Себя не теряй

Медленно дышала, смотря в те самые глаза, что испытывали ее на прочность, просчитывая действия на шаг вперед. Стены давили, комната уменьшалась в размерах, слышала как бьется собственное сердце. Заигралась, не почувствовала подвоха, он же все давно спланировал. Сама дала ему власть над собой. Уже никогда не будет как раньше, память не стереть. — Зачем тебе это? — тянула резину, но знала, что он все прекрасно понимает. Если бы это было не так, ответила бы «нет» а раз молчит, то так оно и есть. Ему не нужна была правда, он и так знал, что «да». Важно, чтобы призналась сама. Рассказала, сделала первый шаг, потом будет легче. Не хотел, чтобы между ними была стена недоверия и недоговоренности. Разве раньше они скрывали что-либо друг от друга? — Мы же друзья, — даже не моргал, — а у друзей нет секретов друг от друга. Разве нет? Если нет таких отношений, то это не дружба. Когда в три часа ночи ты не мчишься через весь город с лопатой в руках, чтобы закопать обидчика, это не дружба. — Но что тебе даст знание? — все еще не отвечала однозначно, пытаясь нащупать для чего ему эта информация, — Что будешь делать с правдой? Держалась как могла, потому что дальше за признанием она станет уязвимой, слабой и беспомощной. Ей снова прийдется вернутся в тот день. Снова и снова, день за днем, один и тот же кадр преследует ее не давая вздохнуть свободной грудью. Сможет ли она когда-то забыть, оставить позади? Как можно забыть, научиться жить с тем, что уже произошло? — Это мои проблемы, — сменил тон на не терпящий, — я облегчу тебе задачу, — видел, что ей не по себе, но ему не легче, мышцы сводило до боли, — скажи только «да» или «нет». Дальше кормить его отговорками будет смешно. Молчание уже говорит о том какой будет ответ. Ведь, как говорится, молчание - знак согласия. — Да, — опустила голову не в силах больше выдержать его взгляд. — Почему? — задал вопрос больше не ей, а себе, стенам, небу, всему миру. Сжал кулаки, в голове зарождался вулкан, кипел, бурлил, ища выхода. Почему он это сделал? Почему она промолчала? Почему сразу не рассказала? — Это уже второй вопрос, — сказала тихо, отвечая его же словами. Все еще не смотрела на него, броня выстроенная с таким трудом, дала трещину и осыпалась. Она маленькая беззащитная девочка, забившаяся в угол, прячется от реальности и от происходящего. Но больше всего от себя самой. Он хотел кричать, ругаться матом. Знал, ведь и так знал, что так и есть. На прямую никто не утверждал, но все догадки и домыслы сходились в одной точке. Нервы не выдерживали, встал, ушел, и видимо все же вылил свою злость, пнув что-то. Ира вздрогнула от грохота, а потом и появления взвинченного Лепса. Подкурив сигарету, быстро приближался к дивану, оставляя за собой облако дыма. Казалось, что сейчас он начнет кричать, бить кулаком по столу. Нервно сжимал сигарету в руках, забывая курить. Ей тоже было не легко, совсем не просто, рассказать близкому человеку правду, признаться в том, что стала слабой, показать перед ним свою слабость. Это все равно, что снять кожу, кусками срывая ее с себя. Сдирать всю боль и несправедливость этого мира. — Почему ты не рассказала раньше? — не мог держать себя в руках. Услышать это из ее уст было больнее, чем он представлял. Ведь он слышал ее дрожащий голос, видел в глазах боль и отчаяние, — Ира! — посмотрел по сторонам, ища пепельницу, не найдя встал убрал в сторону занавеску и просто выкинул не потухший окурок на улицу. — Почему когда он первый раз поднял на тебя голос, посмел коснутся тебя своими лапами? Почему не рассказала, не попросила помощи? Он сам сейчас был в отчаянии, чувства разрывали изнутри, как будто это случилось с кем-то из детей. Готов был найти и порвать голыми руками. — Ты думаешь это просто? — теперь смотрела на него без страха. — Вам мужикам этого не понять. Если вас обидели, сразу же в ход идут кулаки. Сам подумай, что бы случилось если бы я дала ему кулаком в ответ. Он бы меня убил прямо там на месте. Рассказывая, словно смотрела на себя и ситуацию со стороны. Так, как бы говорила, обсуждая подобную ситуацию с кем-то, но не произошедшую с ней. — Тебе и не надо было махать, — соединил руки, уткнувшись в них лбом, прокручивал все у себя в голове, — надо было просто поделиться, по-де-лить-ся, — прорычал раскачиваясь взад вперед, но нервы это не успокаивало. — Легко говорить, когда в твоих руках сила, — смотрела на то как не может взять себя в руки, не понимала почему так реагирует, — я просто потеряла себя, не справилась, понимаешь? — повысила голос давая выход эмоциям. — Не понимаю, — ответил растягивая буквы, поморщился как от зубной боли, — я уже ничего не понимаю, — в голове стучало, как будто там пронесся состав с вагонами, семафоры мигали, не давая сосредоточится, — что он еще делал? Было страшно услышать правду, узнать то, что пришлось пережить ей, с виду самостоятельной и сильной, но все-таки слабой женщине, которая не в состоянии противостоять здоровому мужику. А этот кабан был здоровым, понимал, что действительно, однажды постаравшись, он мог убить ее. — Я не хочу об этом говорить, — сразу же дала отпор, она старалась не вспоминать происходящее, хотя оно все время незримо было рядом. Не хотела чтобы он знал все подробности, боялась его реакции. Мельчайшая подробность, место, вещи и детали напоминали об ужасе, который ей пришлось пережить. Когда накатывает, словно на голову вылили ведро ледяной воды. От шока не можешь отреагировать, лишь судорожно хватаешь ртом воздух, которого не хватает. Легкие разрывает от боли, а ты все еще не можешь нормально вздохнуть. — Я должен знать, — резко встал, прошел в одну сторону, потом в другую, — ты мне не безразлична, Ира, — остановился глядя на нее, как в одну точку. Знала, что не безразлична, он близкий друг, ему не все равно. Но очень хорошо знала как он отреагирует, знала, что будет вот так, а ведь это он только узнал про лестницу. Еще не знает про бессонные ночи, слезы и истерики после его криков и унижений. Не видел тех синяков, что оставлял на теле, не бив сначала по лицу. Потом как она часами сидела перед зеркалом, тонируя и замазывая их, чтобы ни один человек не узнал, что происходит с ней, с ее жизнью, которая летела с обрыва рискуя разбиться о камни. Она боялась, что узнав обо всем, у Лепса сорвет крышу. Мысли о мести затмят все остальные, он не сможет иначе, чувство справедливости было в нем развито лучше инстинкта самосохранения. Он не станет руководствоваться разумом. Не хотела, чтобы он в это ввязывался, боялась за него. — Я знаю, — смотрела как на старшего брата, — я тоже очень тебя ценю Гриша, но ты не должен в это лезть. Что ты знаешь? Что не могу спать нормально, зная, что с тобой произошло? Что впадаю в ступор, когда ты просто смотришь на меня улыбаясь? Что не нахожу себе места, видя как ты с кем-то кокетничаешь? Что я люблю тебя? Он боялся быть высмеянным и отвергнутым. Жизнь без нее перестанет существовать. Чувства зародившиеся невзначай, росли с каждым днем, полыхая огнем в груди. Он ушел, сил не было говорить. В ванной открыл воду, подставив голову под холодную струю. Умылся, медленно растирая по лицу капли. Голова раскалывалась, трудно было не понять, а принять. Представить и жить с этим будучи не в состоянии, сию секунду, исправить. Уже поздно чинить реальность, вот она, рядом, и от нее можно сойти с ума. Вернулся в комнату и сел перед ней на диван. Нужно собраться, контролировать свои эмоции, иначе ничего не выйдет. Им нужно поговорить, вернуться в исходную точку, когда между ними не было секретов, пусть даже для этого придется остаться только друзьями. — Ира, — обратился, хотя она и так смотрела на него, — давай, уже перестанем играть в молчанку. Ведь раньше мы ничего друг от друга не скрывали. — Тогда ты был всегда рядом, — произнесла с грустью, вспоминая те времена, — не оставлял меня так надолго, — не смогла договорить, опустила голову. Вместе с теми воспоминаниями, когда их отношения перестали быть постоянными, всплывали и другие более горькие. Постепенно стали видится меньше, а телефонные звонки перестали быть связующим звеном. Она поняла, что больше нет прежних чувств и не стала навязывать себя бывшему другу. — Посмотри на меня, — получилось как приказ, аж самого передернуло от своего тона. Взял ее ладонь и положил себе на грудь. — Ты должна знать одну вещь, пока я есть в этом мире, пока я жив, — накрыв ее ладонь своей, чувствовал как расслабилась, теплая ладошка больше не вздрагивала, но заставляла кожу под ней гореть как от огня, — прилечу, примчусь из любой точки земли, только позови. Было ошибкой, оставлять ее одну, давая, якобы возможность, быть счастливой. Из-за своей тогда уже зародившейся любви и ревности, что теперь она не только его, решил не мешать. Теперь же винил себя за это, ведь если бы он тогда не оставил ее, то заметил бы изменения в ней. Ну а если бы не заметил, что вряд ли конечно, но она бы рассказала, попросила бы помощи у друга. И он бы уже тогда принял все меры и придумал 100 и 1 способ убить Крымского. В любом случае это все не зашло бы так далеко как сейчас. Это ранее неведомое чувство не давало жить, старался меньше пересекаться, чтобы не видеть их вместе. Но ведь мог звонить, что ему мешало оставаться с ней на связи? Понимал, что сделал ошибку. Но ему было так нестерпимо хреново, впервые ловил себя на том, что не сможет ее делить ни с кем, но она была не его. Теперь принадлежала другому, понимал, что это абсурд, но ничего не мог с собой сделать. Много лет они были рядом, делили плохое и хорошее поровну. Не скрывали и не утаивали, а потом появился Крымский и он понял, что не сможет ее делить. Понимать, что улыбается не ему, строит планы с другим и вечерами за чашкой чая говорит не с ним. Исчез, дал возможность забыть о своей персоне. Ушел по английски, надо было встретится и поговорить, объяснить свою позицию, но она бы не дала ему уйти, а он не смог бы быть рядом, видя их вместе. Отпустил. Подняла на него глаза, встретившись с его взглядом, утонула в океане тоски. Уже не раз замечала за ним этот взгляд, не зная, откуда это в нем. Словно он потерял дорогого человека, не понимая как справиться с этой болью. Под ладошкой отчаянно билось его сердце, и ее собственное забилось быстрее, пытаясь стучать в тон его. В каком-то моменте потеряла себя, перестала принадлежать этому миру, все вокруг стало зыбким и размытым. — Знаешь, как мне тогда не хватало тебя? — опустила веки из-под которых покатились слезы. — Как хотелось, чтобы ты был рядом. Я все время думала, что если бы Гриша был рядом, этого бы не случилось. Он бы не допустил. Замолчала, соленые капли стекали по щекам, тихо сопела носом как маленький ребенок. Он готов был провалиться сквозь землю, перестать существовать, чтобы не слышать этих слов, которые резали его, как стекло с неровными краями и разрывали сердце в клочья. Готов был рвать и метать, разрушать все вокруг разбивая руки в кровь. Но это не поможет, сердце не успокоить, не унять в груди разрывающую на части боль. — Прости меня, родная, — прижал ее голову к своей груди, не в силах больше видеть слезы, хуже всего, что это из-за него. Как теперь простить себя? — Больше никогда, — погладил светлые волосы, чувствуя как майка на груди становится влажной, — никогда, больше не оставлю тебя одну. Медленно раскачивал ее из стороны в сторону, убаюкивая как маленького ребенка, пытаясь дать ей то, чего была лишена - чувство защищенности. Он не знал сколько прошло времени, оно текло как будто мимо. Укачанная словно на легких, едва ощутимых волнах, успокоилась. — Расскажи мне все, — не мог вот так успокоится. Должен знать все, невыносимо жить догадками. — Тебе станет легче, — привел аргумент. Она отстранилась, посмотрев на него красными от слез глазами. — А тебе, — спросила прямо, — тебе станет легче? — Не станет, — признался честно. Более того, знал, что станет только хуже.— Но давай уже, наконец, разрушим стену недоверия между нами. Вот я перед тобой открыт как книга, — показав ребром ладони себе на грудь, — у меня нет от тебя тайн. Она задумалась, взвешивая все за и против. Скрывать от него все равно, что жить с камнем на сердце, но рассказать это подписать приговор. Причем не себе, а ему, он не успокоится, пока не отомстит, не хотела такого исхода. Как далеко он может зайти в своей мести? Что сделать, отключив логику и разум? — Я не могу, — почти простонала, — не смогу, — замотала головой. Как рассказать? К горлу подкатил ком, мешая нормально дышать, воспоминания, одно за одним, всплывали в памяти, как кадры из фильма, так не похожи на настоящую, реальную жизнь. Но это все было с ней, становилось невыносимо больно, горько и противно. Видел в каком она состоянии, понимал, что если начнет говорить, то накроет истерика, только зря мучает ее. — Давай буду говорить я, — предложил, зная, возможно, только видимую другим часть, остальное домыслы и догадки, — ты будешь только кивать головой, если это так. Кивнула, как будто проверяя реакцию, это было легче, чем даже просто отвечать «да» или «нет». Но это ведь не викторина, где нужно сориентироваться и быстрее других дать ответ. Боль, обида, слезы, страх, оно все было в прошлом, но не оставляло, плетясь за ней, как темный призрак, волочащий за собой лохмотья памяти. — Он бил тебя? — задал первый вопрос, а внутри все сжалось как пружина, боясь, что она кивнет. Глупо предполагать, что если хватило ума, а точнее не хватило толкнуть, бросить, не удержать, перебирал все варианты, будто это произошло случайно и впервые. В таком случае ей нечего было бы скрывать. Кивнула. Поджала губы, закрыла глаза, сдерживая слезы, кивнула. Хотя хотелось плакать навзрыд, кричать, швырять все, что попадет под руку. Сердце больно стукнуло и вернулось на место, продолжая учащенно биться в груди. — Давно? — хотел закрыть глаза, чтобы не видеть как она снова кивнула. На этот раз шмыгнула носом, едва держась. Чувствуя себя не человеком, а вещью, которую бросали и пинали. Не достойна, не такая как все, провинившаяся, в том, что оказалась под рукой. Эти мысли плотно засели в голове. Шаг за шагом он разрушал и подчинял ее личность. Так он удовлетворял свою жажду безграничной власти над другим человеком. Ему доставляло удовольствие «ломать» ее. Когда-то сильную, независимую и уверенную в себе женщину превращать в беспомощное существо. Нервно сглотнул, вены на шее и висках надулись от напряжения. Всю жизнь чувствовал себя сильным, способным выдержать все, что подкидывала судьба, уча и закаляя. Беспечно смотрел в лицо опасности и, возможно, именно эта черта часто его выручала. Лишенный страха, шел напролом. Сейчас жизнь показала насколько он слаб, ударив по лицу наотмашь, чтобы понял, легких путей нет. Как же так? Сколько же она терпела? Какие слова найти, что сказать? Он и себе не мог найти подходящие слова. — Давно, — не поднимала взгляд, остановив его на складке дивана, — четыре месяца, — помнила каждый прожитый день с ним. Но лучше бы забыла, стало бы легче. Говорить было не просто но и держать в себе уже не было смысла. Оно как коррозия разъедало ее изнутри. Отбросив все страхи, не думая о последствиях, поняла, что нужно выговориться. Это не просто, вспоминая сразу же начинала душить обида, а слезы без остановки катились по щекам. Почувствовал как волосы на голове зашевелились, осознавая, что терпела не один день. Как такое вообще возможно? Мир разделился на до и после, невозможно принять информацию как что-то само собой разумеющиеся. — Ира, как это? — не мог сформулировать вопрос, раскладывал месяцы на дни, приходя в ужас от их количества. — Почему ты никому не рассказала? Уже не важен был проигрыш в карты, желание докопаться до правды сейчас медленно его убивало. Виски пронизывала острая боль. — Я не знаю, Гриш, — пожала плечами, — сначала было все хорошо, — стала вспоминать, — он был заботливым и любящим, не показывая каким может быть, — вздохнула, снова и снова прокручивая в голове день за днем, — мы ведь до этого общались как друзья, — подняла глаза, встретившись с его зелеными, которые по-кошачьи пристально наблюдали и анализировали. Как друзья. Это так было не похоже на их дружбу. Да, он приходил на выручку, предлагал свою помощь, но сейчас, оглядываясь назад, понимала, что это было наваждение, иллюзия, попытка усыпить бдительность. Вот я весь такой хороший и положительный, мне можно доверять, на меня можно положиться. Для всех остальных он таким и был, потому что показывал эту сторону, по сути хорошо отыгрывая роль. — Он был рядом, когда я нуждалась в этом, — опустила веки, чтобы не видеть его взгляд, который снова и снова смотрел прямо в душу, как будто осуждая за чужую дружбу, — в нем все было положительным, я не понимала еще, что все это обманка. Лепс представил «блесну» — наживка для крупной рыбы. Она красивая, яркая, привлекающая внимание. При подсекании похожа на настоящую мелкую рыбешку, таящая внутри крючок на который попадется та, которая не видит опасности. Попадется, если поведется на искусственное фуфло. Только вот фуфлом и был Крымский, фальшивая красивая упаковка, он также привлекал к себе, не показывая, что скрывает эта упаковка внутри. — Что он сделал? — чувства раздирали напополам, нежелание слышать то, что его ранит и выводит из себя, и желание докопаться до правды, пусть для обоих она очень болезненная. — Первый раз, — воссоздавать в памяти прошлое, — мы просто поругались. Все выглядело так, что я сама виновата. А на следующий день он приехал с огромным букетом, говорил как любит, строил планы на будущее. Планы на будущее? Ага, как же! Такие ублюдки могут только прощупывать как далеко можно зайти, сколько им позволят? Почему же Ира не рассмотрела это, как оказалась ведомой, поведясь на блестящий и шуршащий фантик. Это его обижало еще сильнее, столько лет вместе, рядом, обменять на это, на красивую, лживую лесть. — Неделю было все спокойно, как прежде, — говорила ровно, ведь это были обычные воспоминания, но все еще спорила сама с собой рассказывать ему все или нет, — я поверила, что это единичный случай, ничего необычного, все ругаются, потом мирятся. Но потом, — замолчала вспоминая с чего началось, — мы были на отдыхе, он обвинил меня в излишнем внимании к кому-то. Я даже не помню, — съежилась, приподняв плечи, все же решила рассказать все, — видите ли я постоянно смотрю на него, улыбаюсь. И тогда первый раз, — останавливалась, подходя к важному, — нет, не бил, — замотала головой, — кричал, хватал за руки, когда я пыталась уйти, толкнул, — закрыла ладонью пол лица, тяжело вздохнув, — так, что я чуть головой не припечаталась в бетонную опору. У него больше не было сил задавать вопросы, не было смелости допытываться, не хотел знать такой правды, понимая, что это только начало. — А после этого у него как будто развязались руки, — уже начала, лучше один раз рассказать, выговориться, сейчас уже все равно какие будут последствия. Все ему рассказать и не оглядываться назад. — Как будто тогда у него включился зеленый свет, он понял, что ему все можно. И тогда еще я не представляла, что такое это «все» — замолчала, набираясь сил, — мог оскорбить, сказать гадость просто так. Утром не глядя сказать, что плохо выгляжу. Всячески пытался понизить самооценку. И знаешь? — пронзительно посмотрела на Гришу, — у него это хорошо получалось. Как так получается? Неужели это баг в системе, ведь схема у всех одна. Убедить жертву, что она ничего не стоит и никому не нужна. Он единственный благодетель, кто еще остается рядом. Он не мог понять, как она любимица миллионов могла поверить в эти бредни? Разве она не видела тысячи глаз в зале, которые смотрят с любовью? А восхищенные взгляды мужчин, которые сходят с ума при виде ее? Да, в конце концов, в зеркало же она смотрела на себя, ничего же не изменилось. Как работает этот психологический трюк? — А потом первый раз ударил, — об этом уже сложнее было говорить, — был пьяный, и после этого всегда было только хуже. Постоянный контроль, где была, с кем, зачем? Приходя пьяным, начинал с какой-то мелочи, но всегда было понятно чем это закончится. Сначала пытался не бить по лицу, чтобы было незаметно другим, а потом и это перестало быть для него преградой, — прикусила губу, сглотнув, горло сжал спазм. — я часами сидела перед зеркалом, пытаясь замазать все, чтобы никто не заметил. Чувствовала себя игрушкой, куклой и хуже всего было, что иногда мне казалось, что я действительно это заслужила, надо было промолчать, не отвечать ему колкостью. Однажды мы вернулись с дня рождения его друга, он избил меня и изнасиловал, — тошнота подступила к горлу, — я до утра просидела в ванной, мне не хотелось жить, — шмыгнула носом, из глаз уже который раз покатились крупные слезы. Лепс вжался в диван, он не знал как пережить то, что она сказала. Не понимая, как она могла все это вытерпеть. Сейчас даже не сомневался, что тварь, которая с ней это сделала не достойна жизни. Кастрация, отрубания рук, утопление это слишком просто для него. Разрывать его на части, медленно, наблюдая за тем как он сходит с ума от боли, хотя все же желание покончить с ним быстро раз и навсегда было больше. — И в тот день он тоже был пьяный, все повторялось из раза в раз, только предлоги были разные, ударил по лицу и хотел изнасиловать, говоря, что я заслужила, — закрыла глаза и всхлипнула, эти видения, кошмары прошлого постоянно мучали ее, не давая забыть, — я вырвалась и убежала, — снова все перед глазами, ненавидящий, животный взгляд, — догнал на лестнице, схватил, когда выкрутилась хотела опять убежать, — слезы бежали без остановки, слова давались все труднее, — последнее, что помню это глаза, в которых не было ни капли сожаления. Ее накрыла волна от собственной беспомощности, что не смогла помочь сама себе и спасти от болезненных отношений. Взял ее за руку, давая понять, что она не одна. Но как же запоздало. — Понимаешь? — сдавила его ладонь. — Он знал, чем это может закончиться и ему было ни капли не жаль. И он понимал, все понимал. Сердце не выдерживало, от услышанного с трудом билось, словно захлебываясь в собственной крови. Боль жаром расползалась по всей груди. Придвинулся ближе, обнял прижимая крепко к своей груди. Последний рубеж пал, всхлипнув, разрыдалась, больше не сдерживаясь. Вздрагивала в его руках, глотая горечь, уткнувшись мокрым лицом в его грудь. Гладил по спине, говорить ничего не мог, ни одно его слово не покроет того, что ей пришлось вытерпеть. Тварь которая сделала с ней это, продолжает жить, каждое утро открывать глаза, дышать, как ни в чем не бывало. Почему? Сидел так, пока она не успокоилась и затихла, перестав всхлипывать и дрожать как от холода. Не хотел ее отпускать, а она и не убегала, пригрелась, расслабилась, отдав ему свои воспоминания. Если раньше он жил догадками, то теперь словно все увидел своими глазами, отказываясь принимать, что это возможно, что это произошло. — Ему это так с рук не сойдет, — сказал на автомате, ублюдков прощать не умел. Но Ира все хорошо слышала и испуганно подняла голову. — Гриша, я прошу тебя, — смотрела умоляюще, — не лезь к нему. Я только из-за этого сразу все не рассказала, зная, что устроишь разборки, — только успокоилась и готова была снова расплакаться, понимая, что он может наделать проблем. — Прости, родная моя, — провел ладонью по щеке, пальцем осторожно вытер слезу, непослушно скатившуюся вниз, — я больше никогда не оставлю тебя одну, сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была в безопасности, — ушел от ответа на счет разборок, ведь он совершенно точно знал, что не сможет оставить это все так как есть. Он должен, обязан защитить и уберечь. Снова обнял, думая о ней, о том как разобраться и покончить с этой историей. Чтобы больше никогда ни одна грязная лапа не коснулась её. Сколько прошло времени уже и не знал, за окном стемнело, плечо занемело, но боялся пошевелится, чтобы не нарушить этот зыбкий покой, тишину, которая нужна была им обоим. — Давай отнесу тебя в комнату, — погладил волосы и поцеловал в макушку. — У-у, — заёрзала, приподнялась и покрутила головой, — не хочу. Говорила тихо, голос осип, глаза покраснели и опухли, а Лепс не сводил с нее глаз. — Что ты смотришь на меня как на привидение? — улыбнулась, понимая, что если бы увидела себя в зеркале испугалась. Его не стеснялась, он видел ее разную, веселую, злую, нервную, раздающую налево и направо, плохие советы, типа тех куда и кому надо пойти. Но все равно немного смутилась, давно не ощущала на себе такого взгляда. — Да ну, — хмыкнул, несмотря на то, что долго плакала, сейчас была как нежный, светлый цветок, — если и привидение, то самое красивое на свете. — А ты другого и не скажешь, — махнула рукой, зная, что получить адекватную оценку своего внешнего вида от него не стоит ожидать, — даже если я буду похожа на бабу-ягу, ты будешь говорить, что лучше всех. — Потому, что ты лучше всех, — подтвердил только что ею сказанное, — ты в любом виде прекрасна, — показал жестом, сложив вместе пальцы, а потом раскрыв их, — мма, просто персык, — сказал с акцентом, пытаясь разрядить обстановку и немного поднять ей настроение. — Сам ты персик, — ущипнула его за бок, — урюк перезревший, — хмыкнула улыбаясь. — Ай! — наигранно вскрикнул как бы от боли. — Мне можно, я ни сколько не вру, говорю чистую правду, — скривился, играя в ее игру, — мужикам красота не нужна. Но как ты могла поверить этой рогатой скотине? — не выбирал выражения, что с ним сюсюкаться. — Как он мог убедить тебя, что плохо выглядишь? — говорить некрасивая, у него язык не поворачивался. — Почему просто не убежала от него, почему жила с ним? — словно крик души, задавал ей вопросы. — Причем у себя же в доме и терпела. Почему верила, его словам, ведь знала же, что это все не так? Не сказать, что поставил ее в тупик, этот вопрос она себе задавала много раз, не понимая, как так вышло. Как будто была под гипнозом. — Я не знаю, Гриш, вообще ничего понять не могу, — пожала плечами, — умом понимаю, что нужно было давно бежать и просить помощи еще после первого раза, но тогда как будто была в какой-то прострации, как будто и не жила вовсе, — трудно объяснить человеку, когда и в какой момент, оказываешься в клетке, — верила его словам, прощала и продолжала плыть по течению с убеждением, что ничего уже не исправить. Я перестала любить себя, начала думать, что я и правда никчемная, некрасивая, что никому не нужна и все в этом роде, — подытожила, ведь по-другому как? Если любишь себя, то никогда и никому не позволишь унижать и обижать себя. — Боже мой, Ира, — прозвучало почти как крик души, понимал сколько комплексов этот ублюдок заложил в ее сознание и сколько ему придется переубеждать ее в обратном, — Ты безумно красивая, слышишь меня? — едва коснулся пальцами волос, боясь разрушить образ. — Никогда об этом не забывай, я тебя прошу. А я в этом плане очень привередлив, поверь мне, — улыбнулся, снова решил разрядить обстановку. — Спасибо, Гриш, — улыбнулась с грустью в ответ, — за поддержку, — хоть и запоздалую, но всегда нужную. — Мне не за что, — ответил с мнимым безразличием, — я только констатирую факт. Выговорившись и поплакав действительно стало легче, как будто опустошилась, перезагрузилась и отпустила. — Ты прости меня, что взвалила на тебя свои проблемы, — теперь чувствовала себя виноватой в этом, что он живет сейчас только ее жизнью, напрочь забыв о своей. — Ир, прекрати, — строго ответил, — это даже не обсуждается, я буду с тобой столько сколько нужно, — смотрел ей в глаза, а вместе с тем и в душу, — буду помогать, защищать и заботиться. И мне это абсолютно не в тягость, если ты об этом. Поэтому даже выброси эти мысли из своей прекрасной головы, — заправил непослушную прядь волос ей за ухо, уловил ее теплый взгляд. — Ты настоящий мужчина, Гриша, — тоже констатировала факт, — а главное хороший друг, — да, он вспыльчив, резок, очень эмоциональный, но в то же время добрый и умеющий любить и дружить. За своих готов убить, как говорится, за братву и двор стреляю в упор. Это было прям про него. — Спасибо тебе, я не знаю что бы делала без тебя, — взяла за руку и крепко сжала, а он аккуратно коснулся губами и накрыл своей рукой, как бы защищая ее от всех невзгод. Он подарил ей покой, рассказав все, ей действительно стало легче. Это не значит что забыла. Но теперь Гриша все знает, не нужно будет скрывать, а на каждое его проявление любопытства в этом вопросе она не будет раздражаться и пытаться уйти от ответа резкими и едкими фразами или отмалчиваться и отводить взгляд. Он теперь все знает, разделив ее боль. Расцепив руки, Ира попыталась встать и согнулась, уперев руки в диван. От долгого сидения все затекло и теперь ужасно покалывало место шва, резануло острой болью. Испугавшись посмотрела на светлую футболку, боясь увидеть на ней следы крови. Уже один раз случившееся пугало ее до чертиков, но поднять футболку и посмотреть при Грише постеснялась бы. — Что? — подскочил как ужаленный в зад, — Где болит? — придержал ее за руку, водя ладонью по спине, растирая. — Куда ты так собралась бежать? — Ох, — взявшись за его руку, медленно разогнулась, — вот это я засиделась. Выпрямившись не отпустила его руку, зависла на взгляде, видя в нем мерно покачивающиеся волны, зеленые берега лесного озера и непостижимую глубину. — Что? — обеспокоенно свел брови, не понимал почему так смотрит и молчит. — Снова болит? — Ничего не болит, — покачала головой и снова посмотрела в глаза, — Все хорошо, спасибо. Не знала от чего полегчало, от того, что рассказала или, что теперь ничего не надо скрывать, а может от всего вместе. Все время отнекиваться ее тяготило, теперь же этого груза не было, не тянуло вниз к земле, стало свободнее дышать, мир приобрел другие краски. — Ну да, я вижу, — возмутился, намекая, что он не поверил ее словам, но дал ей возможность побыть сильной, — все хорошо, — поцеловал в щеку и прижал ее голову к плечу, — Мы же друзья, забыла? Друзья!!! Сам произнес это слово, от которого иногда тошнило. Не мог он больше с ней дружить. Любить, называть своей, защищать и стать для нее всем миром, но не дружить. — Не забыла, — потерлась щекой, прижимаясь крепче, ища в нем спасения от прошлого, — поэтому и говорю спасибо за то, что снова рядом, — коснулся губами ее макушки. — Слушай, ты сегодня ничего не ела, — сказал над ухом, перебирая между пальцами пряди ее светлых волос, — пойдем я тебя покормлю. Конечно не с ложечки как маленького ребенка, но накрыть на стол и разогреть это он может. — Не хочу, — сказала куда-то в сторону, чтобы не поднимать голову, — аппетита нет. Пока стояли, ноги понемногу стали отходить, циркуляция восстановилась но была еще небольшая слабость, как после поезда или катера. Когда сходя после длительной поездки на ровную землю, которая не качается постоянно под ногами немного ведет, привыкая к равновесию. — Хочу, не хочу, — возмутился, — так нельзя, ты только после больницы. Тебе надо. Хотел уговорить, чтобы поела, но не хотел отпускать. Когда они еще вот так, расслабившись и ни о чем не думая, смогут обниматься? — Кто придумал это надо? — возмутилась как ребенок, надоели правила, — давай попозже, а? — подняла голову и надула губы, — Ну правда, даже ничего не приходит на ум, чтобы я могла съесть. — Как они тебя в больнице заставляли есть? — посмотрел исподлобья. — Такую капризную. — Так в том-то и дело, Гриш, — пожала плечами, — что никто не заставлял. Им все равно, хочешь ешь, хочешь не ешь. — Со мной такое не прокатит, — не выпуская из своих объятий попятился с ней в сторону кухни, — я, между прочим, строгий дядька, — хохотнул, меняя траекторию, чтобы не вписаться в угол. — Строгий дядя, — взвизгнула от резкого заноса, — отпусти, пока мы вместе не навернулись. У меня нет никакого желания возвращаться в больницу. — Кстати, — вспомнил, — завтра утром надо ехать? — спросил, чтобы убедиться правильно ли он понял, что через день. Немного освободив хватку, довел до стула, аккуратно помогая сесть. — Угу, — посмотрела на него с улыбкой. Все таки привел ее на кухню, чтобы накормить. Ну хоть где-то стабильность и то хорошо. — Через день. Но как же меня напрягает вставать по утрам, — надула щеки, возмущенно выпуская воздух, — зачем так рано придумали их? — спрашивала у Лепса, потому что хотелось кому-то повозмущаться, — Вставать вместе с солнцем это вообще не мое. Скривилась, недовольная таким расположением дел. — Ты еще скажи зачем придумали утро, — улыбался под нос, повернувшись к ней спиной, сооружал вкусный завтрак-ужин для той, которая жила по своему распорядку дня, не обращая внимания на нормы и правила. — И скажу, — подняла упрямый подбородок и при этом даже не улыбнулась, — если бы я устанавливала порядки, то разрешила приходить на работу к вечеру, — взмахнула рукой, отдавая приказ невидимым подданным. — Слава богу, что не устанавливаешь, — ухмыльнулся, поставив перед ней тарелку, — давай поешь, — смотрел внимательно, расслабился только, когда хоть и неохотно, но взяла вилку, — подкрепись. Вышел из кухни, чиркнул зажигалкой, и отойдя к двери на террасу, выпустил дым на улицу. Стоял в отдалении, но все же держал ее в поле зрения, наблюдая, как нехотя ковыряет в тарелке вилкой. В своей опеке походил на бабушку, свою еще помнила. Она, конечно, была построже Гриши и ей она так ответку не дала бы, как этому вездесущему грузину, но, что касалось еды, в этом были схожи. Она также наблюдала, чтобы она вовремя и хорошо ела. — Ты не сможешь управлять государством, — снова подал голос из другой комнаты, — сил не хватит, если так будешь есть, — все же не удержался от оценки. — Да ем я, — недовольно вздохнула, не привыкла к такому обращению, — выйди на террасу, — махнула рукой, чтобы не следил за каждым ее движением. Послушно вышел, докурил сигарету и вернулся. После всего, что услышал не хотел оставлять ее одну. — Все больше не могу, — объяснила ему в ответ на недовольный взгляд, — кусок в горло не лезет. — Ладно, — смирился, — заставлять не буду. — Спасибо, — пошутила, но он шутку не оценил, — за ужин и за то, что не заставляешь. — Сегодня промолчу, — пожал плечами убирая тарелку, — но это только сегодня, — повернулся показав указательный палец, — завтра начну следить за твоим питанием. — Ой, ой, — показала ему язык, — пойдем лучше погуляем, — предложила, ведь делать все равно нечего. — Не вопрос, — подал руку, помогая встать. Есть не хочется, сидеть перед телевизором тоже. Освободив голову от постоянно грызущих мыслей, хотелось напитаться чем-то хорошим. А летом такие классные ночи, немного прохладные, тихие. Ей как раз нужна эта тишина, не между ними, а в мире, в сознании. Естественно никто не собирался гулять по поселку, двора было достаточно, тем более, что размеры позволяли. Можно шаги нахаживать, польза и эстетическое удовольствие. Накинув легкую кофту, вышла из дома, взяв Гришу под руку. — Как же хорошо, — вдохнула свежий воздух, — вот ради этого я и уехала из города. Сначала все стремятся в него, в большой муравейник возможностей, а потом бегут из него, поближе к природе и подальше от суеты и людей. Судя из ее опыта от людей убежать не очень получилось, да и распознать друг рядом или враг тоже. Одно знала точно, что тот кто идет рядом друг. Настоящий, преданный, испытанный временем и жизнью. — Ради чего? — хохотнул, решив поиздеваться над ней, — Ради скоростной трассы, самолетов над головой и баранов пасущихся рядом? — Да иди ты, — стукнула его по руке, понимая о ком говорит, — не пасутся у меня больше бараны. Был в своем репертуаре, но такими и были их отношения раньше, как будто и не было тех месяцев, когда казалось, что былой дружбе пришел конец. Но они все так же рядом, вместе, поддерживают друг друга. — Вот у меня не пасутся, — довольно обвел рукой двор, — ни козлы, не бараны, никакой рогатой скотины, — повертел головой, — только зеленая травка, — пнул землю носком. — Хоть у кого-то из нас все стабильно, — замедлила шаг, немного притормозив его, все-таки скоростью они были не равны, а он иногда забывал об этом. Потихоньку отдалялись от дома, искусственного освещения становилось все меньше, открывая невозможно красивое небо, усыпанное звездами. Ира погрузилась в свои мысли, думала о том, что опять ей не удалось построить семейную жизнь. Опять она ошиблась с выбором уже не первый, и даже не второй раз. Не могла понять почему, почему ей попадаются такие мужчины, почему не получается просто быть счастливой. Может с ней что-то не так? Четыре раза сходила замуж, про пятого лучше не вспоминать, а сердцу так хотелось, чтобы рядом был тот единственный, раз и навсегда — Гриш, вот скажи, почему мне с мужиками не везет? — неожиданно даже самой для себя задала этот вопрос ему, — Что я сделала не так в этой жизни? Что со мной не так? — думала, может он расскажет ей то, что волнует ее уже очень долгое время. Ведь он же мужчина, ему виднее. Спросила так неожиданно для него, что не успел сориентироваться, задумавшись. Вот итог, из-за мужиков уродов она переживает и ищет причину не сложившихся отношений в себе. Не знал как бы сложились отношения будь они вместе, ну, или в перспективе, но в отличии от тех «других» знал ее и понимал. — Ириш, все с тобой так, это не твоя вина, — пытался успокоить ее, чтобы не чувствовала себя виноватой, — просто еще не нашла своего, — глупо тешить себя надеждами, что он и есть тот самый, но считал, что рядом с ней не было достойных, — я бы такую не потерял, — заметив удивлённый взгляд добавил, — красавица, хозяйка, я бы с кухни сутками не уходил, обожаю все, что ты готовишь. — Да? — знала, что говорит правду, но слышать похвалу от него приятнее, чем тысячи слов от других. — Все так говорят, — вздохнула, — а потом женятся на других. — Я разве тебя когда-то обманывал? — никогда такого не было, да и с другими придерживался того же. — Нет, — подтвердила, — но речь же не о тебе. Поставила точку, сразу вычеркнув его из списка претендентов. Не дав ни единой надежды. — Выздоровеешь, увезу тебя, — вдруг выдал пришедшую мысль в голову, — от всего этого, — в особенности от парнокопытных. Вот такой он был, в доску свой, простой, всегда говорил, что думал, но без злобы. Мог ляпнуть и забыть, но сейчас понимала о чем он, ему так же хреново. Ему было не просто жить две недели в неведении, понимала, что сделала правильно поделившись с ним. Он тот кто не осудит, пусть где-то понимает по-своему, но всегда на ее стороне, при любых обстоятельствах. Побродив по дорожкам, свернули к садовой качеле. Придержав за спину, усадил и осторожно без резких движений сел рядом. Закинув руку за ее спиной, положил ладонь на плечо, нежно погладив. — Вспомнила как гуляли с тобой в Сочи ночью, — улыбнулась мечтательно смотря вдаль, — хорошо было, звездное небо, море, пустынный пляж, — провела рукой, показывая береговую линию, — и бутылочка грузинского вина, — хохотнула, — что мы тогда отмечали? — А черт его знает, — хмыкнул, — свободу наверное, — посмотрел мечтательно, два свободных человека и снова рядом. Все чаще на себе ловила загадочный нежный взгляд, чувствуя неловкость и смущение. Что случилось, ведь раньше это ее никак не трогало? Поцелуи, обнимашки, все было настолько привычно, что быть по-другому и не могло. А теперь опускает ресницы, отводит взгляд, не зная как реагировать на простую нежность. — Где это все? — отвернулась разглядывая фонари вдоль дорожки. — Не пьем, — констатировала факт, — не дурачимся больше, закончились гуляния под луной, стареем, — добавила, с сожалением. — Есть немного, — вздохнул, — под луной вот гуляем, — взглянул на небо без луны, но с мерцающими на нём звездами, — все еще будет, — пообещал себе и ей, — будет, Ир. Медленно покачивая качелю, взял ее ладонь, поцеловал пальцы. Остаться в этом моменте с ней рядом, вот так, гуляя каждый вечер. Что еще надо в этой жизни? Ей нравилось все, тишина вокруг, теплый еле уловимый ветерок, он рядом, родной и теплый. С ним чувствовала себя в безопасности, под надежной защитой. Знала, что всегда прикроет и закроет собой в случае необходимости. Как часто даже на концертах, брал ее за руку, ведя за собой, в этом была сила и нежность одновременно. Положила голову ему на плечо, удобнее устраиваясь. Прижал крепче, зная, в чем она сейчас нуждается. Так хотелось дать ей все это, защитить как маленького ребенка, успокоить и пообещать, что больше не позволит ничему плохому случится с ней. Способен ли он дать ей все это? Он сделает все возможное, больше не оставит ее даже на день, порвет любого обидчика. — Ир — повернулся, чтобы спросить, но понял, что не ответит. Уснула на его плече, отпустив все невзгоды. Разглядывал нежные черты, коснулся губами волос, очертил кончиком пальца линию подбородка, провел по щеке, остановившись на скуле. Уже не так заметно, но все еще напоминал о себе синяк. Приложил ладонь, желая забрать всю ее боль, обиды и разочарования. — Любимая моя, — обнял двумя руками как крыльями, продолжая медленно раскачивать качели.