Тихий омут

I love you When I look into your eyes There's a danger inside When I see the edge I can never hide See me running, running, running To you, from you, to you The Irrepressibles

      — Отец, мне правда нужно, чтобы ты забрал меня. Ты же обещал.       “Ты же обещал” — режет Антонов язык, напоминая о том, сколько раз это было произнесено. И, естественно, вскидывает на поверхность те обстоятельства, при которых сыну становилось необходимо напоминать родителю о данных когда-то словах.       — Антон.       — Выставка осенью. Сейчас уже август. — Из трубки шипящим рокотом раздался тяжелый мужской выдох — злится. — Пожалуйста.       Парень не любил такие разговоры с отцом. Всегда очень обидные и немного унизительные. Да, он понимает, что есть дела поважнее никудышного увлечения ребенка, но, черт: Антон и так делает все, чтобы как можно меньше обременять других людей своими интересами.       Просто, блять, выделить один день. Ничего большего он не просит.       — Почему ты не звонишь матери? Она переживает.       Ну, давайте теперь сменим тему, напомним, что и у младшего Петрова есть грешки. Зачем ему вообще набирать самому, если они и так постоянно названивают Оле?       — То спишь, то шляешься не пойми где. Об этом поговорить ты не хочешь?       — Если честно, не очень. Так, ты отвезешь или нет?       Шаркающий щелчок и короткий вдох указывали на то, что мужчина закурил.       — Отвезу.       Парень с облегчением расслабил спину, свободнее устраиваясь на кровати.       Один вопрос уладили, теперь надо порешать момент с Ромой. Назначить, наконец, уже эту встречу и показать ему картины. И заодно свои истинные чувства.       — Только пообещай мне, что будешь чаще нами интересоваться. Бросить “все нормально” раз в неделю, сын, это не общение. Мать очень встревожена, я сам не знаю чем. Поэтому просто звони ей и рассказывай, как у тебя дела по-нормальному, — последнее слово особенно выделил. — Договорились?       — Да, отец.       — Я заеду в четверг.       Коротко и ясно. Классический Борис Петров, добавить нечего.       Всегда выдержанный и подготовленный к тому, чтобы холодно отрезать любые пререкания. А после проблем с законом так вообще общался почти командным тоном.       Белокур начинал понимать свою маму, которая злилась на мужа, стоило ему хотя бы попробовать мешануть работу с семьей.

***

      Сестра ушла к бабушке, как только убедилась, что брат сохранил рассудок и не умудрился заболеть от проливного дождя. На скорый отъезд домой девочка отреагировала с большим энтузиазмом, но вернуться пообещала аккурат к четвергу.       Антон решил не обсуждать с ней в открытую, что произошло до этого, а просто оставить ребенка в покое. Она точно догадывалась о многом, и он понимал, как та относится к своим догадкам.       Пока Оли не было дома, брат решил прибраться и подготовить работы к переезду. Тут же вспомнил, что ему нужно показать некоторые из них Роме и заодно, если это все таки будет уместно, признаться ему в чувствах.       Парень не обманывал себя, когда планировал раскрыть Пятифану некоторую особенность своего к нему отношения, но, если честно, прецедентов на взаимность Антон насчитал около нуля.       Скорее всего, модель просто тешит свое эго за счет художественных талантов Петрова.       Но, пускай, так; осветить свои чувства, почему-то уверенность в этом не утихала, необходимо, либо Рома сам поймет.       А находится в состоянии подвешенности — оба о чем-то догадываются, но не решаются нормально обсудить — парень открыто ненавидел. С его прошлыми Музами все происходило именно так, и он считал, что этот порочный круг пора разорвать.       Звериные портреты Антон обернул в шершавые плотные листы самыми первыми, чтобы никого ими не нервировать.       Заодно освежил в памяти некоторые воспоминания об их написании.       Под каким же огромным впечатлением он был, когда его в первый раз накрыло с головой приторным безумием. Состояние практически жуткое в своей бесконтрольности и широте.       Будто, голова раздувается, как воздушный шар и вместо того, чтобы в конце лопнуть, наоборот, тянет за собою тело.       И ты паришь в облаках, вскинутый вверх собственным налитым мозгом.       Из-за такого состояния многие работы были слишком бредовыми и реалистичными одновременно. Наверное, Роме они не очень понравятся. Они и Петрову-то не особо симпатизируют, больно далекие от его обычной манеры.       Поэтому заматывать их картоном доставляло своего рода удовольствие. Антон подумывал взять псевдоним, либо выставить это на продажу анонимно.       Что ж, на дворе царил безмятежный вторник, а Ромкин номер так и ютился на полке стола, пестря рваной чередой цифр и раздражая хозяина комнаты. Если он не поторопится позвать таки Музу к себе домой, рискует обидеть ее и больше никогда не нарисовать.       Далеко за полдень, Антон схватил обрывок и быстро набрал на мобильнике то же, что видел на листке. Задумался еще на пару секунд, пока дисплей не начала темнеть, не решался нажать на трубку. Но в последний момент ткнул в кнопку и принялся ожидать ответа.       И, к удивлению, не надолго — ему ответили довольно скоро. Даже слишком, Антон совсем не знал, что ему стоит сказать.       — Ало, привет, это Антон. Да, приходи сегодня, когда будешь свободен. Пока.       Диалог короткий, даже минуты не продлился, но парень вспотел, будто, не разговаривал сейчас с Ромой, а убегал от него, несся сквозь тяжелые бетонные домины, прыгая по крышам.       Теперь он изведет себя постоянными домыслами и далее по списку. Но, откровенно, Антон не из тех, кто стал бы лишний раз сотрясать воздух — взаимности он действительно не ждет, просто интересно посмотреть, как в целом к нему будут относится, если узнают.       Он еще раз окинул взглядом все то, что расставил по своей спальне, остался вполне собой доволен. Даже по самой строгой оценке все работы, кроме некоторых пейзажей, вышли добротными.       Антон постарался на славу, не зря же, в конце концов, батрачил, вытягивая из головы все яркие Пятифановские образы, что наблюдал, пока тот бегал и пиздил, все что лежало не по его велению.       Рома постучался в дверь через несколько часов, очень никчемных часов, за которые хозяин дома не успел никак себя подготовить к демонстрации своих талантов. Дверь ему открыли нерасторопно, до этого чуть не свалившись на лестнице.       Как Антон умудрился так невовремя зацепиться носком за щепку…       Пока они поднимались наверх, к картинам, бедного художника одолел страх. Такое странное чувство, когда сосет под ложечкой и ты, как бы ни старался, не можешь остановить сей процесс.       Состояние это Антону знакомо — оно всегда встречало его, когда нужно было показывать свои творческие потуги.       А сейчас вся ситуация приправлена еще и тем, что это не просто потуги, это выставочные картины.       Серьезная работа.       То, как люди в зале увидят Рому, то, каким бы Антон хотел его показать миру и, возможно, оставить кому-то, кто пожелает забрать изображения. И, вполне возможно, что только посмотрев на иллюстрации, Пятифан сможет догадаться, что без любви такое точно не сотворить.       Гость прошел в открытую комнату, тут же встретил взглядом то, что было в ней запрятано. Со спины Антон не мог видеть его выражения, но заметил, как вскинулись чужие плечи.       Рома удивлен? Чем?       Он приблизился к своим портретам и всему тому, что к ним прилагалось, как дополнительный материал. Кажется, концепцию он понял. Медленно, конечно, потому что разглядывал каждый холст с какой-то дикой озадаченностью.       Это не сильно смущало Антона, он не в первый раз в таком положении, ему даже доставляло удовольствие вот так наблюдать за открытым восхищением, только есть маленькое “но”.       Рома может догадаться, и сыграет ли художнику это на руку?       — Слушай, а, — выдохнул, — во-первых, это ахуенно. Правда.       Антон коротко улыбнулся и склонил голову. Он стоял в дверном проеме, исподтишка наблюдая за тем, как модель бесновато бегает глазами по всему, что видит. Приятно.       — А вот во-вторых, — кажется, Рома задумался о нужности своего вопроса, но все же продолжил, — все картины ведь посвящены мне?       — Ну, да. Там есть несколько с другими людьми, но только потому, что они часто рядом с тобой бывают, — зачем-то разъяснил ему Антон.       — А почему… почему, тогда, на них нет тебя?       Что еще значит, почему на них нет его? Его там и быть не должно.       — Я в идею не вписываюсь. Ты это ты, а я это я. Картины ведь про тебя, а не про…       Понял, что сейчас выдаст полную чушь, но уже начал, так что поздно одумываться.       — … не про нас. Не про тебя и меня, то есть.       Ромка хмыкнул, развеселенный путаницей Антона в собственных словах. Он наблюдал за тем, как они вновь меняются ролями и теперь модель решает, куда идет диалог. Это доставляло почти садисткое удовольствие, теперь у него открыто множество дорог, как опрокинуть холодное спокойствие белой бошки.       Он прикидывал, что еще такого можно было бы сказать, чтобы раздраконить собеседника, заставить его проявить эмоции.       Спору не было — рисует тот охрененно и самое главное, рисует он только его, вроде как. Да даже если и нет, не важно — на выставку поедут картины именно с Ромой.       — Скажи.       Рома хотел достать больше.       Издевался? Ага. И с каким упоением.       — Ты вот рисуешь меня, рисуешь. Постоянно. А как ты вообще относишься ко мне?       Мало того, что это новая провокация, это заодно закрытие уже личного интереса Пятифана. Потому что ему отнюдь не все равно, что будет с Антоном после выставки.       Рома взбесится, если его кинут.       Сердце медленно уходило в пятки от того риска, на который сейчас шел Антон. Он догадывался, к чему идет разговор. Более того, он готовился к этому. Вот только, вся его подкованность в секунду скрылась, стоило приблизиться к заветной возможности признаться.       — В каком плане?       — Да хер знает. На чем вообще строится твоя эта, — улыбнулся, — Муза.       Всего один шаг и его раскроют. Одно неверно истолкованное слово и у него перед глазами захлопнется дверь, и Рома больше никогда не захочет иметь с ним дела.       Антон испугался причаливания к полному краху.       Но отчего-то тут же провел странную параллель: страшно также, как перед Хозяином леса ему не будет никогда, там, у его койки, был достигнут определенный апогей. Некий стандарт страха, с которым теперь можно соизмерить любое по важности событие.       И то, что творится в данный момент — не такая уж большая трагедия. Она велика, это точно, но ничего смертельно опасного в ней нет.       Сказать, как есть, наверное, немного сгладить углы там… кто его знает вообще, как правильно.       “Tu ne cede malis, sed contra audentior ito”, — вовремя напомнила о себе заячья смертница. Успокоила, привела в чувства.       “Не покоряйся беде, иди ей навстречу”.       Пускай, его отвергнут, все хорошо.       Все. Хорошо.       — Я люблю тебя, — он смотрел только на Пятифана, заметил, что улыбка в момент сползла с его лица и все понял. Антон понял. — В каком-то смысле. Но ты не забивай голову по этому поводу. Мне свои симпатии интересно показывать только на картинах. Никак катить я не собираюсь.       Рома чертыхнулся, как от обжигающего льда. Такого, что если передержать на нем пальцы лишнюю секунду — их можно лишиться. Антон смотрел на него прямо, совсем не так загнанно и напуганно, как это делали раскрасневшиеся девки, что трясущимися руками тянули когда-то к Роме робкое “ты мне нравишься”.       Признание, вот же оно.       В нем нет какого-то наеба или сопливости, чистая констатация, будто, на всякий случай. Вот, мол, я тебя люблю, но это, как бы, побочная хуйня, так что не еби мозги ни мне, ни себе.       — Еще бы ты собрался, — Рома опять хмыкнул — нервно. — Ну, раз чисто рисуешь, то оно и похуй, наверное. Любовничек фигов.       В начальной школе они с Бяшкой и еще какими-то ребятами очень сильно мутузили одного паренька, который показался им пидорковатым.       Но сейчас, глядя на стопроцентного пидора, который, ко всему прочему, наяривал на Пятифанова несколько месяцев, Рома не испытывает ничего, кроме легкого ступора.       С самого начала их своеобразного общения он понимал, что за этим стоит нечто иное, точно не дружеский интерес. И признаться себе честно об истинном составе той гремучей смеси, которую он по-дурацки обозвал “взаимовыгодным союзом”, Рома вовремя не решился.       И теперь ест с этого кучу говна.       Но, что еще странно, чрезмерного отвращения к Антону он не испытал.       Вновь передает бразды правления художнику, потому что сам не может точно определить, какая у него реакция.       — А что после выставки? — последний вопрос и Рома, пожалуй, пойдет домой. — Разлюбишь?       Стоит как-то обшутить, вывести на нейтральную ноту, хотя в глубине души ему хотелось стукнуть белому за всю ту муть, которая теперь роится внутри него. Огромное, большое противоречие, которое не получается себе объяснить.       И противоречие там далеко не одно.       Быстрый анализ жизненного опыта Пятифанова подвел бедолагу к тому, что он не испытывал сильного романтического чувства ни разу, ни к кому. И это совсем не то, к чему он планировал прийти после признания в любви от типа, у которого хер в штанах болтается.       Но мозг продолжал скакать впереди паровоза, сам собой вывел слишком очевидный вывод.       Рома, а ты уверен, что это не может быть взаимно?       — Да не знаю, — расплывчато ответил ему Антон, еще не подозревающий, что ему на подскоке сильных эмоций хотят врезать, да побольнее. — Но я бы хотел продолжить тебя рисовать, если ты не против.       Еще одна непонятная улыбка от Ромы, которая никак не вязалась с хорошим настроением.       Если честно, больше напоминало подступающую ярость.       Антон допустил большую ошибку, искренне признавши свои чувства. Это было лишним, черт подери! Никому не нужным.       Нахуй не нужным.       — Есть мысль, что будь я против, — он подошел к белокуру, прижал его к дверному косяку горящим взглядом, — ты, голубок, все равно продолжишь.       Снова страшно, но недостаточно. Опять таки — опыт ночных путешествий это не перебьет.       И поэтому Антон беспристрастно выстоял напор, разозлив Пятифана еще сильнее, а потом вообще добил:       — Я не собираюсь трепать тебе нервы своими загонами, Ром. И рисовать тебя без продыху всю жизнь — тоже. Если тебе неприятно, то, ничего — я поищу другого.       То морозное безразличие, которым пропиталось каждое слово — чистая заслуга Зайца, который буквально нашептал на ухо, что стоит сказать. Иначе бы Антон не справился сам с этим.       Иногда так приятно, что есть кто-то умный, кто страхует твои косяки.       — Я же сказал: это, в первую очередь, рабочий интерес. Пускай, и странный.       Рома лишь нависал над ним, не трогал руками, похоже, брезговал, но Антон все равно с острой болью вжался позвонками в деревянную перекладину.       Прямой зрительный контакт вызывал у двоих прямо противоположное: один кипятился, как чайник от того, что нихуя не понял, но спрашивать ниже его достоинства, воспитанного улицами; а другой потихоньку угасал, отдавшись сначала легкому психозу, а теперь пытаясь вспомнить, где лежат оставшиеся конфеты.       Нет ли у него случайной заначки, возможно, в олимпийке или где-то…       — Я пойду, — сообщил Рома.       Он обладал страшной гордостью, но мог трезво понять — с мерзлотой Петрова ему не справится. Тому слишком поебать на то, что он говорит и кому.       Совсем окочурился, блять, со своими малеваниями.       Но ударить его больше рука не поднималась, все таки какие-никакие отношения у них завязались, просто Роме очень не понравилось то определение, которое им дал Антон.       Это не совсем то, чего бы он хотел услышать.       Или то..?       — Хорошо, пока.       Просто хлопнул дверью и пропал из виду, наконец открыв Антон приток воздуха. Примерно так он и представлял наихудший исход их разговора.       Невыносимо. Просто невыносимо.       Он долго смотрел в одну точку, настраиваясь на ближайший спасительный трип. Сосать под ложечкой не перестало, даже хуже — мерзкое нытье в ребрах пристало, как особый приз.       Приз с отличием.       Антон противился себе все то время, пока глушил печаль сладостями, маленькой частью себя понимая, что дофаминовый допинг очень скоро закончится, но, к своему сожалению, оприходовал все оставшиеся запасы к приезду отца.       Если б еще они помогли ему.

***

      Рома брел домой, потягивая сигарету.       Он злился, при чем и на себя, и на Антона в равной мере. Он упустил из виду такой промах, как пидорский подтекст. Очень умно было с его стороны игнорировать это и скидывать на "просто особенное общение". Ведь практически сразу все стало ясно, еще с Петровского "я считаю тебя красивым".       Кто вообще говорит такое мужику?       Ну, кто? Антон, например.       И Рома, как полный идиот, повелся на его учтивость и терпение в постоянных распросах, умалял неоднозначность их переглядок и странных диалогов, потакал странности общения, выдавая желаемое за действительное. Но, если подумать получше, а чего он хотел? Загадочной полупрозрачной дружбы с невероятно талантливым и непонятным художником, которую они вдвоем будут беречь и лелеять до конца жизни?       Так, это и есть пидорство, просто в иной обертке. В той, которая оставалась предпочтительна Роме все это время, Антон же показал ему иную сторону скрытых желаний. Правильное, настоящее название всей это залупы.       Залупа. Какая же залупа.       Еще и признался так... безразлично, блять. Будто, его любовь и правда неопознанное телодвижение, которое, если бы он мог, пресек бы на корню, но не получилось. И это не успокоило Рому, как расчитывал белый, это обидило. Пусть, признается по-нормальному, раз уж решил!       Парень зашел в подъезд. Знакомый запах влаги, смешанный с пылью опустил всклокоченность. Через заляпанные побелкой окна, просачивался легкий вечерний свет. Его хватало с натяжкой, а Ромка все равно двигался уверенно. Он облазил этот дом вдоль и поперек.       Помнится, с Бяшкой они нашли в закромах выпуклых труб обогревателя несколько чужих закладок и долго-долго сидели под дверным глазком, высматривая негодяя, который портил им чистоту. И дождались ведь: побили худощавого психонавта, заодно поставив крест на любой незаконной деятельности на их территории.       Тогда Рома еще был твердо уверен во всем, что делал. Сейчас ему не хватало этой трезвости мысли, с возрастом все становится слишком сложным. Черное и белое меняется на извечно серое и многогранное. Он привык действовать наугад, но при этом никогда не жалеть о содеянном. Теперь он жалел.       Жалел, что не выговорился Петрову, что сразу не дал себе знать правду.       Тьфу, блять.