплые капли, смывая с тела усталость и боль.       - Не хочу потом снова идти в душ...       - Ким Хонджун, вот уж не думал, что вы такой ненасытный молодой человек.       - Я не трахался два года, что ты хотел.       - А как же первый раз?       - Этого мало.       - Всегда будет мало...