Тихий омут

Голые деревья, совращённые зимою Этот город голограмм, но мы ещё живы с тобою Ведь мы не одиноки Ведь мы, мы не трезвеем Ведь мы вросли под корень Ведь мы в друг друга верим Кишлак

      Рома проснулся с первыми петухами.       Вскочил, испугавшись, что проспал, дернул ладонью мобильник с тумбочки: слава богу, половина шестого. В противовес своему узкоглазому дружку, он спал мало, но крепко.       Вещи в поездку с готовностью ожидали его у кожаного мешка груши. Запасные шмотки, хавчик и несколько бутылок крепкого спиртного — ютились в спортивной сумке, той самой, с которой он гонял на соревнования.       Забавно, как значительно сменилось ее наполнение спустя недолгое время.       Вспоминать события прошедших соревов парень тактично отказывался. Вырвал из памяти все обрывки его позорного нокаута и зарыл куда-то очень глубоко. Чтобы лишний раз не дергать себя по хуйне, которая уже случилась и с которой хер, че сделаешь.       Он приподнялся на кровати, протирая замытые глаза. Со скулежом потянулся, суставы хрустом разминались в ответ на плавные движения.       Надо будить Бяшу.       Схватив заново звонилку, Рома быстро нашел знакомый номер, тыкнул большим пальцем по кнопке с трубкой и терпеливо ожидал под звуки гудков.       — Ало, на! — звонко ударило в ухо шатену, тот даже дернулся в сторону от динамика.       — Проснулся? — сонная хрипотца делала его голос немного больным.       — Давно еще!       Не ложился — понял Рома, заранее готовясь к тому, что бурятская физиономия будет всю дорогу пачкать его олимпийку вонючими слюнями.       Спал друг только на Ромкиных плечах, фиг сбагришь кому.       — Лады, тогда увидимся у Тутки.       — Давай, на.       Начиналась очень важная для них неделя. Такая же важная, как когда-то поездка в Новосиб, только более личная.       Идея съебениваться куда глаза глядят пришла в свое время, естественно, Бяше. Несмотря на легкий и покладистый характер, бурят оказался очень серьезным в отношении дружеских традиций. Узналось позже, что у такого есть предпосылки — Тетя Арьяна, мама и человек, чтивший все семейные обычаи выше календарных праздников.       Последняя пятница каждого месяца — семейный ужин на двоих. Воскресенья — уборка. Дни рождения — сначала с мамой и сыном, потом с прочими. И такого было много.       Оно помогало укрепить ценность их отношений, утяжеляло их вес. Распорядок на неделю или год составлен должен быть строго в соответствии с маленькими уставами. Ведь маленькие уставы кормят уют, дают стабильность.       Помогают считать дни не монотонно, а от и до чего-то важного.       Рома сначала с непониманием отнесся к такой озабоченности, но его тогдашнего немало польстила забота о памяти и почтении их крепких братских отношений. Это было впервые с ним.       Составление несложного плана поездки, список вещей, потом еще — допустимых до празднества лиц — оказалось увлекательным. И он втянулся быстро. Со второго года сам что-то предложил, с третьего первым вспомнил.       Только в этом году, к огромному стыду, хотел пропустить — из-за дебилов мятежников.       Бяша был и остается единственный другом Ромы, которому не пришлось слишком долго доказывать свою значимость. К нему самому потянулись. Пристали, как банный лист, и он не смог с собою ничего сделать — принял, доверился.       И не пожалел.       Следующим человеком, с которым все началось так же странно и сумбурно — Петров. Но с тем уже ничего не ясно.       Изначально да: к Пятифанову тянутся, не взирая ни на что, честно признаются в любом интересе, объясняют, почему именно в такой позе, всегда победоносной, чиркают на листе.       И Роме это нравилось.       Внутри теплело каждый раз, штормить переставало моментально, когда он видел это лицо.       Совсем не похожее на Бяшино или Ромкино. У Антона все было выразительно, черты крупные, видные. Прямой нос, почти с горбинкой, полные губы, немного свернутые у уголков. Из-за этого он постоянно, будто, держался в загадочной полуулыбке. Большие, распахнутые настежь глаза, прямая противоположность бурятским щелкам или его, вечно злому и хмурому, взору.       Антон другой. Добрый, вроде, но непокорный.       Новое слово, второе после “странный”, обкатывалось на языке, как еще одна точная характеристика. После их встречи Пятифанов заново открыл для себя Ожеговский словарь, смакуя любую фразу, приближенно напоминающую ему Петрова.       Мысленный вихрь рано или поздно приводил его к художнику, а Рома простой, он не сопротивляется тому, о чем думать хочет. Анализировать, как и почему он возвращается к злющему полуголому парню, сверкающего битой из за пазухи, не собирался.       Это просто было красиво.       Неприятно, обидно до жути, что его так несправедливо выгнали. Но, блять, отрицать пиздец тупо — Тоха красавец. Даже, когда бесится. Нет, особенно, когда бесится.       Когда вспыхивает, показывает зубы. Выдает хоть что-то, кроме холода. Пускай, это будет обжигающий пожар ненависти, но зато живой. Иначе бы Рома честно принял белого за сон.       Слишком невесомым он был. Прикасался шатен к тому лишь во время драки и когда тряс на опушке. Грубо и сильно. Властно. Как к другим.       И лишь потом понял — это не работает.       Так Антона ни за что не заставить действовать. Куда и зачем тому действовать, такой же вопрос без ответа, как и причина всех этих мыслей.       Просто нужно. Хочется.       Собирался он не торопясь, встреча с парнями назначена на семь, до того момента еще полно времени. Например, чтобы не просто ополоснуться, а обмачалиться на неделю вперед и разодрать шампунем кожу головы. Не позавтракать, а оприходовать пол холодильника под пораженный взгляд заспанной матушки. Одевался Рома тоже не спеша, практически выбирал из носков самые ненужные и старые. В этот раз решил не изменять себе — нацепить адидасовский костюм, приправленный заношенными кроссовками.       Перекинул ремень гитары, схватил сумку и, обняв маму на прощанье, вышел на свежий утренний воздух.       Тишь пробуждающегося города его всегда пленяла, отчасти из-за нее он совершал пробежки в ранние-ранние пять часов.       Тутанов ждал его в компании своей серой граненой девятки. Облокотился на бампер и лениво курил, рассматривая небо.       — Дарова, — они обменялись рукопожатиями.       — Привет, Ромыч.       Тутка был славным светленьким крепышом, Пятифан его уважал и любил за простоту и озорной юмор, не такой тщедушный, как у Черняги (который тоже должен подойти).       Но иногда тот откровенно глуповат. Что интересно, боксерская тактика у него ни коим образом от общей интеллектуальной отсталости не страдала, даже наоборот, мыслил простыми категориями, двигался понятно и быстро. Просто, он вот такой вот.       Тутка. Иногда Тамка.       — Прикинь, меня Галка бросила, — светлый раздосадованно шмыгнул носом.       Так, стопэ.       Рома скривил рот и отвел глаза, как бы, в удивлении, но не от того, что они расстались, а от того, что они, блять, встречались?!       Какого ляда тогда эта пернатая бестия вообще к нему клеилась весь вечер? И в итоге же получила, что хотела — Пятифан без задней мысли ее трахнул и довел до дома, пожертвовав в итоге Петровым.       Почему, кстати, Антон так грустно не смотрел тогда на него оставалось неразгаданным. Рома надеялся, что не из-за девки.       — А как давно вы были вместе? — только и спросил он.       — Да пару дней, — махнул светлый. — Только-только добился ее и нате.       Ну, дурак же этот Тутка. Все парни знали, что Галкина — матерая профурсетка. Среди своих — шлюха. Как он надоумился с ней мутить, да еще и… влюбиться?       — Брат, ну, — он не знал, что ему сказать, потому что не знал, как можно переживать по такому поводу. Но Тутка переживал — вон, какая моська кислая. — Найдешь другую, еще лучше. Тем более Галка, ну… сам понимаешь.       — Нет, не понимаю, брат, — горькая затяжка, — Она ведь не такая!       Да вот именно, что “такая”, дурень ты, бляха муха!       Но Рома разумно смолчал, пускай, друг выговорится. Видно, что тому это было нужно.       — Она такая, — Тутка обреченно вздохнул, — такая…       Шлендра! — хотел было подытожить Рома, видя, как товарищ мучается по хуйне, в которой еще и виноват, возможно, сам Пятифанов. Но опять сдержался.       Во что его впутала эта стервоза?       — Творческая!       О, блять, выдал.       — Че говоришь? — около них водрузился Черныш, застегивая молнию жилетки.       — У него сердце болит, друг, не тревожь его, — опа, и Каба здесь. Что это за шляпа на нем? — Панама рыбацкая, — пояснил он, видя реакцию Ромы. — Батя одолжил, прикольная, да?       — Хер поспоришь, брат. Дорова!       После того, как все перепожимали друг другу руки, встал сам собой разумеющийся вопрос — где Бяша?       — А бурятка, что, проспал опять? — Каба достал из слитого кармана анорака пачку, подцепил пальцем сигарету. — Будете?       — Давай. Я звонил ему утром, все норм было, — Рома принял предложенное и потянулся в сторону, подставляя лицо Черняге, который щелкнул жигой.       — Все в поряде, братаны-ы, на-а!       Бяша несся с ним навстречу, размахивая свободной рукой. Другой же он держал какой-то пакет, кажется, с пирожками. Оказавшись рядом, он улыбнулся в тридцать зубов и потряс полиэтиленом.       — Здаро-ова, на! Мать наготовила, прикиньте?       — Прикидываем, — поддразнил Тутка, хлопая бурята по плечу. — Ну, че, по коням, братцы?       — О, блять, богатырь нашелся. И как тя звать-то, на?       — Хотэн Блудович, — съязвил Черняга, открывая заднюю дверцу. — Не видно по нему?       Об этом типке они услышали на уроке истории, разговорив доброго мужичка в толстенных очках. Это был воин, который прикончил целое войско и всех братьев своей возлюбленной, чтобы просто на ней жениться.       Такая биография, плюсованная говорящим именем, рассмешила подростковые умы не на шутку. В итоге бедный Хотен стал локальным мемом.       Тутка никак не ответил на колкость, сел понуро за руль и, заведя поворотом ключа автомобиль, решил покрутить диск магнитолы.       Радиостанция мелодично распевалась голосом Булановой про ее ненаглядного. Парень вслушался в текст и еще больше почернел.       — Слыш, боль моя, багажник открой, — Рома смотрел на это и злился.       На себя. На дуру Галкину. И на идиота Тутова.       — А че случилось, на? — бурят с виноватой улыбкой оглядел приятелей.       — Потом, брат, — Пятифанов сжал ткань своей олимпийки, будто, поправляя. На груди.       Потом, значит, потом.       — Так, че там, Ромка, на?       Пока остальные ставили палатки, двое отправились в чащу за дровами для будущего костра. Удобный момент для личного разговора.       Компания разместилась около устья реки Безымянки, город остался далеко позади, только ели и каменистые утесы. Высокая трава и рыжие пакли клена.       И самое главное — никого, кроме пятерки приезжих.       — Да бля, короче, — шатен подбирался в словах. — Галка Тутку бросила.       — Че?       — Хуй в оче! Они встречались, пока я ее ебал.       Бяша обернулся в сторону того парня, который на серьезных щах мутил с самой доступной дамой города, по скромному бурятскому мнению. И понял по его виду, что очень зря сватал ту всю вечер в кровать с Ромкой.       Крепыш выглядел убитым.       — Братан, я не по курсам был, клянусь, на!       — Да тебя никто и не обвиняет. Просто херово получилось.       — Вся суббота какая-то косячная вышла, на…       А ведь оно и правда так. С Антоном черти че, теперь еще эта.       Трындец, блин.       — Але, вы там долго еще в жопу долбиться собираетесь? — Черняга, как всегда. К месту.       Времяпровождение текло спокойно и размеренно, все, как они и планировали. Рыбалки, песни у костра, разведовательные походы к горным водопадам. Спокойствие окружало и опутывало, бешенный настрой уничтожать повеновенно исчезал куда-то на второй план.       Каба вместе с печальным Тамкой терпеливо караулили их лагерь, пока остальные изучающе сновали по окрестностям целыми днями. Это было практично не только с точки зрения их херовых походных навыков, но и потому, что Кабырин помог другу оправиться от расставания.       К среде Тутка уже не выглядел, как выжатый лимон, а был вполне себе сносным, немного помятым, но уже отвешивающим легкий юморок в сторону неуклюжего низкорослого Черныша.       Рома сидел под недалеким деревом, смотрел не него и обдумывал, стоит ли и, если да, то как, признаваться в своей оплошности. Как выразить все сожаление правильно?       Пятифан держался вдали ото всех и настраивал гитару, попутно занимая голову стратегическими мыслями. Поэтому и не заметил сразу, как из за кустов к нему вышло удивительное создание.       То был кот.       Когда пушистый хвост прошелся по предплечью, на новоиспеченца все-таки обратили внимание.       Лохматый здоровенный сибиряк. Во многом своими громадными размерами обязанный плотному подшерстку. Но удивительно было не это: кот — чисто-чисто — белый. И голубоглазый.       Мохнатое чудище лоснилось к Роме, неожиданно замурчало, когда парень прошелся пятерней вдоль белобрысого позвоночника.       — Ба, пацаны, глядите, че Ромыч откопал!       К нему уже приближались четыре громоздких юноши, тыкали пальцами и пораженно охали.       Но гость их не принял: тут-же зашипел, выгнул спину и спрятался меж Роминым копчиком и кроной.       — Ишь ты, — разочарованно сплюнул Тутка.       — Котов умом не понять, — пояснил Каба, вставая и отходя подальше. — Они сами себе выбирают людей. Кто-то для кормежки, кто-то бесит, а кто-то, вон, как Рома. Для ласки.       — Ну их, — Бяша махнул рукой.       Еще недолго потолпившись рядом, друзья таки оставили Романа наедине со своим новым воздыхателем. Как только чужаки скрылись вблизи палаток, сибирский красавец вновь показал себя, нахально устроился на животе, отдаляя гитарную тушку.       Парень отложил инструмент и увлекся зверюгой. Тот признавал Рому, как доброго товарища. Хозяина.       Любимчика среди остальных.       Странная гипотеза разразила сознание.       Пятифанов сам себе не верил, когда произнес:       — Тоха?       Но кот на это лишь по-своему зыркнул и скакнул обратно к себе, в сторону кустов терновника. Не боялся совсем колючего шипа.       Да уж, кукушка у Ромы совсем потекла, раз он диких зверей принимает за патлатых художников. Но котяра правда походил на Петрова, даже слишком сильно. Знак судьбы какой-то? И без божественной магии боли головной хватает с этим белым.       Как он там сейчас? Возможно, стоило зайти в воскресенье и сразу же все прояснить, а не затягивать это на целую неделю. За этот срок Антон может много чего переосмыслить, найти себе другого вдохновителя, например.       Не, не найдет.       Пятифанов, во-первых, со слов самого воятеля, большой молодец, во-вторых, большой красотуля. В их городе вряд ли есть еще кто-то, кому он мог такое сказать. Аргументы слабоваты, но в них так хотелось верить, так что Рома простодушно поверил.       Главное — прояснить ситуацию. Дальше будет легче.       Но что — дальше? Они станут друзьями, как с Бяшей или Кабой?       Дружба в привычном понимании шатена не очень удовлетворяла в кооперации с Антоном. У них взаимоотношения свои. И назвать их товариществом сложно. Скорее, взаимная выгода. Один рисует, второй упивается тем, какое внимание ему оказывают за просто так.       А когда рисульки закончатся, что потом-то? Как этот кот, наверное, просто улизнет в поисках кого-то нового, более привлекательного и интересного.       Еще большего молодца, еще большего красавца.       Рому такой итог по-непонятному раздражал, потому что шел врозь с его желаниями и чувствами.       Такими чувствами, которые он сам себе описать человечески не был способен, но которые уже имели значимость. Они зародились внутри слишком быстро и незаметно и, будто, всегда там и были.       Глубоко внутри. Не пылились, их просто не брали. Некому достать, ни у кого ума не хватало.       У Антона явно хватило. Он ведь сообразительный. И многие моменты между ними, небось, уже понял, но молчал.       Смеркалось.       Костер трещал, согревая рассевшихся вокруг него людей. Сытых и довольных.       После плотного обеда (ужина), по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть — надо сижку покурить. И послушать страшилки от гениев рассказа Бяши и Черняги.       — Короче, на, — начал бурят, — история в этот раз нихрена не выдуманная, пацаны. От того еще более стремная!       — Не тяни за яйца, давай уже, — Черныш, подготовленный к своевременному перехвату повествования, ерзал и не находил себе места в предвкушении.       — Вещать будем, на, — долгая пауза, — про Зверинец, приспешников Хозяина леса. Ну, и про него самого.       Каба, пока слушал презентацию, потянулся к сигаретам. Товарищи поддержали его и в итоге покуривали все, включая рассказчиков.       — Самый пиздец происходил в девяностые, — Чернягин принял самый серьезный вид. — Когда еще с наркотой “бум” случился. До этого, главарь какой-то крупной банды, хуй знает, как звать вообще, умом тронулся.       — Говорят, что в него вселился кто-то, на, — Бяша заговорщицки блеснул глазами.       — Не, — Каба подал голос. — Я думаю, что там что-то с семьей.       Эту сплетню про зверье знали в той или иной степени все жители города. Каждый имел свое представление о событиях, их виновниках и прочих деталях.       Но как бы по-умному никто не выражал отношение к этому — все боялись. Боялись, что именно из всей выдуманности окажется правдой.       — У него же незадолго сын родился, — продолжал Кабырин, глядя в одну точку. — Мне просто батя еще рассказывал, что прям двинуло старика именно после сына.       — Да похуй, на! Главное, что из-за этого он начал какую-то дичь лютую творить.       — Секту создал, — закончил мысль Черныш. И дальше: — Людей правильных подтянул, химика одного, тоже ебнутого.       — Я уверен, что этот тот дед, на! Который на всех еще “пиздюками” орет.       Компания рассмеялась. У каждого была в наличии не одна патовая ситуация, связанная с этим шизиком. Как местная знаменитость, ей богу.       — Ну, и в общем, на: собрал народ, наладил поставки наркоты какой-то лютой, и по началу все такое норм, типо, хиппаны, на. Но че-то мутное опять случилось.       — Скорее всего, — опять Каба, — из-за регулярного употребления у причастных и главного полетела голова. Потому что…       — Потому что они начали убивать, — Черняга затянулся. Это не было ложью. — По разным причинам. Изначально, когда еще связи оставались у лесного, он, так сказать, добивал старые обиды. Прям из Тайги подзывал ребят, ну, и все. Ищи свещи.       — Но эта самая загадочность, на, в итоге и породила череду следующего пиздеца.       — Вольнуть могли любого. Обычного жителя, врага, участника даже. А тогда ж, сами понимаете, какое время — мусорам похуй, считай, было. Изводили народ до охуенения. И вот, в один момент, уже спустя лет десять или больше даже, выявилась простая система.       — Если встречаешь зверя и тусишь с ним какое-то время, на, — Бяша руками подкреплял свое объяснение, — то, в принципе, тебя могут и принять к ним. Но далее уже сами лесники решают, рассказывать им про себя или нет, на. Обычно летом тебя находили, до зимы ты тусишь, а потом проверочка.       — Какая это? — Тутка поежился.       — Убийство, — голос Черняги звучал сравнимо грому.       Смугленыш остался доволен напуганной реакцией друга. Не зря же они наводили всей жути, добавляя и приукрашивая различные факты.       — В итоге от сборища мало кто остался, после того, как дед Морозовых чуть не убил сынка хозяйского, они вообще притихли. Испугались, походу.       — Чего? — Тутка внимательно смотрел в чужие глаза. — Чего они-то могут бояться?       — Ну, например, смерти, — Бяша бросил это так легко и понятно. — Еще там, на, раскрытия себя, инакомыслия, ну, и прочая лабуда. Секта есть секта, на.       Рома слушал вполуха, потому что все это уже знал. Считай, от первоисточника, от самого Харитона. Брат бабушки редко рассказывал о тех событиях, но если рассказывал, то так, что жилы стыли.       И в его пересказах вымысла не было, просто последовательность некоторых происшествий. Определенные устои таежного секретного общества. И просил еще, каждый раз, повторял, как мантру, после завершения, чтобы Рома никому больше ничего не говорил.       И парень верил, что это важно. Ведь одним из условностей секты было простое правило: не раскрывать важной информации. О личностях, что там находились, о местах, в которых они собирались, о наркотиках и принципах их сбыта, получения.       Ничего, что подставило бы их риску.       — Эти падальщики опасаются всего одного, — вспомнил он слова деда, — что их лишат спокойствия. С самого начала им нужен был покой. И плевать им, что это стóит нервов местным.       Поэтому Пятифан сейчас не издает ни слова. Терпеливо соблюдает правило раскрытой немного тайны. Почему Харитон ушел оттуда и почему решил лишить чужого сына жизни, он не знал.       Никто не знал, но все считали старшего Морозова героем.       Победившим психов из леса.       — Так вот, сейчас же, как раз лето, — Черняга все рассказывал. — В городе точно, возможно даже, кто-то среди нас, может быть связан с этими типами. Новичков-то они всегда ищут.       Не правда, воспротивился про себя Рома. Уже не ищут.       Полагается, что причиной исчезновения секты является Харитон, но то брехня, пропажи и убийства-то продолжились.       Настоящим фатальным ударом для Хозяина стало бегство одного из членов.       Не такое, как у деда, без всяких клятв о молчании, ставкой в которой стала собственная жизнь, нет. Девка просто сбежала, исчезла.       И ЭТО сработало. В страхе лесняги стихли, причем надолго. Насчет новых зверей он не знал, но вряд ли они прям ищут. Их, скорее, сами находят.       — Возможно, нам всем скоро каюк, братаны, на. Кто ж знает, что это не затишье перед бурей?       — Зимой посмотрим, — хмыкнул Каба. — Они ведь только зимой… чудят.       А вот это верно, подметил шатен, все еще сохраняя молчание.       Только зимой, когда легче скрывать следы. Такая манера появилась не сразу, а когда подчищать стали лишь пустобрешащих участников.       Такая вот кровавая жатва.       — Ну, и жуть, блять, — завершил чернушный рассказ Тутка. — Как жить эту жизнь после таких историй.       Бяша рассмеялся на его отчаянье.       — Забей, брат, есть вещи и похуже, на.       Рома решил, что и правда, стоит сменить тему. Заодно, возможно, получится немного подготовить друга.       — Бабы, например, — шатен поудобней устроился на нейлоновом настиле, поджав к себе колени.       Крепыш тут же смахнул с себя навеянный испуг и приспустился ближе к земле. Грустно шмыгнул.       — А ведь правда, на! — воскликнул бурят. — Вот, нахуй мы со Смирновой расстались?! Че ей не хватало?       Рома понятия не имел, че не хватало Катюхе. Разошлись по хуйне, да еще и закусились друг на друга. Теперь ходи и смотри только, как взгляды метают. Если плохо друг без друга, так сойдитесь — ай, нет.       Одна — горделивая манда, и другой — упрямый баран.       — По факту, так-то, — подлез к новой теме Черняга. — Вот, у меня с девками ни в зуб ногой. Ваще не понимаю их.       — С ними нужно нежнее, — Каба опять по-умному зашел. — Любовь к женщине — это как любовь к жизни: она способна к бесконечному восхищению, прекрасна, но и трудна.       — Ой, да отъебись ты, Каба, — Черняга скривился, как от лимонного сока на языке.       — Не, он прав, братка.       — Тутка, и ты туда-же?! Ну, пиздец…       Пятифанов хмыкнул.       Психология девушек его мало интересовала, хотя те клеились к нему, как банный лист с самой началки. Он этого не понимал, но по доброте душевной пользовался положением.       Парень смотрел на всех людей, как на одинаковый набор комплексов, загонов и убеждений. Похуй, что у тебя между ног — ты можешь быть и бучем, и миловидным дураком. Кем угодно.       Ему так видеть проще. Легче сопоставлять с собой.       Вот, какой, например, Тоха?       Бля, опять он…       — А с парнями, что, легче? — выдал, лишь бы перебить очередной бред. — Мы ведь сами себя иногда не понимаем, что уж до девок…       — Ха, тоже правда! — Каба кивнул, и его панама смешно укатилась на лицо. — Бля, — поправил, но гогот уже рассекал лесную тишь.       — Ну, слушайте, на, когда ты сам с хером между ног, такого же бугая как-то по-проще оценить, — Бяша хитро глянул но Рому.       Это он к чему вообще?       — Бывают же и такие молодые люди, блять, что хер поймешь, че у них в башке! Вот, например, новенький художник. Недавно переехал.       Ах ты, сука.       Каба тут же оживился.       — О, я его видел в зале. Он подходил к каким-то ребятам, рисовал их потом. Хотел познакомиться подойти, да он какой-то, ну…       — Холодный, на.       — А, ага! От него прям веет незаинтересованностью ни в ком, — он задумался. — Самодостаточный тип.       А вот такие новости Роме не понравились от слова совсем. Он, дурак, сидел и думал, что это рисовальщик его на повторные сеансы потехи эга не зовет, а он просто… просто…       Нашел других.       Сказочно.       Рома нахмурился и нервно затянулся. Неприятно заскребло желудок.       — А че за ребята? — как можно беспристрастней поинтересовался он.       — Да хрен их, — Каба почесал затылок. — Волейболисты, вроде. С нами еще на физ-ре играли, помнишь? С параллели.       Волейболисты. Понятно.       Как-то ты понизил планку, Тошка.       Парень недобро оскалился.       — Вот, и как его понять-то, на? — Бяша веселился, не скрывая. План друга он не раскусил и вывел все в иное, совсем ненужное русло. — Сначала Ромку рисовал, теперь этих. Переменчивый больно, на.       Несмотря на многолетнее сотрудничество, Пятифанову очень нравилось иногда давать буряту затрещины. Такие, что б понял. Но сейчас до него тянуться далековато, да и при других неудобно.       — Че, серьезно?! — Тутка тут, как тут. — И че, и как?       — Да нормально, — отвечал нехотя. — Он ведь не подходит особо, так, издалека сидит и что-то там чиркает, я не вдавался в подробности.       Дальше беседа сменила свой ход на что-то про искусство и сложности его аспектов. Но Рома не слушал.       Ему что-то сильно захотелось посмотреть на картины, которые собирался выставить Петров.       И на количество своих силуэтов на них.