Проклятие русалки

Едва ли знала Алие сколько прошло времени с поспешного ухода капитана, но ночь все стояла во главенстве, луна задорно подмигивала ей с виднеющегося окошка, а принесенный ужин так и остывал на прикроватной тумбе рядом с керосиновым фонарем все более теряющего свет. В полутьму опустилась каюта, устрашающие образы виднелись в ней и не могла девчушка совладать со своим страхом — поджала ноги к себе, да глядит неотрывно во тьму, в нерешительности сминая искусанные губы. Золотая клетка сменилась на сырую темницу и не знала она что же лучше, не ведала как выбраться из пучины необратимого будущего и лишь осознание собственного бессилия вынудило её бесшумно покинуть постель и тенью броситься к единственной двери. Громоздкие, надежные — не подавались они отчаянным попыткам Алие, чье полунагое тело, скрытое лишь хлопковой, мужской рубахой, бабочкой трепыхалось из стороны в сторону. Тень её, отбрасываемая теплым светом фонарей, яростно трепыхалась, отскакивая от деревянных стен, какие ходуном ходили пред её взором. Шум отчего-то разбушевавшегося моря ударил по натянутым нервам, а пол под босыми ногами активно то поднимался, то опускался, то и дело норовя сбить девчушку с дрожащих ног. С яростным криком вновь бросилась Алие на двери, ударилась хрупким плечом, но словно бы и не заметила прострелившей руку боли — с новой силой налетела вперед, злобно дергая позолоченную ручку. Никаким усилиям не поддавалась злосчастная ручка — надрывно скрипела, но намертво оказалась прикручена к дверям. В яростном бессилии вскинула несчастная руки, рывком развернулась, чтобы, злобно откинуть упавшую на лицо темную прядь, внимательно оглядеться в поиске хоть какой-нибудь подмоги. Куча хламья окружала её, оружие оказалось предусмотрительно убрано из каюты и в слепом гонении за мнимой свободой опрометью кинулась Алие к столу и, взяв в руки тяжелый канделябр, с силой обрушила его на ненавистную ручку двери, за пространством которой послышалась, тихая, уверенная поступь. Замерла девчушка диким зверем, в оцепенении глядела на то, как после звякнувших ключей, неспешно отворилась она, вновь впуская высокую фигуру капитана. — Ну что за теплый прием! — насмешка вновь скользит в напускном, радостном тоне мужчины. Вновь острая улыбка его чудится Алие оскалом и вроде бы и ловит лучистый взор с едва приподнятыми, темными бровями, но все никак не может ответа найти — сплошной загадкой был для неё мужчина — опасной и не предвещающей ничего доброго. — Смотри как быстро сил набралась, уже и двери начинаешь выбивать! Пол под ногами девочки шатается, норовит сбить её с ног, но она все уперто стоит точно перед прыжком, едва пригнувшись и яростно сжимая богато исписанный канделябр. Дышит раз через раз, не позволяя себе даже моргнуть — открыто всматривается в расслабленное лицо мужчины, какой, захлопнув дверь, осторожно шагнул на встречу. — Отдай мне это, милая, — нежно, словно прося у нерадивого ребенка отдать конфету, молвит капитан и все же осторожно забирает вещь из чужих рук без всякого сопротивления. — Я Вам не милая, — грозно отвечает Алие, вскидывает гордо подбородок и чувствует, как жуткий холодок пробегает вдоль её позвоночника. Усмешка капитана откликается в ней леденящим ужасом, подгоняемым сказанными недавно словами, что все звучат в её голове предсмертным маршем. Образ её пускай видимо и не колышим, да ненароком отступает она назад — подальше от нависающего над ней огромной тенью капитана. — Как скажешь, дикарка, — насмешливый ответ незамедлительно слетает с тонких губ и едва Алие успевает вновь отступить назад, как тотчас же вновь преследуема она уверенным шагом, быстро нагнавшим её. Вновь молчалив капитан, сверкает ясным взором, нависает тяжелым изваянием и неминуемо слышит Алие и гулкий стук его сердца, и тяжелое дыхание, и шекотящий нос неприятный запах спиртного. Бессильна она пред ним, до ненавистного ничтожна и ощущения отдается гадким раздражением внутри неё, полоснуло острым когтем по собственной гордости, откровенно спрятавшейся за страхом пред выпившим мужчиной. — Что Вам нужно? — тихо молвит Алие, глядя точно в едва прищуренный, озорной взор. Не может больше слушать звенящую тишину, застывшую в каюте, не может выдержать тяжелого взгляда, преследующего её даже во сне. А капитан все молчит, лишь после надрывного, полного слепого отчаяния вздоха, едва пошатнулся вперед, желанно пропустил сквозь пальцы мягкий шелк темных волос. — Ты и сама знаешь, дикарка, чего я желаю, — мелькнула пред лицом Алие собственная, темная прядь, мягко повисшая на руке капитана, что точно зачарован — едва склоняется, оставляя на ней невесомый поцелуй, — Лишь в тебе нуждаюсь я. — Бросьте! — в растерянных чувствах яростно отступила назад, хотела было уйти от навязчивого внимания, да вновь судно под потугами ветра пошатнулось под её ногами, вынуждая рывком припасть к стене. — Никогда этого не будет! Лучше уж убейте! Пыльные ботинки тяжело ступили вперед, всего на миг задержавшись, уверенно шагнули второй, чтобы остановиться вплотную к босым, аккуратным ступням Алие, какая в немыслимом желании испариться вжалась в стену, встала на носочки пускай и короткими ногтями заскребла по половицам, да взгляда не спрятала. Широкая, темная фигура закрывала собой весь мир, глубокие тени играли на волевом лице, прятались в глубоких морщинах, ютились тьмой в потемневшем взоре и точно щупальцами охватывали все внимание несчастной, в груди которой, кажется, и сердце перестало биться. Хмельной запах алкоголя вновь ударил ей в нос, почти оглушил и дезориентировал так, что словно бы силы покидают её натянутое тело вслед за помутившимся сознанием. Все пытается Алие согнать ужасное марево, растеряно склоняет голову и без смысла шарит взором по широким плечам, все так же обтянутыми кожей камзола и хлопковой рубашкой под ним, разглядывает бесчисленные ремни, охватывающие талию мужчины, какой не в силах бороться с низкими желаниями, вновь охватил лицо Алие, чьё выражение так и кричало о страхе, растерянности и бессилия. — Нет, дикарка, — слышит Алие в надрывном шепоте низкое чувство, слепая уверенность скользит в нем, — С этих пор не сбежать тебе, не заберет тебя даже сама смерть из моих рук. Вот-вот норовит капкан захлопнуться, ведь плененный диким очарованием, капитан склоняется к бледному лицу, чтобы вкусить желанный вкус нетронутых губ. И внутренне мечется Алие, ошарашенно оглядывает фигуру мужчины и видит, как острым бликом мелькнул нож, покоившийся аккурат на одном из ремней, перевязанных на бедрах. Всего мгновение, ускользнувшее точно перед взором капитана, и лезвие его же ножа яростно сверкает подле его горла — едва касается, то и дело соскакивает, да не собирается разъяренная девчушка опускать дрожащие руки. — Чего же ты медлишь? — тонкие губы его искривляются в усмешке, густые брови взлетают на самый лоб, открывая нарочито сильно распахнутый взор стальной глаз — недобрых, насмешливых. Вовсе страх не плещется в его образе, а наоборот — уверенно поднят его подбородок, а крупные руки добродушно распростерты, словно бы подгоняя несчастную, одурманивая и сбивая с толку. Отчего же дает ей возможность восполнить низкое желание, почему же откровенно играется с ней? И неминуемо попадает Алие в незамысловатую ловушку, не может и шелохнуться, а собственное бездействие ненависть порождает к самой себе. — Давай, — шелест шепота отравляет её, подначивает в растерянности вскинуть отчаянный взор, — сделай это! Резкий, настойчивый порыв в миг охолодевшего мужчины и точно во сне видит Алие, как перехватывают её руки, как подносят кончик ножа к коже сильной шеи, с силой надавливая до той степени, что вены узорами взбухают на ней. Не стоит ему никаких усилий отбросить её руки, попытаться спастись из лап смерти, да страх сковал тело несчастной, острыми иголками впился в каждую частичку её трепыхающегося в груди сердца, и не может даже двинуться она. Тяжелые думы огромным роем захватили сознание и в этом сбивающим с толку вихре совсем потеряла Алие то уничтожающее мгновение, когда вновь тень нежности скользнула в чужом взоре лукаво прищуренных глаз, как с надрывным стоном подался мужчина к ней, с силой вырывая холодное оружие из вмиг онемевших рук. Со звонким, скрежещущим звуком пал злосчастный кинжал подле босых ног девчушки и чувство возникло такое, будто бы вместе с ним разбилась и всякая, только зародившаяся в ней надежда, что осколками опала вслед за глухо ухнувшим сердцем. Страстный напор пирата, приникшего к её телу, намертво приковал к стене, какую вовсе и не чувствовала она, ведь горький привкус чужих губ в миг выбил всякое осознание происходящего. Словно пол рухнул из-под её ног и не оставалось ничего более, чем грубые руки, до обжигающего сжимающие её щеки, да сухие губы, яростно терзающие её собственные. Мокро и низменно, приник мужчина в сладострастном грехе к ней и с таким напором вновь вжался в тонкое тело, что ненароком с тихим звуком столкнулся зубами. — Прекратите! — собственный, отчаянный хрип вовсе не узнает Алие, какая упирается в широкие плечи, трепыхается бабочкой в чужих руках и все надеется на жалость пирата, но всякие ничтожные попытки оказались жестоко оборваны. Вновь с тихим рыком припечатывает капитан её руки к стене, одной рукой заводит над головой и, коленом раздвигая дрожащие ноги, сжимает мягкую челюсть, чтобы с пылом приникнуть к опухшим губам. Слеп он и глух к мольбе девчушки, ведомый лишь охватившей страстью и в гонении лишь языком проникает в чужой, влажный рот, неспешно обводя кромку зубов. Порок отравляет грязную душу его, чужое сопротивление лишь подкидывает дров в яростно пылающий в нем огонь желания и не в его силах оторваться от манящих уст, какие резко сомкнулись, яростно кусая. Хмельной привкус стали опалил его, все же заставил отстраниться от манящего видения и языком вкусить собственную кровь. Гадкая усмешка касается его рта, взор его возбужденно раскрыт и восхищенно направлен на окровавленные, алые губы Алие, с чьего обличия все взирает на него зелень глаз и лишь больше порождает желание совершить страшный гнев. Нет больше пути назад, нет ему прощения, да готов капитан все потерять, лишь бы обладать дикаркой. — Что же ты сделала со мной? — отчаяние проскальзывает в тоне пирата, полон одержимой нежности его взгляд, но очередной поцелуй подобен тысячи лезвиям, пронзивших не сколько истерзанные губы, сколько разбившееся сердце Алие. Но не оставляет она попыток выбраться из чужих рук, все нечленораздельно мычит в кровавый поцелуй и успевает испустить лишь тихий вздох прежде, чем с силой мужчина развернет спиной к кровати. Привкус собственной крови одурманивает его, вынуждает в два порывистых, нагоняющих шага привести девчушку к краю постели и тотчас же грубо толкнуть в узкие плечи. И мир пред взором Алие стремительно завертелся в адском танце, люстра, висевшая аккурат на голову, почти ослепляла, вроде бы и давала мнимую надежду на луч света, да скрылся он за нависшим над ней мужчиной. Тень затмения взошла над ней и силы в один миг полностью покинули её — лежала подобно безликой кукле и чувствовала, как каждое грубое прикосновение пирата горело адским огнем, дотла сжигая падшую душу. Жесткий матрас прогнулся под чужим весом, жалобно заскрипели старые доски кровати, когда, оседлав тонкое тело, навалился мужчина всем весом на неё, огладил шершавыми ладонями нагие, острые плечи, и одним рывком разорвал хлопковую рубаху. Треск ткани заставил вскинуть тонкие руки в намерении укрыть нагое тело от маслянистого взора капитана, но едва ли оказалось для него это преградой, ведь сжал в руках худенькую талию, грубо огладил смуглую, бархатную кожу и приник губами к длинной, открывшейся шее. Стук чужого, маленького сердца, яростно бившегося под его касаниями, отдавался тем же сумасшедшим ритмом, что адской симфонией играл в нем, оглушал и ослеплял до той меры, что гортанный стон вырывается из его глотки, когда, оторвавшись от сладкой кожи, одним рывком раздвинул дрожащие ноги девчушки. Дрожащие пальцы норовили прикрыть собственную честь, хоть как-нибудь отсрочить собственное падение, но что же могла предоставить щуплая девчушка взрослому мужчине? Точно обезумевший оставляет он бесчисленные узоры засосов по всему тонкому телу, сжимает небольшую грудь и медленно оскверняет её, глядит из-под едва приоткрытых, трепещущих век в зелень глаз, да проводит языком аккурат меж груди, царапая нежную кожу густой бородой. И хочет Алие выбрать из грязных ласк, ладонями упирается в напрягшиеся плечи, но сил хватает лишь на то, чтобы судорожно сжать кожу камзола, когда вновь пират едва отстраняется от неё. Лязг бляшки ремня иглой пронзает сознание несчастной, словно ускоряет необратимое время и не слышит она собственного вскрика, не чувствует горького вкуса слез, кристаллами спадающих с её бледных щек. Равномерный скрип кровати хлестко бьет по нервам Алие, что так точно кукла — бездушная и словно не живая, лежит на кровати, накрытая едва дрожащим телом капитана. Целует он каждую падшую слезу, тихо стонет в алые губы и вновь с напором впивается в них, ладонью зарываясь в рассыпавшиеся на белой простыне иссиня-черные волосы. Все же осквернил капитан её, грубо овладел ею и осквернил и тело, и душу. И едва ли Алие знала сколько продолжался воплотившийся в реальность кошмар, но когда обмякшее тело разгоряченного мужчины тяжело опало рядом с ней, то уже не слышала она собственного голоса, ведь сорвала его — крича от то и дело простреливающей боли. Каждый толчок будто бы выбивал из неё все живое и даже глаз сомкнуть не было сил — прислушивалась к тихому, пьяному сопению пирата и осознавала лишь одно — возможность мести сама пришла к ней в руки, теплилась в ей самой же и не страшилась несчастная смерти, ведь внутренне была мертва уже. На носочках тихой ночью тень кралась по каюте, нагая и испорченная множествами пятнами, зияющих на смуглой коже, опрометью бросилась она к опрометчиво не закрытой двери и услышала лишь напоследок хриплый окрик. Грозная буря встретила её, яростные волны языками полоскали борт качающегося из стороны в стороны судна, да и не шелохнулась Алие — уверенно ступила на мокрые доски, со всех ног спеша к деревянному ограждению. Разъяренный ветер трепал её волосы, царапал холодом нагое тело и ясной песней завывал в голове. Ведь звал её океан в свои объятия, молил принять его волю и злобно нагонял волны, вот-вот норовя сбить, стоящую на краю девчушку, вниз. — Дикарка! — слышится хриплое, надрывное за её спиной и тотчас же простреливает её холодный взор душу выскочившего капитана. Ненавистная сцена предстала пред мужчиной — тонкое, нагое тело его дикарки стояло аккурат на краю пропасти, свет луны мягко обрамлял кожу, словно бы подсвечивая, и ярким пятном светлая кожа казалась ему среди всей тьмы, обрушившейся на океан. Не было дело ему ни до обеспокоенной команды, отчаянно пытавшихся привязать все награбленное к палубе, ни до яростной бури — глядел лишь в зелень глаз и вздоха не мог сделать. — Не делай этого! — в мольбе кричит капитан, преклоняет колени и вскидывает крупные руки, подобно тому, словно бы воспевал он молитву высокой фигурке, маячевшей пред взором. — Убей меня, если желаешь, отомсти, но будь жива! Желанный образ не колышим, точно изысканная статуя она — прекрасная и до ужаса холодная, безжизненная, волосы перекрывают часть бледного лица, да все же слышит капитан обрывки фраз: — Мое имя Алие! — яростно кричит девчушка, гордо поднимая подбородок, — Запомни это имя, пират, ведь станет оно твоей погибелью! Ослепляющий свет громыхнувшей аккурат подле корабля молнии оглушил капитана, заставил отчаянный крик вырваться из орла и всего на мгновение закрыл он веки, дабы тотчас же увидеть, что на месте, где стояла его дикарка, лишь луна маячила на горизонте. Точно весь мир оборвался, содрогнулся и бросился капитан вслед за своей душой, вслед за той, что очаровала его и пленила. Нет жизни без неё, нет смысла грабить во имя страны — все напрасным кажется пирату и вот-вот, да выскочит он за борт, да крепкие руки команды останавливают его, с силой сталкивая на палубу. — Let me go, goddamn it! I'll save her! — надрывно кричит капитан, яростным зверем бьется в чужих руках, плющами обвивших его дрожащее тело, но лишь безликие образы качают головой, приговаривая: — Too late, Captain, she's already a prisoner of the ocean waters! И адская симфония играла в ушах в миг побледневшего пирата, все стояла пред взором хрупкая фигурка дикарки, что и впрямь сдержала свое слово — отомстила ему, растерзала гнилую душу и унесла на дно океана вслед за собой его сердце.