Тихий омут

Норы и тоннели темных лестниц Пролеты парадных арктическими ветрами Заполнены доверху, треснули глыбы льда под проводами Все, кому не лень было, дернули к югу Выйди из круга, осталась лишь тень Танцевать у горящей соляры в титановой бочке Подальше от радиоточек И прочих приборов, от которых нового ничего Не исходит точно Atlantida Project & Noize MC

      Антон, отчасти благодаря остаточному эффекту сладкого, сохранял ледяное спокойствие. Внешней его рассеянности не удивилась даже сестра. Почти успех — никто не поймет, как ему хреново.       Самое главное: этого не поймет отец.       Мужчина приехал днем, сообщил, что они отчаливают сегодня и поплелся с сестрой в школу — регистрировать и ее. Пока их не было, сын подбирался в бодром притворстве.       Очень легко расколоться, и родители почуят неладное. Мама точно.       А ему необходима хорошая картинка, красивая легенда о том, как у них все тихо и мирно. Проскочило осознание, что его могла подставить Оля. Не специально, просто не поняв, как это важно сейчас — молчать.       Антон корил себя за то, что так и не обсудил с ней ничего. Теперь это может вылиться в нечто очень неприятное.       В скандал.       В оперативное возвращение домой.       На сколько он мог знать, у отца сейчас дела налаживаются, но даже так отступать от первоначального плана мужчина не собирался. Какой у того резон сына не посвящали, но ему-то что, он доволен своим нынешним положением.       Плохо только, что взять с собой сладостей не получилось. Их просто больше нет.       Когда он перекладывал сумки и картинные упаковки в багажник, осознал таки сложность положения, заложником которого стал. Хоть сейчас беги в лес и ори зверям, чтобы вынесли немного. Потому что он понятия не имел, как продержит Ромкин отказ, сложенный с родительским обществом до конца недели.       Это будет настоящий ад…       Но отчаиваться парень себе не позволял, отрицал то, насколько сплоховал. Ведь, что сделано, то сделано. Плевать ему.       В большом городе можно найти и альтернативу конфетам. Цветастости, конечно, всякие лирики, да фенибуты не гарантируют, но он хотя бы расслабится.       Его положение далеко не такое уж и сложное, оно вполне исправимо. Деньги у него есть — заначка, та самая, что была запрятяна, целехонька.       И поэтому, к возвращению отца с сестрой, Антон поднял себе настроение до настоящего предвкушения, а это практически счастье. Достаточное, чтобы не пугать семьянинов кислой рожей и трясущимися руками.       — Антон, вещи убрал? — спросил мужчина, осматривая с улицы дом.       — Ага.       — Хорошо, тогда, Оль, садись в машину, а ты, — указал рукой на сына, — закрывай дверь и тоже дуй.       Сцепив зубы, белокур не смел ослушаться. Но искренне он хотел вякнуть что-то неприятное на этого псевдо-командира. Была бы тут мама, она точно бы вякнула, а Антон все-таки ее сын.       Запереть саму дверь было привычно легко, а вот заключить душку навесного замка в отверстие — новая задача, до этого не обтесанная. Во-первых, изогнутую чугунку невозможно повернуть, во-вторых, даже, когда это оказалось посильным, засунуть ту точно внутрь уже не получалось совсем.       И этот про́клятый замок вконец взбесил Антона, он рыкнул что-то нечленораздельное и швырнул ржавую хреновину куда-то в землю.       — Ты чего копаешься? — о, милый папаша, лучше бы тебе захлопнуться.       — Я не могу закрыть замок, — как можно спокойнее ответили.       — Ну, так и оставь просто закрытой дверь, все-равно вернетесь скоро. Бабушку, если что, попросим проверить. Зачем истерику-то разводить? Успокойся.       Если он подерется с отцом, это будет очень плохо, да? Слишком тяжелыми могут оказаться последствия.       Оставив дурацкий замок валяться там же, куда его и отправили, парень напряженными ногам протопал к автомобилю.       Уселся на заднее сиденье рядом с сестрой и, закинув связку ключей в сумку, заткнулся наушниками и больше никому не отвечал. Нарочито громко вытянул басящий клубняк, чтобы все в салоне поняли — разговора с ним не будет.       Оля обеспокоенно глянула на брата, но ничего не сказала.       Привыкла.       Мама встретила их широкой улыбкой и заплаканными глазами. Обняла сына, притянула дочь и что-то счастливо наговаривала.       Антон терпеливо прижимал ее к себе, но в какой-то момент понял, что…       … он очень по ней скучал.       Плакать, как Оле, себе не позволил, но держал маму в своих руках дольше, чем сестра.       Раздражение, что закуталось вокруг него, отступило. Теперь сын сидел на софе в прихожей и ясно понимал, что вернулся домой.       Домой. К маме.       Мама вообще ему нравилась больше, чем отец.       Всегда вклокоченная и эмоциональная, на ее фоне он чувствовал себя спокойнее, а с тем же — умиротворенней. Это она переживает, и за себя, и за него, а Антон, как праведный ребенок, поддерживает ее и приводит в себя.       И он точно знает, что ей это дорого. Что он для нее важен.       Стыд стукнулся внутри, расправив лапы до самых легких от живота. Парень попытался стряхнуть его с себя, но не вышло. Почему, и в самом деле, он не звонил ей? Настолько увлекся новыми друзьями, что напрочь позабыл про тех, кто им искренне дорожит.       Кто любит его. Точно любит.       Рассказать матери про Музу он мог, а вот про любовь к ней — нет. Не решался как-то признать ей свою ориентацию, хотя и понимал, что это вряд ли вызовет тотальный катаклизм.       Потому что он — ее сын.       — Я приготовила ужин, — сообщила женщина, отходя по коридору к кухне. — Мойте руки и идите скорее.       — Мам, я после ужина пойду прогуляюсь, ладно?       Тяжелый вздох.       — Дома хоть побудь, — она повернулась к нему и посмотрела, наверное, злобно. А нет, печально.       — Я недолго. Лазать не буду.       Будь Антон обычным собой, он бы с диким восторгом уплетал запеченного цыпленка с картошкой. Таких изысков ни он, ни Оля творить не умели, а вот кудесница мама могла, казалось, приготовить все, что угодно, только продуктов дайте и рецепт.       И всегда получалось вкуснее обещанного в кулинарных книжках.       Но обычным собой парень давно не был, так что приходилось делать вид, что ему до еды. Торопливо засовывал в себя куски мяса, лениво пережевывая, занял мысли поиском доступной альтернативы конфетам.       Знакомые, которые могли бы помочь с этим, у него были. Близко не общался, но сейчас ведь общая беда, а, значит, пора бы начать.       Филя из соседнего дома сумел бы, кстати, подтянуть свои резервы.       Раньше тот занимался с ними в зале, но потом нашел хобби поинтересней. Барыга он мелкий, толкает в большей степени аптеку, да бошки. Иногда дыбал гаш. В целом, этого должно хватить.       С Антоном они плотно перетирали только во времена спорта, когда же тот пропал с радаров, белокур оставил попытки связаться с ним.       Сам Филлип также был сильно занят налаживанием новых связей.       — Антон, тебе нравится?       Парень поднял нос из своей тарелки и обратился на говорящую.       — Да, мам, очень.       Кажется, их короткий диалог на этом и закончился.       Мама понимала нужность молчания с Антоном, как никто другой в их семье (про Олю парень не догадывался). Женщина приметила необходимость иногда ничего не говорить сыну еще с начальной школы.       Лишние слова могли разозлить его или сильно обидеть, будучи просто сказанными или отвлеченными.       Антон трепетно относился к тому, что говорит ему мама, а она это понимала, поэтому единственные разы, когда та не скупалась на речь — отчитывания блудного сына после поздних карабканий не пойми по каким крышам.       Поблагодарив за ужин, Антон обул кроссовки и выбрался к бледным обшарпанным стенам подъезда. Кружась, спустился по лестнице, толкнул тяжелую дверь под визг домофона.       Выдохнул с облегчением.       Деньги прятались во внутреннем кармане олимпийки. Он точно не знал, сколько сейчас стоят нормальные по качеству наркотики, поэтому прихватил все.       Соседний дом ничем не отличался, такая же пятнистая коробка. Вторая черная дверь — единственная, у которой не работали магниты — скрывала за собой нужную квартиру.       Неясное опасение на секунду остановило его. Вдруг, родители что-то увидят и заподозрят. Он обернулся и всмотрелся через линзы очков на свое окно: никто в него не пялился и не глядел порицающе.       Что ж, он сходит с ума.       Чýдно.       Антон нахмурился от осознания собственной паранойи. Ну и бредятина.       Вновь вздохнул и таки направился в знакомый подъезд. Филипп с братом жили на втором этаже.       Быстро переметнувшись через пролеты, Антон встал напротив двери, которая ничем не отличалась от той, что он видел полгода назад. За ней бахал тяжелыми бочками зарубежный олдскул. Какой-то чернокожий мужик, небось, рассказывал про свою тяжелую жизнь и кучу бабла, что тот срубил на индике, да сативе.       Большим пальцем прижал на пол секунды горошину звонка. Музыка тут же чуть притихла, но топота ног Антон не услышал.       Дверь осторожно отворилась, из небольшой щели, скрепленной цепью затвора, выглядывала рыжая бритая голова Филиппа. Тот сначала не понял, шмыгнул широким носом, прищурился.       — Привет, Фил, — белокур наклонился поближе, показывая свое лицо целиком. Улыбнулся.       И его наконец вспомнили. Голубые глазищи распахнулись и Филипп закрыл вход, а затем вновь открыл — уже без цепи.       — Здарова, чувак, — он забавно вытягивал некоторые гласные, что только добавляло антуражу его образу.       Рыжий вышел к лестнице и обнял Антона.       — Сорян, не признал тебя сразу. Куда ты пропал?       — Да вот, пришлось уехать к бабушке ненадолго. Как ты?       — Порядок, дела в гору идут, — ухмыльнулся. — А че ты вдруг решил ко мне зайти?       Антон посмотрел на него чуть исподлобья, кротко улыбнулся уголками губ. Это было несложно, ведь Фил на голову выше.       — А-а, — понял. — Неожиданно, но ты не первый из наших, кто заглядывает ко мне. Давай, заходи.       Квартира, как и раньше, была темной, с витиеватыми тканевыми навесами вместо дверей. Множество полок и фотографий, раскинутых по стенам перегружали интерьер. Антон помнил, что когда еще была жива мама Филиппа, она любила всякую старинную мебель с завитками и рюшками. По-своему это передалось и ее сыновьям.       — Можешь не разуваться, — Фил с щелчком провел железный бегунок влево и поплелся за Тохой.       Он все так же носил странные мешковатые кофты и широкие джинсы. Видимо, подхватил это от своих негроидных кумиров. Глядя на него когда-то, Антон захотел выглядеть чем-то таким же.       Естественно, также наплевательски естественное к своему виду относиться у него не получалось.       Все таки, он не Фил.       Они дошли до кладовки. Единственная дверь. Та высилась около ближайшей спальни и берегла за собой самое важное, что таится в квартирке.       Антону услужливо приоткрыли, и он прошелся внутрь.       Почему-то парень думал, что это происходит как-то более таинственно, а по факту его без всяких вопросов запустили в жерло преступного логова.       Напротив него за столом, вокруг которого обставились стеллажи с коробками и ящиками пива, сидел мальчишка чуть постарше Оли. Несколько миллиметров волос, тяжелый, слишком взрослый для его возраста, взгляд и спортивный костюм выдавали в пацане бандита не последней пробы.       Прям, как в кино.       — Здорова, — он перебирал в ловких пальцах купюры. — Чего изволишь, Антошка?       Белокур подошел к мальчишке и посмотрел на того с любопытством. Он почувствовал какое-то легкое расслабление от того, что перед ним сидел обыкновенный Эмиль.       Маленький азиат, приемный сын.       — Привет. Слушай, я был на севере, у бабули. И там мне дали какую-то штуку, чем-то на экстази похожа, но прет вообще по-другому. Как бы…       — Слых, на севере свой движняк. Мы их товар не поставляем.       — Почему это?       — Короче, я понял про что ты, — вскинул подбородок. — Но картель ихний нихуя не барыжит. Так сказать, работают исключительно для своих. Там какой-то Хайзенберг банчит, потому что вразумительно повторить не выходит. Могу только в качестве альтернативы дать мяу или, на худой конец, колеса.       Вот это да, значит, про конфеты знают. И не могут воссоздать. А Антону их выдавали за просто так, удивительно.       Похоже, приняли за земляка или что-то в этом роде.       — Окей, давай колеса.       — Накидаю несколько, какой понравится, за таким и вернешься, лады?       — Лады.       Как, оказывается, легко, когда твои старые приятели обладают кучей запрещенки, а у тебя есть какое-то количество денег.       Антон отсчитал озвученную сумму и коротким быстрым обменом они совершили сделку. Он вышел из каморки немного взбудораженный.       — Порядок? — спросил Фил, покуривая полную самокрутку.       — Да, все норм. Скажи, а вы не боитесь?       — Кого — тебя?       — Да не, просто это так… легко, что ли?       Рыжий сделал затяжку, почесал пятерней пышную бороду.       — Ты не похож на кого-то, кто тусит с легавыми. Больше смахиваешь на торчка под ломкой. Так что думать долго не пришлось. Я чисто на ощущениях тебе поверил.       Филипп всегда был парнем ленивым и очень ровным эмоционально. Понять, что он сейчас чувствует нельзя от слова совсем. Он просто вломил бы Петрову, посчитав это нужным.       А раз не вломил, значит, оно и не надо ему.       Это хорошо, в общем-то.       — В любом случае, спасибо?       — Всегда рады помочь.       Они распрощались, кажется, на доброй ноте. Это не могло не радовать, как и цветные таблетки все в том же внутреннем кармане.       Сцапал одну из них Антон у себя в комнате, когда убедился, что все спят. И, в целом, эффект его устроил. Болезненность конечностей прошла вместе с общей раздраженностью. Очертания мебели зашевелились, а звезды за окном расплылись в улыбке. Жаль, но цвет к нему не пришел, только подкинутая радость и спертость воздуха.       Антон специально задерживал дыхание, пока к нему не приходило легкое головокружение, чтобы затем вновь вобрать ртом воздуха.       Все таки, это действительно не то. Под ешками прыгать и бегать желания нет, хочется лечь где-то и продолжать лупить в потолок, чтобы успокоить сердце.       Хорошо было, это факт. Но парню нужно другое.       Нужны цвета, которые он начал подзабывать.       Так нельзя.       Антон сбросил одежду и закинул себя на кровать. Все рядом с ним непослушно дрыгалось. В ушах зазвенела латынь, смысл которой он понимал, но спустя гремящие секунды, не молниеносно, как раньше.       Был ли Заяц доволен им? Или же злился?       Как и с Филом, по интонации ничего не понятно, только сказанное могло намекнуть на негативный настрой ушастой личины.       Под конец беспристрастных высказываний, Заяц выложил ему то, что запомнить пришлось.       “Quias vivere, quias decedere”.       “Умей жить, умей и умирать”.       Хорошо, хорошо.       Он больше не будет.       Утро далось ему тяжело. Возможно, от полуночных экспериментов, возможно, Заяц взбрыкнулся и решил надавить на полушария. Все делалось нехотя, собираться в выставочную стало откровенно лень.       Ставя на стол перловую кашу, мама с недоверием покосилась на сына.       — Все хорошо?       — Да, спится плохо. Джетлаг, походу, — хрипло рассмеялся и, кажется, матери хватило такого ответа. На какое-то время. — Ты не знаешь, папа отвезет меня?       Женщина потупила взгляд и присела рядом.       — Нет, Антош, он сейчас очень много работает. Старается.       По правде, ему было радостно, что родители нашли наконец понимание друг друга. Прошлая мама в приступе пассивной агрессии напомнила бы заодно про все папашкины неурядицы, но нынешняя, наоборот — понимала и хотела, чтобы сын понял.       Отец их всех очень любит, но ему нужно время и силы, чтобы исправить то, что, как казалось раньше, неисправимо. Бежать от бед ныне он не намерен. Хочет встретить их и поболтать по душам.       И у мужчины выходит.       Это можно оценить даже по прибавке в карманных, которую Антон заметил еще в июле.       И самое главное — время, проведенное только вдвоем помогает им чище разбираться только друг с другом. Они не грузят себя попутно тем, что есть еще дети, потому что дети неплохо так вкусили автономии без риска для здоровья.       В каком-то смысле, конечно — про Антона еще не знают и не надо, чтобы знали. Оля в этом плане справлялась лучше, нашла друзей, гуляет…       — Ладно, тогда, такси вызову, — он улыбнулся. — Как ты сама?       — Да я-то что… все хорошо. Тоже работу нашла.       Ненавязчивая беседа, вопреки ожиданиям, помогла белокуру отвлечься от спазмов. Мама больше не злилась, не вскидывалась по пустякам. Но в какой-то момент их разговора послышалось странное:       — Антош, скажи мне, — она уже мыла посуду, пока сын пил чай. — Ты не видел странных людей в звериных масках?       И как же ему повезло, что она сейчас сама прячет свое лицо в раковине, потому что удержать беспристрастность не вышло — он испуганно вытянулся в выражении.       — Да нет, вроде. Ну, я не видел, по крайней мере. А что такое?       — Ничего особенного, просто, если встретишь кого-то такого, — мама обернулась на него и посмотрела очень серьезно, — держись подальше. Это плохая компания.       Ну-у вообще-е, он с ней согласен — по мере раскрытия каких-то личных качеств каждого из участников становилось только хуже. Волк — психопат, Сова — нытик, Алиса — стерва, Медведь… просто Медведь.       Ну, и вишенка на торте — Хозяин леса. Ни то жив, ни то мертв.       — А откуда ты знаешь? — само вырвалось.       Женщина сняла с плеча полотенце и медленно вытерла сначала руки, а затем перешла на выставленную рядом посуду.       — Когда-то общалась с ними, и ничего хорошего мне это не дало. Если они до сих пор там, мне лучше не ехать в город. И давай закроем тему, пожалуйста. Если что-то узнаешь, то скажи, хорошо?       Сын встревоженно кивнул, а сам погряз в новом внутреннем конфликте. Он ведь узнал, очень много узнал.       И как бы это “очень” не оказалось “слишком”...       Регистрация работ проходила спокойно и обыденно. Встретиться с художниками из союза Антон попросту не успел, так как пришлось сбегать еще на другую студию. Закрытую.       И выставить на продажу зверей.       Как ему сказал разрисованный татуировками мужчина в тяжелых черных окулярах, такие изображения, вероятнее всего, откупятся быстро. Одну из них он даже приобрел на месте сам за полную стоимость.       Это был чужой сюжет, на котором Алиса сдирала с себя маску на фоне огромного, растущего костра.       Искать смысл в этом чуде Антон предложил новому ценителю его искусств, и тот с охотой придумал неведомую историю про попытки найти себя в безумном отчаяньи.       Короче, самое главное — деньги ему на счет скинут по мере продажи.       Покончив с бумажной волокитой, Антон обзвонил некоторых друзей, договорился на встречу завтра.       И в общем-то, все текло неспешно и понятно, ровно так, как он и ожидал.       Единственное, придурковатая смесь амфетамина и МДМА очень слабенько компенсировало отсутствие сладкого. Еще и Заяц на уши присел со своим vivamus iure.       Сколько можно уже?       Пока сын отсутствовал, Карина решила прибраться в прихожей.       Значит, он никого не видел?       Секта распалась. Ее бегство должно было стать большим ударом, как для Хозяина, так и для остальных. Все они, наверное, уже померли, лишь иногда возрождались в ее ночных кошмарах.       Лоси, свиньи… волки.       Карина почти не помнила, кто скрывался внутри уродливых морд, только седой мальчишка как-то сохранился. Он, наверное, переживал ее пропажу хуже всех.       И ее это пугало. Держало привязанной к новому месту жительства, не подпускало к собственной матери уже столько лет. Бабуля, пускай, и поверила в ей, зная от Харитона опасность, с которой повязалась некудышная дочь, но все же была расстроена.       По сей день.       Но на самом деле такой исход справедлив.       Сережа всегда был слишком обижен жизнью, обделен заботой. То, что из него получилось в итоге — не больше, чем естественное следствие внешней жестокости. Сам он таковым быть не хотел, но никто Сережу и не спрашивал, когда он появился на свет.       Она присела на софу. Свела брови у переносицы.       Может, съездить чуть позже туда? Проверить?

***

      — Эх, ты, лягушка путешественница, — гоготал Веня. — И, что, когда вернешься-то к нам?       Антон то ли несильно улыбнулся от шутки, то ли скривился от головной боли.       После тех таблеток, что дал ему Эмиль, тело колотилось также, как от первого приема сладкого. И обидно, что тяжесть не сходила. Единственный вариант не болеть — вновь употребить, но парень остерегался пронырливости родителей и некоторых знакомых.       Прослыть наркоманом в последний день не слишком ему улыбалось.       Они собрались на пятачке малоэтажки, около “Спортивной звезды”, где сейчас продолжали заниматься ребята. Антон давно там не появлялся, хотел зайти, но Веня остановил его — сейчас проходят соревнования, и остальные освободятся ближе к вечеру.       Веня, если что, не прошел отборочные, поэтому держался в группе поддержки.       — Да не знаю я, — Антон сидел около перил и смотрел в небо. — На новый год под елкой ищите.       — Пф-ф, понял. О, тебя, кстати, Стругой искал.       Белокур тут же оторвался от бесполезного разглядывания тусклых облачных пятен и уперся в друга.       Его искал… кто?       — А-а?!       — Да, я тоже прифигел, если честно. Вы ж там как-то не очень красиво разошлись, насколько я знаю. Поэтому я на него нагнал чутка. Но он такой, типа, на добром, грит, разговор есть. Номер твой попросил.       — Дал?       — Нет, Тох, ты че. Сам ему позвони, если захочешь.       Нет, Антон не захочет.       Такие связи, как Вова Стругой, следует обрывать с корнем, если прецедентент появился. Ему не очень интересно, как “друг” объяснит свое поведение, потому что прошло уже дохрена времени, и нужным Петров этот самый разговор не считал.       Запоздалые извинения лучше выказывать в уважительном молчании, а не ковырять старое, провоцируя негатив у обеих сторон.       Закрывая глаза на произошедшее недавно, у Антона все еще оставался Рома. Да, сейчас они далеки, как никогда, но зато — между ними нет недомолвок, они ясно понимают, что происходит.       И если Пятифанов посчитает правильным пропасть из жизни художника, тот хотя бы поймет почему.       Как все будет развиваться далее — восьмая задача тысячелетия, которая вот-вот грянет своим, скорее всего, удручающим решением.       И это все лучше тишины.       Забавный парадокс: Антон и любил, и ненавидел тишину одновременно.       В ней бывает столько смысла и пользы, но иногда она обращается формальдегидом и медленно отравляет воздух, пока не сокрушается полным крахом.