Тихий омут

Пусть незатейливый мотив Прорвет земную тишь Ведь ты и молод, и красив Совсем один сидишь Один идёшь ты в магазин И это скверный знак Художник может быть один А человек — никак Смешарики & Сергей Васильев

      Рома нервно ковырял поверхность стола, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Почему каждый раз, когда их с матушкой разговор заходит об отце, она моментально опрокидывается сама и начинает тянуть сына за собой?       Ебаный мазохистский бред.       — Тебе меня не понять, Рома!       — Да-а, куда уж мне.       Папа должен был вернуться меньше, чем через месяц. Это событие завертелось на горизонте, будто бы, и невзначай. Тихо, кошачьими шагами шуршало где-то, а потом — бух! — и скоро дома появится старший мужчина.       Скоро дом осветят понятия, чужие понятия.       И младший Пятифанов настроен на это прагматично, а мама зачем-то поднимает себе нервы лишний раз. Сама не замечает, но сын все видит — как та начала долго начищать ванну, по нескольку раз в день переставлять цветы на подоконниках и чаще обычного поглядывать на часы, будто, папаня завалится не через несколько недель, а прямо сейчас.       К чему это?       Рома был прост в своем желании узнать, что происходит с матерью, но та натянутой тетивой сорвалась на него, стоило заговорить о причине странных компульсий. Накричала, отправила в свою комнату.       — Ты просто не знаешь его, — бормотала Елена, с шумом садясь на кухонный стул. — Он же все увидит.       Правильней было бы вообще не переживать о том, что подумает какой-то уголовник, но матушка врала себе, утверждая, что Рома совсем ее не понимает. По сути, он злился не на саму мать, а на то, что она пробуждала в нем собственные тревоги.       Первого места-то нет. И много чего еще — нет.       А то, что есть, папа спокойно может проигнорировать, ведь его с самого начала интересовали только большие достижения родственников, а не эти ваши домашние уюты, средние оценки и прочее, прочее.       Ни у Елены, ни у Ромы ничего такого, как им казалось, не находилось, что могло бы вызвать у главы семейства хоть намек на улыбку. Все, что есть — лишь прожитые без отца годы.       Тюрьма, скорее всего, только ужесточила папу, вернется он другим, еще более мрачным и ворчливым, чем раньше. Тем больше хотелось как-то его впечатлить.       Особенно зная, как многие знакомые встретят того, спустя столько лет. Время убегает безвозвратно, как и безвозвратно уходят с его течением люди, не проверенные жизненными невзгодами. У папы было много друзей, но среди оставшихся на свободе — единицы.       И Рома боялся, знал, что мама боится того же, — очень многое может утянуть отца обратно, в холодную камеру. В место, где за отсутствием комфорта скрывается статус.       Мнимый, но рабочий в его обстоятельствах.       Там, у себя, папа блатной, папа не бесхарактерная целка, за словом в карман не полезет и выскажет все, что думает и о поняты́х, и об их матерях. Но в реальной же, обычной жизнь, папа никто.       Его даже на работу нормальную не возьмут, что говорить про какой-то там статус и так далее.       Матушка переживала за отцовское самомнение болезненно, с нотками жертвенности. А вот Рома предпочитал, пока есть возможность, об этом не думать. Как и о многом другом.       Например, о провале на соревнованиях.       Как только воспоминания о довольной физиономии того тренера Сергея вспыхивали, кулаки сжимались сами собой. Серый хорошо подготовил своего ученика, но к чему были эти беспечные болтушки между прочим?       И зачем он так уничижительно смотрел на него, как с самого начала знал, что Рома проиграет? Все, он, конечно, придавал мало значения, но — ВСЕ — остались им довольны. Это могло бы успокоить, но Рома видел, как седой черт пялил на него.       Мужчина не был удивлен его проигрышу. Нокауту.       Парень отстал от расковырянного деревянного края и решился встать, пойти к матушке.       Коридорная кладка пола стучала под ногами слишком громко, а само расстояние тянулось слишком далеко. Ему тяжело подходить к ней с такой темой. Потому что тема эта больная и у матушки, и у него.       Будь они другой семьей, наверное, общее горе сплотило бы их. Но, увы и ах, они все еще простые Пятифановы, которые устали от человека, которого даже рядом-то нет.       — Ма, ну, скажи мне, что не так? Почему ты так переживаешь?       Женщина подняла на ребенка грустные, полные печали глаза. Внутри карей темноты плескалось нечто бесформенное, близкое к отчаянию.       — Ром, я очень устала. Он ведь… совсем другим вернется.       — Ты же ходила на свидания. Видела его, разговарила.       Он надеялся, что обиды в его словах не слышится. Матушка не жаловала сына с собой, его коммуникация с отцом завершалась на коротких звонках. Ведь рассказать мужчине особо нечего, а Роме тоже как-то не хотелось грузить его своими бедами. Жив и слава богу.       — В том и дело, что ходила. Он стал еще хуже.       “Хуже”.       Куда уж, подумал Рома.       Но эта мысль шальная, скорее, препирающаяся в силу всех тех невысказанных обид. Обид, на которые отцу, возможно, и по боку, но ребенку-то его нет.       Рома отрекался от некоторых своих чувств, давал им разрешение на выход только в момент полного аута, как после соревов, например. Он же сильный.       Он — мужчина.       И обязан вести себя соответственно, иначе позор ему, и как сыну, и как главному среди своих. На Рому обращен не только фантомный взгляд отца, на него смотрят — и вполне ощутимо так — куча знакомых и незнакомых, некоторые из которых только и ждут осечки.       Антон на него тоже смотрит. И вряд ли его “супер не такая, как у всех” любовь продержится долго, если Пятифан распустит сопли. Какие выставки после этого?       — Я, наверное, поеду к подруге, родной, — обреченно пролепетала матушка, подпирая рукой голову. — Ты тоже, может, к Бяшке сходишь?       — Пожалуй, да. Сгоняю к нему.       Никакой сумки на ночевку парень не собирал, накинул кожанку поверх олимпийки и улетел вперед матери, пока та складывала вещи.       Снова холодный вечерний воздух. Снова сигареты.       Папироска тлела в руках одна за одной, пока Рома пробирался сквозь темные тропы к знакомому Арьяновскому саду. Он уже плотно расцветал каждый день, выделяя желтизной небольшой участок. Парень не раз любовался им, когда заходил за Бяшей.       Сейчас, конечно, соцветия мирно спали, спрятав всю свою небывалую привлекательность за зеленоватыми листьями.       Главное, чтобы бурятская харя не поддалась их примеру.       Рома ловко взабрался на крышу, перекинул дощатый люк и спрыгнул.       Бяша не спал: нацепив на голову пухлые накладные наушники, из которых отвратительно стрекотал чей-то странный голос, сидел под скатом потолка и что-то ваял паяльником.       Мерзкие вопли сопровождались неплохим рок инструменталом, но Рома не мог понять, что за музыкальный прорыв заинтересовал бурята. Друг активно кивал головой в такт барабанам и даже что-то из текста (там был текст!) бубнил под нос.       —... люблю я самого себя. — Резко вскинул голову и прокричал, пискляво и рвано: — Плевал я на невзгоды-ы!       Чтобы прекратить этот ужас, Рома скинул с пустой головы наушники и, изогнув бровь, вперся недовольно в бурята.       — Что это за пиздец?       — Это, мой друг, на, — он постучал о плеер, — "Аннигиляторная пушка", — последние слова он опять гортанно запищал.       — Че?       Бяша только махнул на него рукой. Не поймешь, то бишь.       Шатен заглянул за спину другу и увидел, как тот маленькими штрижками, утапливая паяльник в дубовой доске, выводил изящный букет. Отцветшие одуванчики пускали семена в разные стороны, создавая брешь в своих пышных головах.       — Че пришел-то, на? — друг, не смотря на то, что наушники болтались на шее, продолжал двигать корпусом в такт отголосков баса.       Рома оставил работягу в покое и уложился на чужую кровать, лениво сбросив обувь и кожанку. Закинул руки за голову, заодно хрустнув шеей.       — С мамой голяк. Из-за бати.       Бяша повернулся в его сторону и нажатием круглой клавиши на плеере остановил поток истерических выкриков. Приятная тишина заполнила комнату. Бурят кивнул головой, как бы спрашивая, что он имеет в виду.       — Он скоро вернуться должен. Ну, и у матери колпак свистит потихоньку. Да и у меня тоже, — Рома сам не знал, как правильней описать то состояния, в котором пребывали они с матушкой.       — Хош, я чачу мамкину стырю, на?       Бяша всегда предлагал простые варианты. Болтать на отвлеченные темы он любил гораздо больше, чем копаться в своих бедах и предлагал то же самое остальным. Пятифан его очень ценил за это, потому что сам во многом разбираться не горел.       Просто напиться — забыть на мгновенье, что происходит.       — Валяй, брат.       Бурят скинул с себя маленький проигрыватель и спустился по шатающейся стремянке на первый этаж. Покопался где-то в кладовке, пока Арьяна хозяйничала снаружи и достал нужную бутылку.       Пузатое прозрачное стекло хранило в себе вроде обычную воду, но Бяша знал, что стоит откупорить крышку — запах встанет ого-го!       На кухне он нашел два стакана и прихватил хлеб с колбасой, пару огурцов.       — Брат, помоги мне, на! Быро!       Рома вскочил со своего места и протянул руки в напольную дыру — принял выпивку с закусками.       — Нихуя ты бутыль взял, — Рома пораженно хмыкнул.       — Для своих не жалко, на! — брякнул Бяша, торопливо поднимаясь.       Когда мама заметит пропажу ему сильно влетит, но поддержать друга он хотел больше, чем схранить свою темную макушку.       Со знанием дела Бяша открутил пробку, в последний момент она сама под давлением выскочила с характерным хлопком. Он поднес горловину к носу, зажмурился от терпкого шипящего запаха.       — Норм тема, — констатировал он, разливая напиток по стаканам. — Короче, на, Ромыч. Забей пока что, как говорится, хуй. Разберетесь вы со своим батей, и будет у вас все чики-бамбони.       Откровенно, Рома не верил такому положительному прогнозу, но слова поддержки худо-бедно помогали быть в порядке. Все-таки, Пятифанов не один, это самое главное, если что, он сможет остаться здесь, с Бяшкой.       Всегда будет место, куда он может вернуться, наверняка зная, что его не выгонят и не осудят. Таких изысков в его жизни оставалось совсем немного. Это печально, но с другой стороны — держит в тонусе.       Перманентном тонусе.       Парни чокнулись и опрокинули каждый свой стакан, одновременно морщась и закусывая огурцами.       Пить крепкие напитки Рому научил Бяша, а того, в свою очередь, мама, а ее, когда-то, бывший муж. У кого какие наследственные реликвии передаются, у них же — культура питья грузинского алкоголя. Ничего плохого в этом ни Бяша, ни его мама, ни, тем более, Рома не видели.       — Хуйня какая-то происходит повсеместно, на, — выдал Бяша, доставая пачку. — У всех какой-то разлад. Это стремно.       Рома последовал его примеру. Они постепенно раскурились и беседа продолжилась.       — У кого в отношениях, — напомнил себе сам о Катьке, — у кого в семье. А у некоторых — комбо, на.       Прямо, как сейчас у Пятифана. Как достучаться до Антона? Опять ждать его самостоятельной инициативы?       Бурят подлил еще чачи в пустую посуду и продолжил делиться мыслями:       — Вот, почему все эти межличностные отношения — такая ебливая запара, на? Даже вот мы: пиздимся со всеми подряд, вроде вес какой-то имеем, на. А по сути — простая шпана.       Прямо, как папа, дошло до Ромы.       Это ведь и правда так, он пошел по стопам отца, даже без надлежащего мужского присмотра. Гены какие-то взыграли, видимо.       — И я все пытаюсь понять, на, — Бяша стукнул своим стаканом о чужой, выпили, — кто действительно авторитет? Кто правит не в своей норе, а глобально?       — Власть имущие? — предположил Рома.       — Не, брат, — кажется, бурят и так знал ответ на свой вопрос, просто рассуждал вслух, как он к нему пришел, — правят те, кто ни от кого не зависят, на. Потому что им с самого начала на всех похую. Эти, как их, самодостаточные, понял, на?       Иногда бурят отличался депрессивной философией, при чем, довольно здравой. Не всегда, конечно, Рома мог согласиться с другом, но понять точку зрения его — вполне реально.       — Я вот так не могу, на. Мне нужно, чтобы рядом кто-то был. Если драться, то за кого-то. За что-то общее, на.       — Ну, так, мы все такие, Бяш, — затяжка.       Рома поднялся со своего места, поискал глазами старую ржавую банку — пепельницу. Та ютилась около кровати с другой стороны. Шатен подхватил ее и поставил на пол между ними, посередине комнаты.       — Ну, да, и мы все переживаем друг за друга. Но вот, прикинь, если бы среди нас был тот, кому вообще на всех похуй и работает он чисто ради своих целей, на.       — Такие есть — Каба, например.       — Отчасти, брат. Каба, да, своим целям верен, на. Но он переживает за нас.       Под натиском градуса и тяжелых речей друга у Ромы затрещала голова.       — Ты можешь быстрей к сути.       — Бля, короче, на, — Бяша поудобней пересел и присосался к сигарете, — в чем настоящая сила — в одиночестве или в людях, что тебя окружают? Вот еще тебе вариант — Тоха.       Пятифан изогнул брови и исподлобья глянул на пьяного бурята. Стукнул пальцами цигарку, скидывая дотлевший табак в банку.       — Ему же никто не нужен, на. И поэтому он, как бы правильней… имеет полное право не жить по чужим понятиям. Ему нехуй подстраиваться под окружение, потому что у него просто его нет. И ему изофаллично, на.       — Ну…       — Баранки гну, на! Он ведь парень неплохой, но, бля, какой-то все-равно странный. Ведь если бы он с самого начала, еще на крыше, просто объяснился, лишней ебли бы не было. Но он поступил, как посчитал нужным — съебаться. Потому что его с самого начала не сильно ебет, что мы, пиздодельные, о нем думаем, на.       — Может, и есть смысл в твоих словах…       — И мне кажется, брат, — разлил еще алкоголя, — что поэтому к нему такое непонятное отношение у всех. Кому-то интересно, кого-то бесит, на. Потому что, как это, блять, не интересовать людьми? Это же, как то, ну… принято что-ли, на. Понимаешь?       Они глотнули, еще раз обожгли гланды, торопливо затолкали в рот остатки огурцов.       — Сила Тохина — в его независимости, на, — подытожил Бяша. — И она, ебать, какая ощутимая. И Каба такой-же отчасти.       — Ой, бля, не гони пургу, — тяжка, — без пафоса давай. “В чем сила, в чем сила”. В правде, нахуй. Тоха — обычный парень, просто со своими тараканами. Каба тоже.       Но, что ни говори, Рома понимал о чем говорит друг. Они, как существа абсолютно социальные, вряд ли смогут в достаточной мере понять тех, кто приводит себя в чувства в тотальном одиночестве.       Этих интровертов хер догонишь с их загонами и всем прилагающимся. Вот, Роме плохо, он идет к Бяше. И это правильно, с его точки зрения на все сто процентов, потому что вдвоем не так плохо. А Антон все до последнего держит в себе, самостоятельно уравнивая свои переживания.       И это действительно сила.       Независимость.       Она раскрывается по-разному и, скорее всего, тонко граничит с одиночеством, но дает нихуевое преимущество над теми, кто ею не обладает.       Рома вот не обладает.       Да, он ебашит напролом, часто забывая о ближних, но, честно говоря, зависит от того, что о нем думают.       Держит планку, как минимум, из-за отца, а дальше это разгоняется до заложничества в собственном положении. До Ромы в чистом виде эта мысль, естественно, не доходит, он прилежно считает, что просто ведет себя так, как и нужно в его случае.       Но что такое это “нужно”? Кому нужно?       И одна из прелестей Антона в том, что он, как раз таки, не думает кому. Он знает, что нужно ему самому. И, пока это воплотимо самостоятельно, он ебашит один. Нужна Муза — нашел. Нарисовал.       А дальше Тоша двигается сам.       Даже в любви он таков. Неприхотлив.       Никаких истерик, никаких доказательств, что Роме нужно быть именно с ним. Посчитал, что не взаимно, вырулил, насколько смог и все, живет себе дальше. И снова — Пятифанов смог бы так?       Настолько легко отказываться от своих потребностей в пользу чистой самостоятельности.       Скорее всего, нет.       Это плохо? Это делает его слабым по сравнению с Антоном?       — Такие люди, как Антон, — Бяша таки не остановился, — они — обладают властью, на. Мне вот без Катьки плохо.       — Ей без тебя тоже, — напомнил Рома.       — Да я хуй знает, на.       Они обновили табачки в своих руках, заодно налили еще крепкой настойки.       И вот снова, простое сравнение на месте: Катя с Бяшей посрались и теперь мучаются. Уже затянуто долго, кстати. Антон не мучался с самого начала, и Рома уверен, что он уже не помнит об их разговоре, понимая его бессмысленность. На месте Кати или Бяши он бы точно не ебался так же сильно.       По крайней мере, точно бы не нуждался в постоянных переглядках и едких подколах. Он бы просто пропал на какое-то время, а затем вернулся, вновь обычным собой. Избегал бы любой лишней встречи, пока полностью не восстановится.       С Ромой будет также? Он не хотел такого.       Бяша резко выдохнул и проглотил чачу, Рома сделал так же следом.       — Иногда я думаю, — новый виток разговора, — вот как она там, на?       — Херово, как и ты.       — Откуда уверенность, брат?       — По вам двоим видно, что вы заебались уже. Сходитесь и не ебите голову ни себе, ни окружающим.       — Легко сказать, на!       Тут по факту, конечно. Но Рома реально видел, насколько плачевны их взаимоотношения. К чему было расставаться из-за идиотской ссоры, чтобы потом просто мучаться. Еще же беда другая — город небольшой, они часто пересекаются, смотрят друг на друга и молчат.       В этом молчании можно загнуться нахуй, если вовремя не переключить внимание на что-то иное, более легкое. Рому в такие моменты часто спасал из ниоткуда появляющийся Тоха.       Внимание к себе он перетягивал с завидной охотой. Не сам, Рома просто не мог не глядеть на него, когда понимал, чем там таким интересным занимался художник в своем блокноте.       И каждый раз приятные догадки оправдывались — рисовали его.       И любили его.       — Бляха-муха, — шатен тяжело вздохнул, притягивая к губам сигарету.       — Че такое?       Можно ли сказать об этом другу?       Опьянение говорило, что да, можно, но остатки рассудка останавливали. Сам то он еще не до конца решил, что ему делать с особенностью их любви, как тогда порешать с отношением бурята?       А если тот неверно его поймет и захочет вмешаться, что ему потом, драться с ним еще? Плохи Ромкины дела…       — Да вот думаю, как вы вообще с Катькой до такого доругались.       — Нет, погоди-ка, на, — Бяша вновь обновил им алкоголь, — я не прав по твоему?       В чем-то, может, и прав, но ситуация была доведена до абсурда.       — Вы разосрались из-за фильма, брат. Кто-то, блять, вообще может быть правее в вкусовщине?       — Так, стопэ, на!       Выпили, хапнули колбаски. Продолжили диалог уже под третью пару папирос.       — Она мне затирала несколько часов, что самый гениальный фильм всех времен, на, — ебаная “Человеческая многоножка”! Это что за пиздец?! Еще и на свиданке, в ресторане, на!       — Ну, вот такая она, че тут.       — Ага, блять, я там чуть в штаны не наложил от страха, на! Подумал: “Ебаться в рот, кого я любил все это время? Она точно меня прирежет!”       Рома нахмурился и склонил голову набок. Так-то да, он бы тоже струхнул нормально, случись такое. Но, епта, Катюха всегда была немного помешанная на всяких кровавых мясорубках. Ужастики смотрела, там, по маньякам тащилась.       И Бяша это знал, ему даже нравилась в ней такая странная озабоченность.       — А глазищи-то как сверкали, на! Пиздец! Ну, я ей и сказал, что это, ну, малая, на, хуйню городишь. Она, как взъелась! Я еще больше пересрал! В пизду, короче.       Бяша протяжно затянулся, тараща глаза куда-то в сторону. Похоже, первобытный страх Смирновой вернулся к нему. Душа его требовала скорейшего возвращения миловидной светловолосой пассии в свою жизнь.       И, скорее всего, именно чача помогла ему откровенно себе в этом признаться и начать готовить план будущих действий. Первое в этом плане: добраться до Полины.