Проклятие русалки

И шелк иссиня-черных волос огнем горит в его руках, бархатная кожа тонкой шеи не дает покоя ему, пленяет вслед за вечным образом печали, застывших в зелени выразительных глаз, какие так и метают молнии, яростно горят подобно алмазам. Марево звонкого голоса слышится ему, непрекращающейся мелодией звонит в ушах его, а ослепляющая страсть так и опрометчиво толкает на встречу желанной иллюзии, где не различает капитан где явь, а где сон, когда сам не свой непроглядной тенью ступает на палубу под покровом ночи, тотчас же исчезая за дверьми, скрывающими за собой ту, чей образ не был он в силах забыть даже во сне. Едва ли ведал капитан отчего же так запала ему в душу дикарка, от томления по женскому теплу ли, вызванному долгим путем в море, иль от того, что было в ней что-то, чем не обладала ни одна доселе встреченная им женщина. Да не пытался найти он ответа, только лишь осознавал, что сделает её своей, приручит и к дьяволу пошлет то время, какое займет это завоевание — все равно рано или поздно станет дикарка его достоянием. Крохотное, сырое помещение с единственным маленьким круглым окном с виднеющимся за ним черным, едва-едва мерцающим от лунного света морем, спрятало в себе лишь пару досок, кандалов, колючее сено, да хлипкую, ржавую решетку, за какой в самом углу — там, откуда виднелся тот жалкий кусок пейзажа, восседала тоненькая фигурка девчушки. Черные, кудрявые волосы небрежно рассыпались по хрупким плечам, спадали непослушными прядями вниз, скрывая сидящую в полуобороте дикарку точно под небольшим покрывалом. И видел капитан лишь мягкий абрис, освещенный тонкой полоской холодного, лунного света, да трепещущие, длинные ресницы, но взгляда не мог оторвать, всматривался в нежный профиль до тех пор, пока не рассеялось всякое очарование купающейся в стали нимфы. Среди кромешной тьмы выделилось бледное личико дикарки, обращенной к нему — поражённому и сбитому с толку от вновь прострелившей страсти. Крики, ругательства, бесконечные проклятия, лавиной льющиеся на него, — все что угодно готов был услышать он, да чужие губы даже не дрогнули, словно бы ледяная маска застыла на совсем молодом обличии, с какого из живого взирали на него лишь бездонные глаза — большие и печальные, в темноте ночи казавшимися двумя пропастями. — Назови свое имя, savage. — голос его хрипл и низок, отдает незнакомыми ему нотками. А дикарка поражающе молчалива, все сидит, поджав ноги, да глядит точно в гнилую душу капитана, какой едва заставил себя не вздрогнуть от раздавшегося, мелодичного голоса. — Оно Вам ни к чему, — молвит дикарка, раздраженно поджимая губы, — Убирайтесь! Вновь мелькнул абрис точеного профиля, тотчас же скрываясь за рассыпавшимися прядями — дикарка вполне подтверждала свое прозвище — неприступная, дикая, опасная, подобно разрушающей стихии океана, да капитан на то и моряк, что может приручить бурлящие воды, подчинить своей воле, разрезая их стремящимся вдаль кораблем. — Твой нрав не так легко укротить, — с едва заметной успешкой прыскает мужчина и, поправив край ночной рубахи, сложил руки на приоткрытой вырезом груди. — Мне это симпатизирует, но все же прислушайся к моему совету — подчинись воле судьбы, смирись с твои нынешним положением и сможешь получить все, что твоя душа поже… — Да как вы смеете?! — яркая вспышка ненависти словно бы предала сил, помогла в одно мгновение вскочить на тонкие, дрожащие ноги и резко поддаться на встречу замолчавшему пирату, на лице которого ни один мускул не дрогнул — знал ведь, что так и случится, бросится на него, мертвой хваткой цепляясь за пруться решетки. — О какой воле судьбы Вы говорите?! Это Вы уничтожили все то, что было дорого моему сердцу и никакая судьба, Бог или же злой рок не оправдание этому! Яркими изумрудами сверкает широко распахнутый взор дикарки, хмурит она широкие брови, кривит алые губы и с таким напором сжимает ржавые прутья, что словно бы вот-вот, да вырвет их с корнями, обрушит всю ненависть на замершего капитана. Завораживающая в своей экспрессивности, живости и энергии девчушка пленяет капитана, вынуждая так и застыть, обескураженному так сильно, точно бы кувалдой по макушке ударили. Сердце его глухо отбивает надрывный ритм о грудную клетку, стучит где-то в горле и не может он шевельнуться, все всматривается в искривлённое в ненависти личико, чувствуя, как сладострастная страсть возгорается в нем с каждым словом. — Вы причина моего горя, и я никогда, слышите?! — с рыком подалась девчушка к пирату, приникая к ржавым прутьям, и охрипшим голосом едва слышно сипит, — Никогда не преклонюсь пред Вами. Все сделаю, чтобы отомстить, причинить такую же боль, какую вы причинили мне. — Ты удивительна, — шелест шепота заставляет вздрогнуть дикарку, растерянно захлопать ресницами, силясь понять отчего же так завороженно глядит на неё пират, отчего же обычно искаженно в насмешке морщинистое лицо его словно бы побледнело, застыло в нечитаемом выражении. Статная, могучая фигура его будто осунулась, растеряла всякое былое величие и стоило лишь скользнуть ей ближе, как попыталась было тотчас же Алие отпрянуть, да холодные ладони её оказались взяты в плен чужих — больших, мозолистых и сильных. — Ненавидь меня, дикарка, — восхищенная усмешка блуждает на тонких губах, глубокого посаженный взор его едва прищурен, еще сильнее трагически опущен вниз — к тонким морщинам, лучиками расходящимися вдоль высоких скул, — отомсти, если хочешь, ведь, думаю, что я вполне заслуживаю этого, но также не забывай о том, что тебе придется принять свою судьбу. — Безумец, — одними губами хрипит Алие, чувствуя как тот ненормальный, инородный страх в отношении мужчины вновь волной накрывает её, молит, кричит о том, чтобы отпрянула назад, высвободила в миг вспотевшие ладони из капкана. — Ненавижу, убирайтесь вон! — вновь издала она крик, бабочкой встрепенулась в бок, тотчас же цепляя ногой нетронутый, скудный ужин на глиняной тарелке. С глухим звоном она разлетелась на маленькие осколки, осыпавшиеся подле босых ног капитана — словно бы пришедшего в себя из темного затмения. Мерный скрип досок покачивающегося на волнах корабля надрывно воет свою песнь, острый свет полной луны отражается ясными бликами во взоре плененного капитана и всем духом желает он коснуться бархатистой, тронутой загаром кожи дикарки и словно бы намеревается исполнить его, да лишь в последний момент нервно сжимает кулаки, впивается короткими ногтями в собственную кожу, приходя в ясный разум. — Кто бы говорил, дикарка, — напоследок мелькнувшая улыбка сравнима с острым лезвием ножа, — ты не менее безумна, чем я. — Убирайтесь! — гневный крик хлестко бьет в широкую спину капитана, неспешно скрывшегося на ступеньках. И не ведает Алие отчего же пал интерес капитана именно на неё, отчего же не оставит в покое, в конце концов не отнимет жизнь столь же легко, как у тех, кто был дорог сердцу её. И незнание это почти доводит до безумной ломки ужаса, заставляет израненное сердце птицей биться в груди, отнимая всякие силы до той меры, что темные закоулки темницы необратимо кружатся пред её трепешащим взором. Стройные, длинные ноги точно свинцом налились, не смогли выдержать ту тяжесть груза, обрушившуюся на худенькие плечи девчушки и тотчас же рухнула она точно подкошенная на сырые доски с колючим сеном. Одинокая и истерзанная волею судьбы осталась несчастная душа наедине с горестными воспоминаниями, где теплые, ласковые руки сестры Глории гладили её волосы, где заливистым звоном колокольчика звучал смех её подруг, а высокие стены монастыря, заменившего дом, сводились над макушкой, кажется, ограждая от всех бед. Лишь вечная спутница Луна смогла разделить её горесть, ласковым светом оглаживала силуэт то и дело всхлипывающей фигурки, какая так и не смогла забыться в холодном пространстве — нервно металась из стороны в сторону, не в силах различить, где сон, а где явь. Тяжелая простуда одолела её и даже когда первый, робкий луч солнца озорно засветил точно в едва приоткрытый глаза, то не смогла Алие найти себе сил даже просить о помощи, ведь не было кому помочь ей, осталась наедине со своими бедами, посему только лишь и могла, что издать тихий хрип и прижаться к полу, желая вобрать в себя всю прохладу. Темное забвение накрыло её разум, где словно бы и руки нежно гладят её, трепетно сбрасывают запутавшиеся волосы с бледного лица, а чей-то голос все не прекращает, зовет её, едва слышно пробиваясь редкими отголосками фраз. — Держись, дикарка, — грудной бас то и дело сбивается, неприкрытое волнение одолевает его, — Не смей умирать! Помни о своей мести, живи ради неё! Сильные руки все прижимают её к нервно вздымающейся, широкой груди, все слышатся крики на иностранной речи, а кислород в полной мере проникает в её едва работающие легкие. И едва ли сознание приходило к ней, да чувствует мягкий матрас под собой, полностью промокший от бившей её лихорадки. Иллюзия радостного прошлого накладывается на то, как трепетно мозолистые руки обводят все дрожащее тело, как тихий шепот щекочет забывшееся сознание, норовя спугнуть сладкую дрему болезни. Горит она точно в адском пламени, мечется, не в силах раскрыть глаза лишь до тех пор, пока затмение не отпускает столь же быстро, как и пленив. Снится ей сестра Глория — радостная и несколько напущено строгая, протягивает с нежной улыбкой на губах старческие руки, обтянутые небесной тканью и казалось вот-вот примет Алие её волю, кинется в объятия, да ужасный рок настигает старуху — огромным валом обрушивается, не оставляя ни следа — лишь растекающуюся алую лужу крови, что змеями тянется к девчушке, горестными каплями спадает на ладони, заставляя тотчас же с криком вскинуться — вернуться в удручающую реальность. Широко распахнутый, покрытый дымкой отпускающей болезни взор хаотично мечется по незнакомой комнате, где и яблоку не было места упасть — сплошь да рядом завалена она сундуками, разными сокровищами, картами, да кое-где оставленным оружием. Небольшая, едва покачивающаяся каюта явилась пред ней, залитая теплым светом керосиновых фонарей, оставленных то на грузном столе, скромно стоявшим в углу, аккурат возле небольшого, круглого окна с виднеющимся за ним алым закатом, то на прикроватной тумбе, расположившийся подле неё. Тонкая, колючая простынь укрывает её тело, обтянутое мужской рубахой, и не может Алие понять, где она находится — лишь заторможенно хлопает ресницами, глядит на собственные ладони, все силясь вспомнить как могли переменится сырые доски темницы на мягкую постель. Надрывный крик чайки, перебиваемый неразборчивыми отголосками фраз за стенами каюты едва успевает в полной мере донестись до слуха пораженно сидящей под простыней девчушки, как дверь, спрятавшаяся по правой стороне стены резко отворилась. Впустила самый больший страх её, чей крупный, воинственный образ так и замер незыблемой горой, точно громом пораженный. Грозное, обветренное лицо его всего на миг преобразилось в искреннем удивлении, дабы тотчас же воодушевленно словно бы просветлеть, смягчиться. Грузное тело его в опрометью бросилась к пораженной девчонке, на поспешном ходу снимал он тяжелый ремень со звонко брякнувшим оружием и пал на колени аккурат подле небольшой кровати. И было уже дернулась Алие в попытке вскочить на ноги, хотя бы отползти от неожиданной близости, да вновь ладони её оказались взяты в плен чужой хватки. — Все же проснулась, дикарка, — радостно молвит капитан, едва склоняя голову к холодным, нежным пальцам, — Ты удивительно сильна, но прошу тебя оставить все проклятия при себе. Побереги себя. Та инородная нежность, неожиданно тенью скользнувшая на лице мужчины, отдалась в глубине Алие сбивающим с толку шоком, недоверием. Отчего же столь мил его тон, отчего же пытается уберечь ту, что убила одного из его солдат, в конце концов ту, в чьем теле видел он не более, чем рабыню на продажу? И хочется ей вырваться из плена уничтожающих вопросов, понять скрытые мотивы преступника, да взора не может оторвать от того, как обеспокоенно заглядывает ей в лицо, как ласково убирает прилипшие ко лбу пряди. — Почему не позволили мне умереть? — голос её пускай и тих, да вновь слышится в нем былая живость и мелодичность, однако лишь холоден её тон, переполненный невысказанным отчаянием пред неизвестным, — Отчего же Вы столь милы ко мне? Неужели из стыда пред сотворенным? Отчаянно Алие хмурит густые брови, мнет искусанные, возвратившие цвет, губы и заглядывает в самую душу явно несколько сбитого с толку капитана. Все пытается найти она ответы в его взоре стальных, небесных глаз, да не находит — лишь еще больше страшится плескающейся в нем силы и жестокости. И удивительно молчалив капитан, отпускает лишь задумчиво её пальцы, устало приглаживая короткий ежик темных волос. — Нет, дикарка, — серьезно отвечает мужчина и уверенно расправляет плечи, обтянутые жесткой кожей камзола, — Мне чужды такие понятия как стыд и сострадание, ведь долгие годы службы королеве искоренили их из меня. Я не сожалею о сделанном, мне нет дела до тех, кто пал от моей руки, ведь я пират, разбойник и нет смысла думать о тех несчастных, у каких я забрал жизнь, прошлое или будущее. Поражена Алие до глубины души откровениями капитана, жесткости, хладнокровности его слов и голова её удивительно пуста, плещется в ней лишь одна мысль — страшен пират, бежать ей нужно от него. Да был ли у неё выбор, когда вокруг неё лишь бескрайние воды дикого океана. И никогда не сможет он вновь стать человеком, навеки осквернил всякую былую мораль, какая в его словах звучала лишь как жалкое подобие — истерзанное и изневеченное. — Я граблю во благо своей страны, дикарка, но не силься понять меня, ведь все равно тебе это не по силам. — тонкие губы мужчина трогает кривая ухмылка, а рука его вновь мягко касается бархатной кожи щеки растерянной Алие, — В силу твоей юности и наивной веры в доброту людей ты еще чиста, и не опорочена ни деньгами, ни желанием власти. Широко распахнутый, обрамленный густыми, черными ресницами взор Алие намертво прикован к склоненному мужчине со все той же усмешкой на устах, который, едва касаясь обвел нежный абрис, смахивая непослушный локон за хрупкое плечо. Тихие обрывки фраз доносятся до её слуха, шум моря ласкает его, да словно бы завороженная она — все вглядывается в лицо мужчины, силясь понять к чему же он ведет. — И мне известно, что именно я стал причиной твоего горя, знаю, что уничтожил твоё прошлое, — уверенное касание к открытому, острому плечу заставляет Алие испуганно податься назад, судорожно сжать кулаки и внутренне сжаться от теплого чувства тяжести, неспешно скользнувшего вдоль руки, — Мне нет дела кем ты была, кто был дорог твоему сердцу и как ты жила. Не в моих силах вернуть тебе былое, но, знай, дикарка, — уверенный взор, простреливший самую душу Алие, и мужчина вновь сжимает её дрожащие ладони, — я могу одарить тебя светлым будущим, где дам тебе и деньги, и статус и даже ту же самую власть. Подарю уверенность в следующем дне. — О чем Вы…? — горло Алие словно сдавили невидимые руки, холодный пот пробежал вдоль всей спины, прежде чем мужчина с пылом подастся к ней. — Только лишь стань моей и пускай не в моих силах бросить весь мир к твоим ногам, — насмешка скользит в тоне капитана, — ведь я не король и даже не принц, но точно уж смогу дать все, что пожелаешь. — Вы бредите, — ошарашенно шепчут губы Алие, какая так и замерла — ни жива и ни мертва. — Я знаю, дикарка…знаю, — смеется капитан, склоняя голову, и смех этот порождает в глубине Алие еще больший страх. Не иначе, как обезумел он, ведь как же может человек без какой-либо морали, намека на присущую каждому сострадание, так ласково глядеть на неё, так бережно сжимать в мозолистых ладонях её лицо, — Ведьма ты, ведь пленила одним только взглядом и не могу думать ни о ком другом, кроме тебя. Словно приворожила и не знаю, как сбросить это наваждение. — Лицо капитана все приближается и может девчушка различить и морщины, спрятавшиеся на высоком лбу, да подле глубоко посаженных глаз, и каждый бледный шрам, оставленных в многочисленных бойнях. Странный блеск сияет в его приближающемся взоре, а хриплый шепот словно бы гипнотизирует несчастную, — потому прошу тебя еще раз — стань моей. Звонкий звук пощечины, кажется, оглушил и саму Алие — разъяренную и растерянную. Уверенно сверкала озлобленным взором на сжавшего губы мужчину с едва склоненной в бок головой, и не чувствовала она ни жалости, ни страха чужого гнева. Теплилась лишь глубокая обида и ненависть на вопиющее предложение безумца. — Я никогда не стану Вашей, — гордо поднят мягкий подбородок Алие, будто бы и источает образ её надуманную уверенность, да все же бьет тело крупная дрожь до той меры, что длинные ноги, укрытые лишь тонкой простыней, сводит в болезненной судороге. — Как посмели подумать о таком после всего, что сотворили с моим домом? О, Святые, в воду спрыгну, возьму тяжкий грех на душу, да отберу свою жизнь — все, что угодно, но только никогда не отдамся Вам! — Нет, дикарка, — оскорбление плещется в стальном взоре, злобная улыбка трогает его губы, когда в один миг приподнимается в намерении схватить девчушку за подбородок и с силой дернуть на себя, едва приподнимая голову, — «Святых» здесь нет, забудь о всяком Боге, ведь с этих пор я заменю его. Твоя жизнь в моих руках и как бы ты ни отвергала меня, но все равно исход неизбежен — станешь моей и выбора не оставлю! — Вы чудовище! — яростно вскрикивает Алие, подается назад и резко высвобождается из грубой хватки, злобно сминая губы. Ярость поглощает её, да ужас пред возвышающейся фигурой мужчины не дает и вздоха сделать, тисками сжимает грудную клетку, заставляя сердце в пятки уходить. Напряжено её тело точно тетива, ждет она лишь одного мимолетного движения, дабы вскочить на ноги, но капитан непреклонен — все нависает над ней и внезапно озаряется в усмешке — глумливой, неприятной. — Ты поражающе наблюдательна, дикарка! — вновь отчего-то веселый смех вырывается из горла мужчины, что, услышав крики на борту, поспешно отступил к двери, чтобы при уходе, в полуобороте бросить: — Но имей в виду, что это «чудовище» может дать тебе более достойную жизнь, какую ты имела ранее! Яростный хлопок двери вынудил жалобно подскочить на мягком матрасе ошарашенную Алие, что и не заметила, как все это время до побеления костяшек сжимала простынь в дрожащих руках. И не могла она сомкнуть глаз даже когда небо за окном почернело, окропилось ясными звездами, ведь все оглушающим колоколом билось в её голове — станешь моей и выбора не оставлю! Устрашающая фраза лишала всякой надежды несчастную, и знала она, что и впрямь не оставалось для неё выбора и, быть может, не ведала о будущем, но осознавала лишь одно — ни за что не станет игрушкой пирата, даже если ей придется хоть глаз не сомкнуть, в ожидании возвращения хозяина каюту, хоть в воду броситься, если нужно будет.