Квартира на Рэбл-стрит

      Котята дремали, прижавшись друг к дружке в картонной коробке. Так они были похожи на единый пушистый комок. Несколько облезлый и всклокоченный, но выглядели они всё равно трогательно — ушастые дети, оставшиеся без родителей. Хотя, может, мама у них и была. Или даже папа. Но Марта давно не видела здесь взрослых кошек, только этих маленьких зверёнышей. И они, кажется, умирали.       Один котёнок заворочался и жалобно запищал. Марта ойкнула и тыкнула его пальцем в голову. Котёнок разлепил глаза и разинул маленькую пасть — наверное, хотел есть. Еды с собой у Марты не было, только букетик из подвявших одуванчиков. Сорвала она его на пустыре — там никто не следил ни за чем, и можно было брать, что захочешь. Она захотела одуванчики, вот и взяла. Красивенькие, жёлтые и пушистые, словно бархат. Какой на ощупь бархат, Марта понятия не имела, но думала, что как эти одуванчики. Вряд ли на свете что-то ещё более мягкое и приятное. А бархат… От этого слова прямо-таки тянуло роскошью и состоянием. Но от чего тянет роскошью и состоянием, а от чего нет, было исключительно домыслами Марты. Ни того, ни другого она в глаза не видела.       Сидеть на корточках она немного устала — ноги затекли. Пришлось опуститься прямо на заплёванный асфальт. Но ей, сказать честно, было всё равно, одежда и так не чище. Марта пристроилась сбоку к коробке, вытянула ноги и зевнула, потом принялась отрывать маленькие жёлтые лепестки. А после положила несколько котёнку в рот.       Когда внутри всë сводит от голода, одуванчики вполне съедобные — это Марта знала. Сама недавно сгрызла с десяток, а то очень уж хотелось есть. Больше не смогла — во рту стало сводить от горьковатого травянистого вкуса. А вот с котятами поделиться лишним не будет, они же совсем крохотные, тощие и беспомощные. Того и гляди замрут навсегда.       Котёнок зафырчал, клацая мелкими зубами, словно пробовал одуванчик на вкус. Потом жёлтые лепестки совсем исчезли в его пасти. Марта обнадёжено улыбнулась и принялась отрывать ещё. И другим тоже, его братикам и сестрёнкам, чтобы не голодали. А то жалко всех.       Коробка с котятами стояла в проулке рядом с мусорными баками. Марта набрела на неё где-то полчаса назад. А раньше она пару дней бродила по улицам, не зная, куда примкнуться. А всё потому, что с ней случилась небольшая неприятность — жить в одночасье оказалось негде.       Марта, сколько она себя помнила, росла в приюте на Джермин-стрит. Это было унылое серое здание с маленькими окнами и скрипучими полами. Оно дало крышу над головой пяти сотням детей. От кого-то родители отказались, потому что еле сводили концы с концами, кого-то органы опеки отобрали у матерей-пьяниц, а у кого-то попросту не осталось родственников. Марта не сказала бы, что любила приют, но жилось ей там действительно неплохо: было, где спать, кормили каждый день да и одежду выдавали. Ей как-то досталась кофта от Рут, из которой та уже выросла. Рут в тот год исполнилось восемнадцать, и из приюта её быстренько выпроводили. Марте тогда было семь, и она помнила, как было грустно — все девочки из их комнаты расплакались. На прощание Рут достала свои старые вещи, спросив, что кому хочется забрать, и они быстро разошлись. Марта успела ухватить чёрную кофту, потрёпанную и затёртую. Но кофта эта была натурально крутая — сбоку по ней шла выцветшая надпись «ACAB», а у воротника была приколота огроменная булавка. Тогда она и не знала, что эта линялая «ACAB» значит. Смекнув, что кофта понравилось не ей одной, Марта стала таскать её с собой везде, чтобы вдруг не умыкнули, пока она в столовой или на улице. А пытались, особенно мальчики. Пришлось повоевать с ними, пару раз едва до драки не дошло. Марта после этого забилась в угол комнаты, угрюмая и с разбитым носом, но кофта Рут всё же осталась при ней. Маленькой Марте она доставала ниже колен, сейчас край болтался у бёдер.       В общем-то, в приюте при ближайшем было замечательно. Даже крыс давно не видели. Но недавно, всего неделю назад, приюта попросту не стало. Воспитатели оказались огорошены этой новостью не меньше, чем дети, но заправляли всем не они. Кампания быстро развернулась и так же быстро свернулась, и вот заместо дома нескольких сотен сирот — новое предприятие.       Причина была до одури простой — приют лишили финансирования и мигом разрешили юридический вопрос. Теперь по закону никакого приюта там и не было: господин Осборн, пришедший к власти, решил, что слишком убыточно содержать организации с тысячами детей, которые потом неизвестно кем станут. Возможно, если по принятии в приют заставляли бы подписывать бумажку, что в будущем ты обязуешься голосовать за Осборна и пахать на его заводе, он бы наоборот с радостью подкинул несколько тысяч фунтов стерлингов, но кто знает. Всё равно с детей ничего не возьмёшь. Вот и финансирования не было. Наверное, без видимой пользы дети и не очень-то заслуживали право на дом. Зато новая организация Осборна, умножавшая его состояние, заслуживала.       Детям это попытались объяснить по-простому: мол, нет у вас больше комнат и столовой, надо что-то делать. А воспитатели сами не знали, что именно. Пытались организовать пикет и вразумить господарей при деньгах: вы хоть посмотрите, что делаете. Это не сработало — и воспитателей, и волонтёров, и детей просто вышвырнули с Джермин-стрит, прибегнув к помощи копов. Марта некогда восхищалась ими, блюстителями порядка, и мечтала, что когда вырастет, станет такой же. В тот день она быстро поменяла своё мнение — очень уж больно саднили синяки и разбитая губа.       Когда её сбили с ног и едва не запинали, стало страшно. Марта испугалась, вскочила, хватаясь за гудящую голову, и завертелась, как дикий зверёк, загнанный в угол. А потом бросилась прочь от гудящих машин, копов, направлявших на людей шланги с водой, и громких криков. Пока сердце больно колотилось о рёбра, Марта глотала воздух и бежала не разбирая дороги. Так далеко от Джермин-стрит она никогда не была, и от вида незнакомых кварталов стало не по себе. Но от ора и шума, ещё отдающихся в ушах, было ещё страшнее, тогда Марта всерьёз испугалась, что её могут убить. Кто знает, насколько преданно копы будут выполнять приказы Осборна? Марта уже видела, как быстро испаряется их рисованное благородство.       Когда тело отказалось двигаться, она отползла подальше от оживлённой улицы, забилась в угол и привалилась к кирпичной стене. Там она и просидела всю ночь, боясь задуматься о чём-либо, так и заснула, изнурённая страхом. Хорошо ещё стоял тёплый июнь, а то она бы закоченела. Рядом на картоне храпел косматый мужчина. Марта поначалу боязливо косилась на него, но потом поняла, что вреда он не причинит. По крайней мере, ничего страшнее Осборна и копов уже ничего не будет. А утром она проснулась и набралась смелости, чтобы подняться на ноги. От чувства голода живот уже стало сводить.       Марта беспомощно побродила по кварталам с яркими вывесками, красивыми дверьми и фонарями. Пахло чем-то сдобным и вкусным, от чего есть хотелось ещё больше. От бессилия и растерянности Марта разревелась. Ей хотелось обратно, к друзьям и в столовую. И когда сил плакать не осталась, слёзы высохли, а перед глазами заплясали мушки, Марта вспомнила, как смотрительница жаловалась на енотов, мол, они роются в мусорных баках и тащат оттуда объедки. Значит, и ей, Марте, можно было найти что-то поесть.       Разочарование быстро настигло её — в баках всё оказалось либо сгнившее, либо несъедобное. Поняв, что еды ей не дождаться, Марта просто взвыла и со злости пнула железную крышку, а потом и сам бак. Тот вдруг перевернулся и покатился по проулку, рассыпая мусор. Марта испугалась, когда услышала сердитый окрик и обещание вызвать копов, и тут же кинулась прочь. Она снова бежала, пока не обессилела. Повалившись с ног, она уткнулась лицом в землю с редкими пучками травы и бесшумно заплакала. Солёные слёзы лились по щёкам и впитывались в сухую почву. И губа снова разболелась. Заскулив, Марта кое-как поднялась на ноги и побрела вдоль тропинки, пока не наткнулась на пустырь. Там она и обнаружила одуванчики и поняла, что их вполне можно есть.       А потом ещё и дождь пошёл. Будучи в не себя от радости, Марта бросилась на четвереньки и припала к краю водосточной трубы и глотала грязную воду, смывшую собой всю пыль. После она снова напихала в рот резные листья и жёлтые цветы, опустилась на асфальт и прислонилась к стенке. Пальцы машинально перебирали край старой кофты Рут, а Марта не думала ни о чём.       Котят она нашла на следующий день, когда бесцельно шла по трещине в асфальте. Переночевав в заброшенном сарае, Марта вернулась на пустырь за одуванчиками и снова стала исследовать квартал. Она пыталась представить, что это такая игра: все спрятались, а она должна найти. А вокруг старинный город, где много-много интересностей. Но на голодный желудок представлять получалось плохо и совсем не интересно. Тогда Марта и нашла котят. Она сначала даже не поняла, что это, думала — просто картонная коробка с шерстяной оторочкой, оторванной от какого-то пальто. Но потом разглядела. И почему-то осталась около них. Она долго смотрела на котят, а потом присела рядышком на корточки. Разве что не гладила — боялась, что разбудит. А что делать с разбуженными пушистыми детьми, Марта не знала.       Котёнок снова уснул и ткнулся мордой в щёку другого. Марта зевнула, обняла колени и прислонилась к стене. Сонно глазея на котят, она вздохнула и почесала щёку. Ладони ослабели, и одуванчики рассыпались по асфальту. Марта поняла, что засыпает, и не стала противиться. В конце концов, какая разница. Она не знала, что делать и куда податься. Вот будь она постарше, пошла бы в паб разливать пиво (девочки говорили, это хорошая работа) или в плотники. Хотя ещё лучше в моряки, Марта знала что это здорово — плаваешь себе в бескрайних океанах и смотришь на чужие страны, а ещё у тебя ого-го какая форма. Но ей было одиннадцать, и на работу вряд ли бы кто-то взял. Да и… Сказать честно, работать желания не было никакого. Марта смутно понимала, как живут бездомные, иногда жалела их, но никогда не думала, что присоединиться к этой несчастной компании. Хотя и компании-то никакой не было, а так, каждый сам по себе.       И чего дальше ждать… Видимо, ничего.       Засыпая, Марта уткнулась лбом в колени и зевнула. Голова от голода работать отказывалась. Марта уже провалилась в полудрёму, но тут что-то нарушило покой, и она вздрогнула.       — Эй! — вдруг окликнул кто-то, а потом в проулке замаячили силуэты.