Тихий омут

There's a strange love inside It's getting louder and louder and louder and louder and louder There's a danger I can't hide Who I am, it's who I am, it's who I am, it's who I am I'm in love! The Irrepressibles

      И очень зря.       Антон игнорировал преследователя до самого дома. Когда еще оставалась такая возможность, он порывался скрыться за козырьком какого-нибудь подъезда и метнуться туда, где Рома точно его не перегонит. Но затем верно рассчитал, что на кульбиты нет ни сил, ни времени.       Явление недосыпа, да еще и плотно откормленного алкоголем с конфетами, напомнило о себе, как только парня подотпустила атмосфера “угла”. Антон понял, что бесконечно сильно хочет СПАТЬ. Бегло обернувшись, примерно на стыке Тихой и Старой, он догадался, что Рома никоим образом не собирается оставлять его сегодня.       В шутку Антон предположил, что, как стеснительный рыцарь, Пятифанов просто провожает его до дома. Если бы не тот грозный вид, с которым шли по пятам за белокуром, он бы поверил в свой обессиленный анекдот.       Держаться совсем далеко Рома перестал, когда они вдвоем перешли до борозды ухабистой дороги, ведущей к Петровскому дому. Подобравшись в скорости, Пятифанов затопал в ритм чужим шагам и постепенно сократил расстояние.       А идущий впереди него сдержанно молчал, грея себя воспоминаниями о тепле родных пенат. Будто, когда он переступит порог дома, то слежка исчезнет вместе со всеми проблемами и неустойками.       Но, к сожалению, ничего не произошло, когда Антон затрещал ключом в двери, только короткое “эй” со спины и раздраженное молчание в ответ. Стоит напомнить, что он не спал нормально несколько суток, за день вымотался окончательно и хотел простого, человеческого — уснуть.       Рома всегда считал себя проницательным достаточно, чтобы понимать сторону, в которую у человека идут мысли, но его аналитических навыков отнюдь не хватало — Антон оставался нечитаемым. В диком непонимании он схватил его за плечо.       — Слушай, что тебе надо? — вздохнув, спросил Петров.       — На вопрос ответь мой.       Антон обернулся и так устало смерил его мутными глазами, что Роме ни оставалось ничего, как смириться с неприятной истиной — говорить с ним не хотели. Вообще.       Стань это открытие ясным, например, в конце мая, Пятифан бы злобно захихикал и гаркнул, что другого и не ожидал, но ведь ныне у них налажена связь.       Он думал, что налажена.       — Я очень устал, Ром, дай пройти. Завтра поговорим.       — Нет, сейчас! — противился он, чувствуя, что нихуя они не поговорят. — Что у тебя с тем мужиком?       Белокур еще раз вздохнул — обреченно. Мóчи на этот пустой, как мыльный пузырь, разговор не-бы-ло, но Рома не слышал. Даже хуже, он в диалоге смысл видел и очень уж ему хотелось, что Антон перенял его энтузиазм.       Как и откуда у Пятифанова внутри столько свежей бодрости, если он, вроде как, выпивал совсем недавно..?       — Какая вообще разница? — пробурчал Антон, отворачиваясь. — Тебе какая разница?       Рома, что сверлил светлый затылок, притих, отпустил чужое плечо, и Петров наконец сумел проникнуть внутрь. Только вот дверь закрыть не смог: Пятифан ввалился за ним внутрь и сам захлопнул выход.       Злобно уставился в дохленькие рыбьи радужки, пытаясь найти в них хоть каплю понимания.       — Отвечай, — потребовал.       Пришла очередь Антона злиться. Он, с горем пополам, терпел приказной тон отца, но слышать то же самое из уст какого-то мальчишки, который без спросу вломился в его дом, который отверг его и теперь треплет нервы по какой-то неведомой ему причине — непозволительное расточительство собственной важностью.       Да, он встречался с Сергеем, даже лучше — он, может, его в Музы возьмет. Какая, блять, разница, Пятифанов?!       — Пошел вон, — процедил Антон, сверкнув льдинками на корке у зрачков. Рома обомлел, но не двинулся. — Ты кроме себя кого-то услышать можешь? Пошел. Вон.       Он сжал пальцами бегунок мастерки и с журчащим звуком расстегнул ее. Этих коротких секунд хватило, чтобы до Пятифана дошел смысл брошенного. В пару шагов он лишил личного пространства и схватил Петрова за свободные вороты одежды, с силой толкнул того к стене.       — Бить собрался? — сухо спросил белый, презрительно щурясь. Спина побаливала от резкого столкновения с поверхностью. — Ну, давай. Бей.       — Пасть захлопни, уродец, — прошипел сквозь зубы Рома. Его раздражало все. Особенно, спокойное безразличие Антона. — Если я спрашиваю — надо ответить. Это тяжело?       — Так, мне пасть захлопнуть или отвечать?       — Харэ паясничать!       Их лица сошлись в опасной близости. Сквозь редеющее многоцветие Антон излишне ярко воспринимал лишь налитые беснующим золотом карие глаза напротив. Янтарный багр переливался и скатывался, отражал голубую серу.       Не взирая на тотальную усталость, он зацепился за этот взгляд, в который раз подмечая насколько Рома необычный и красивый.       И как тяжело передать это без цвета.       Антон нахмурился и опустил голову, по сути сдался, а на деле — попытался вновь убежать от наваждения, что стрекотало под ухом и нашептывало все новые оскорбления в его адрес, куда похуже и обиднее, чем пресловутый “уродец”.       Нет дела до того, что его совсем не любят, в ответной любви не было бы смысла. Будь Рома куда понимающей и тактичней тогда, он бы лишь пуще запутал Антона в его самозабвенном монологе о смысле творчества, которым он пытался вытащить себя в счастливый мир.       Рома не единственный, кто не хочет слышать его, он лишь один из череды важных для Антона людей, которым почему-то необходимо игнорировать любые его просьбы. Вместо того, чтобы пытаться договориться с Пятифаном, легче было бы врезать ему еще на аллее и ускакать домой.       Ведь сейчас у Антона нет ни энергии, не эмоционального накала, чтобы нахлобучить наглому вторженцу в его обитель.       Надеяться на понимание других, стараться опровергнуть нажитый опыт попытками вычленить чью-то исключительность — глупо. Это обман. Но пока он живой человек, не врать себе выше его сил.       Как и многое другое.       Рома замолчал, и это неожиданно, ведь он точно хотел договорить, выплюнуть Петрову в лицо. Вместо этого он долго рассматривал удерживаемого, постепенно ослабляя хватку.       — Антон, — слишком тихо проговорил, — этот тип — ебанутый, место, куда он тебя потащил — блядушник. Я не просто так злюсь.       Как жаль, что конфеты не дали ему необходимого успокоения, а лишь закрепили понимание бессмысленности их использования. Парень поднял голову и посмотрел за спину Роме, подчеркивая про себя, как отчаян мир, когда в нем нет ничего. Ни цвета, ни смысла.       Вернул глаза на Пятифана, повторил то, что уже говорил ранее:       — Я очень устал, Ром. Давай потом.       — От чего ты устал? — не риторический вопрос, чересчур растерянная интонация. Но Антон все еще не верил, не мог понять, точнее.       — Тяжелый период, скажем так, — выдавить улыбку не смог, обошелся простым пожатием плечей.       Рома неотрывно смотрел, пока Антон пытался зацепиться хоть за что-то кроме стоящего слишком близко. Ему тяжело держаться на ногах. Приняв эту мысль, как основную и самую главную, он решил опустить вопросы самомнения и признаться себе и собеседнику в слабости.       Не прямолинейно, а действенно.       Он нервно ухватился за рукава олимпийки. До носа долетел запах перегара и пота, просачивающийся сквозь табачный букет, он не отталкивал а, скорее, зазывал почувствовать его чуть ближе, различить и другие нотки.       Так пах Рома, не всегда, но точно сегодня.       — Что ты делаешь? — еле слышно выдавил Пятифан, совсем отпуская ворот мастерки.       Белокур медленно перевел руки за спину Ромы и, прижав того к себе, положил ему голову на плечо. Ухом он слышал, как бешено колотятся их сердца. Такой живой, густой звук баял его, умиротворял.       Спать, он очень хотел спать.       Хотел больше не думать, не слышать Зайца, не переживать за наличие или отсутствие наркотиков. Ему казалось, что пока он держится за Рому сможет отдохнуть от грязи, плескающейся внутри него, не упав при этом в дрем.       И оказался прав — стало легче. Не так легко, как если бы самого Антона обняли, но достаточно, чтобы пригреться от другого человека.       Если бы он мог, то навсегда бы атрофировал в себе желание сближаться с другими, научился бы исключительно дружить и фамильярничать, но пока что это все еще фарс. Неправда.       Осторожно Пятифанов и сам прильнул лицом к мягкому теплу Антоновской мастерки. Невесомое касание, но его ощутили — белый размеренно задышал, втихую впитывая заодно и запах. Тяжелый и мускусный, до одури пьянящий.       Почти родной.       Антон прикрыл глаза.       Забывая себя, Рома поднял ладонь к белым прядям, провел по ним, пропуская локоны сквозь пальцы, затем пригладил и оставил так. Такая близость пугала его, вынуждала прекратить думать о правильности действий и их неизбежных последствиях.       В данную секунду Рома кожей чувствовал, как остановилось время, как их куполом накрыло приятное безмолвие. Он точно знал, что это верное решение — обниматься с до смерти уставшим Петровым, который льнет к нему, возможно, потому что стоять не может.       Его удивила откровенность Антона. Ни столько в словах, сколько в прямом изъявлении контакта с ним. До сегодняшнего дня белый особо не горел трогать Рому, а тот не задумывался, как сильно нуждался в этом.       — Слыш, — шикнул на ухо разомлевшему в его руках Антону, — мне не похуй на тебя.       — Мне на тебя тоже, — признался еще раз, скорее, сам себе. Принял поражение в попытке приструнить не стихающее чувство.       Рома прыснул.       — Это мы уже поняли, — он крепче прижал к себе белую голову, а другой рукой обхватил за спину.       Антона конкретно разморило от всех невероятных нежностей, которые позволял себе Пятифан. А еще в мозгу застряла простая фраза, он уверен, что Рома не вкладывал в нее столько же смысла, сколько и Антон.       “...мне не похуй на тебя”.       Ему не все равно.       Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Он привык обнимать Олю, привык обнимать маму. Для того, чтобы им стало легче от его спокойствия. Когда же ему самому становилось плохо, он нарочито беспристрастно уговаривал самому со всем разбираться.       Не мешать другим и не вгонять в обязательства себя.       С Ромой так не вышло. Он появился одинаково невовремя и вовремя. И легко ответил ему на пидорсковатое самодурство. Даже стоит и обнимает его в ответ, как-то успокоить старается.       Поразительно. Жутко.       — Помнишь, — вновь подал голос Рома, — я говорил тебе меньше носиться от проблем? — ему угукнули. — Так че ж ты продолжаешь, чудик?       — Я и не ношусь.       — Сейчас уже нет, — он хмыкнул. — Но ты собирался. Зачем?       Антон прижался еще ближе, избегая словесного ответа. Он не мог поверить, что они дошли до анализа его поведения.       — Чтобы остаться одному.       — Ты этого реально хочешь?       — Сейчас уже нет, — передразнил он с легкой улыбкой.       Честно, Роме уже все равно на выяснение отношений. Единственно, что важно — подольше растянуть момент, позволить Антону также безнаказанно тереться щекой о его плечо и что-то бурчать.       Момент совсем неподобающий для такого человека, как Пятифанов, но с помощью которого он о многом забыл. Забыл про порицание и недовольство отца, забыл про то, как взъелся, когда увидел выходящих под ручку белого с этим говнюком, который чуть было не увел из под носа нечто важное. Опять.       Ничего не осталось, растворилось и спряталось в закромах. Рому отпустило.       Впервые за долгое время, он мог уверенно сказать, что расслаблен. Спокоен.       Ладонь, которая грела затылок, опустилась ниже, на шею, крохотно задевая подушечками бледную кожу. И такое легкое касание вновь не осталось незамеченным: Антон мотнул головой.       — Щекотно.       — Перестать?       — Не надо.       Откуда в нем столько нежности?       Не тот вопрос.       Откуда столько нежности в Антоне и почему она так заразительна?       Почему сам Антон так заразителен?       Любое его настроение передается Роме молниеносно, он не может это никак контролировать. Злится Антон — он взбесится следом; Антон по-доброму подтрунивает над ним, и ему тут же весело; бедолага устал и хочет, хоть и не говорит, чтобы его поддержали — Ромка присмерит свой пыл и успокоит его, как тот пожелает.       Какая-то умопомрачительная лояльность, думается ему, но он не смеет прерывать их контакт, тем более, пытаться гнуть свое.       Это все-равно бесполезно. Слишком передавишь, и белый испарится, больше не подпустит к себе.       — Ром, я сейчас правда усну, — буркнул Антон, отлипая лицом от чужого плеча.       Ободрительно хлопнув белого по спине, Рома и сам отпустил его. Вгляделся в бледное лицо и кивком согласился.       — Ладно, но условие, — он заумно поднял указательный палец, — во-первых, — ткнул Антона в грудь, — я остаюсь сегодня у тебя и, во-вторых, — еще так тыкнул, — ты расскажешь, что у тебя происходит.       Не будь Рома так добр к нему минуту назад, Антон бы взъелся и послал его, но, к сожалению, в нем больше не находилось причин злиться. Он не против, чтобы незванный гость побыл у него подольше. Но что делать с призванием раскрыть свою подноготную? Придумать еще одну ложь?       Спросив у Пятифана, будет ли он чай и получив положительный ответ, Антон отправил его наверх, а сам лениво потопал на кухню, перед этим оставив мастерку в прихожей.       Ему необходима доза кофеина, иначе он свалиться и заснет прямо на полу. Глаза то и дело слипались, а движения проносились замедленно и нерасторопно. Пока Пятифан поднимался на второй этаж, парень принял самое уверенное выражение, чтобы успокоить его. Затем он с силой ущипнул себя за предплечье в попытке хоть на какое-то время взбодриться. Возможно, стоило оставить Рому рядом с собой, умаляя риски, но, блин…       …ему нужно подумать.       Для адекватного понимания произошедшего им нужно какое-то время побыть с самими собой. Вдруг, для Ромы это лишь дружеский жест поддержки, а он тут надумал ненужного.       Антон поставил чайник на плиту, включил одну из конфорок. С полки подцепил две кружки, оттуда же достал пакетик чая и банку с кофе. Сыпанул себе три ложки.       Было бы правильней, если б его еще раз отвергли. Ему такой расклад привычен и понятен. Он настолько не ожидал понимания со стороны того, кого, как ему казалось, он уже потерял.       Это ощущалось как-то… неуютно. Как лихорадочный бред, который померещился в состоянии полного помутнения, как сон со Стругим на скате меж бараков. Только этот бред отличался привлекательностью. Чрезмерной, а от того обманчивой.       Антон не хочет быть мальчиком, которого лишь подзови, и он прибежит с тапочками в зубах. Он надеялся, что Рома не из тех, кто злоупотребляет слабостью других.       До него донесся топот на лестнице, он обернулся и увидел, как Пятифан высунул голову из за дверного косяка.       — Мне чай, если что, не разбавлять и без сахара.       — Хорошо, — растерянно ответили. — Что-то к чаю хочешь?       Рома призадумался.       — У тебя не осталось тех конфет, которые ты дал мне, когда еще с натуры рисовал?       Желудок похолодел от ближущейся опасности. Не за горами вертелись опасные разговоры, теперь такие вопросы. И очень хорошо, что врать пока что не пришлось.       — Нет, закончились. Есть печенье.       — Давай.       Чайник жалобно пискнул, и Антон тут же снял его, взявшись за ручку. Разлил кипятка им в кружки, пока Рома продолжал смотреть. Вернув водогрейку на место, поднял со столешницы пиалу с небольшим пакетом, из под белесых целлофановых складок которого виднелись кубарьешки с розовыми каплями посередине. Достал из холодильника низкопроцентных сливок и обратился к Роме:       — Кружки возьмешь?       — Ага.       Когда Пятифан уже похлебывал свой чай, заедая печеньем, Антон с хрустом открыл сливочный пакет и вылил содержимое в свою кружку примерно на одну четверть. По идее, это все еще крепкий кофе. Попробовал — сносно.       Он присел на пол, напротив Ромы, что развалился с ногами на кровати.       — Итак, — скоро напомнил об условиях Антоновского спокойствия.       — Творческий кризис.       — Хуевый ответ, давай точнее. — Что значит “творческий кризис”, если Антон уже зарегистрирован на выставку? Это связано с тем, что Ромка его отшил?       — Такое бывает, — он решил не завираться, но сохранить часть правды при себе, — просто настроение падает вместе с вдохновением. Но оно скоро пройдет и будет… норм.       Пятифан недоверчиво скривился, наклонил голову набок.       — Ла-адно, — глотнул из кружки. — Что у тебя с тем серым?       Следовало как-то завернуть все… как-то так, чтобы это было похоже на Антона. Ведь тусня с психопатом барыгой это не совсем то, что на него должно быть похоже.       — Мы случайно познакомились, — он опустил нос к кофе, провел большим пальцем по гладкой глазури кружкиного ободка. — Я думал порисовать его.       Услышав сказанное Рома резко выпрямился и посмотрел на художника недовольно. Цветов не осталось, но Антон знал, что глаза напротив плескались яхонтом. Пятифан свел брови к переносице и фыркнул.       — Пф, новую Музу нашел?       Антон сделал два больших глотка и зажмурился. Понемногу кофе давало энергию, но ее прилив сопровождался резким скачком давления, от чего ноги и руки немного трясло. Это могло закончится повышением тревоги и тошнотой, так что он остановился на двух глотках. Иначе станет хуже.       — Если так, то что? — он рассматривал кофейный напиток, будто, надумал гадать на гуще. Никакой гущи, конечно же, не было — кофе растворимый.       — Ну, знаешь, — Рома вскинул подбородок. — Это задевает. С таким нихуевым запалом черкать сначала одного, а потом просто взять и перестать. Некрасиво как-то.       — У нас с тобой ведь рабочие отношения, — все еще не понимал Антон. — От оплаты ты отказался, но суть отношений это не меняет, — наконец удостоил сидящего напротив взгляда.       Рома скривил губы и не знал, как правильно сложить претензию, как сказать ее так, чтобы загнать в угол.       — К чему тогда было признание?       — Констатация факта, ты сам спросил.       — Хорошо-о, — Рома не отрывал от него глаз. — Что произошло десять минут назад?       И Антон затих, снова потупился в кружку. Ему стыдно говорить об этом, он уже жалел, что это произошло, что он дал слабину, показал усталость. Теперь ему необходимо оправдываться, самому решать, что все это значило.       Гораздо больше его тревожило, какое это имеет значение для Ромы, он рассчитывал, что сможет первым докопаться, в итоге ничего не успел.       Ответственность такая сложная вещь.       — Я уже говорил, что устал.       — И полез обжиматься к парню, с которым у тебя “рабочие отношения”? Не пизди хотя бы сам себе, Антон.       — Ар-ргх, — не выдержал, — чего ты хочешь от меня, Ром?! Чтобы я что? М?! Упал тебе в ноги и умолял? Я, блять, не идиот, я прекрасно понимал, как ты отнесешься к моим словам, но посчитал, что тебе будет правильней знать правду. Теперь ты ебешь мне голову! — злоба вернулась.       — Я ебу тебе голову?! — тут же вскипел Рома.       — Да, ты! Что ты вообще забыл на аллее?       — Ничего такого, блять, — он выговаривал каждое слово почти рыча, — просто наша милая Галочка приперлась ко мне и чуть не распиздела всем, что “милашка Петров” шляется по гадюшнику с каким-то мужиком! Новость бы была “во”! — он резко выставил вперед одну руку и указал большим пальцем вверх.       — Какая еще новость?!       — Что ты пидор, блять!       — А это и не новость! Дебил! — кажется, последнее он добавил зря.       — Я дебил?!       — Ты дебил!       И смотрят друг на друга, как на бараны на новые ворота. Они думали, что успокоились, но стоило хоть немного не сойтись — новая стычка.       — Послушай, Ром, — и пора было это остановить. — Мне без разницы, что обо мне будут думать. Я просто хочу отдохнуть, о чем, к слову, — он выжал последнюю фразу сквозь зубы, — я уже говорил. Наши терки ни о чем, понимаешь, — прикрыл глаза.       — Почему ты так думаешь?       — А почему нет? — глянул исподлобья. — Переживаешь за меня?       В его голосе отчетливо слышался сарказм, и Роме отчаянно хотелось, чтобы белый перестал. Перестал злить его своим недоверием, принял, что о нем и о его репутации худо-бедно пытаются заботиться. Даже если тебе самому все-равно, можно же проявить немного благодарности!       — А если да? — он отпустит ненадолго гордость, пусть, ему и неловко.       Еще кажется он покраснел, что не укрылось от наблюдательного Антона. Тот изогнул бровь и приценивающе поглядел на Пятифана.       Не верил. Блять.       — Еп твою мать, я же сказал, что мне не похуй! Это значило, — он выставил ладонь вертикально перед собой и ритмично рубил воздух, — Что. Мне. Не. По. Хуй. Дебил тут только ты! — ткнул пальцем.       — Все, остановись, — вздохнул. — Я понял. Тебе не плевать. Что дальше?       — Блять, чего?!       — Повторяю еще раз: что тебе от меня нужно, Рома?       Пятифан опять нахмурился и отвел глаза, что было на него не похоже. Допил свой чай и поставил кружку на пол, вытянувшись. Только затем вернулся к Антону.       — Чтобы ты, — он не может посмотреть ему в глаза. Но, блять, надо!       Через силу, превозмогая себя и все свои лимиты, Рома поднимает взгляд, а дальше просто не может ничего сказать.       — Чтоб ты… ну, это…       — Вот видишь.       — Да помолчи ты, ща скажу.       Антона непонимающе удивился. Ладно, он подождет, пока бедный Пятифанов соберется с мыслями и поймет наконец, что нет никакого смысла в его озадаченности. Что ему изначально нет резона спасать Петрова, он просто что-то там себе придумал и пытается быть собственником.       Глядит на него, небось, свысока и за счет Антона тешит самооценку. Теперь этот факт казался мерзким. А сам Рома казался мудаком, который пытается выкрутиться, но вот беда — мозгов не хватает.       Про себя Антон злорадно ухмыльнулся.       Тебя поймали с поличным.       — Чтобы ты и дальше меня любил, — очень медленно выговорил Рома.       Ой… а поймали-то Антошку.       — Что..?       — Что слышал.       Рома часто дышал и сильно раскраснелся, даже при тусклом свете настольной лампы можно легко различить сей факт. Антон поморгал немного, пытаясь сдержаться, но все же улыбнулся, уводя уголки рта вниз.       Взаимность?       — И че ты молчишь, блять? — Пятифан нервничал.       — Да п-просто… неожиданно. То есть, я правильно понял, — просыпалось желание подтрунивать над невыгодностью чужого положения, — великий и могучий Ромочка Пятифанов, гроза всего города, который мучает сверстников, дерется, как в последний раз, а еще является мастером спорта по боксу, влюбился в меня?       — Ты давай тут не ехидничай, чудила.       Он вспыхнул еще больше, и Антон открыто рассмеялся. Что за день, господи…       — Я и не ехидничаю, — его было не остановить. — Так, для справки поинтересовался.       — Для хуявки! Не беси меня.       — Поцелуемся?       — Нет.       — Почему?       — Антон, я щас тебе врежу нахуй!       — Бьет, значит, любит — это про тебя, я сразу понял.       Белокур довольно улыбался во весь рот, позволяя собеседнику вдоволь насладится своей слабостью. Антон оказался страшным провокатором, и это раздражало. Рома думал, что он хотя бы немного смутится, но нет, блять — сидит такой весь… лучезарный и смеется над ним.       — Все, я домой, — в пизду.       — Ты же собирался остаться. А поцелуй на прощание?       — Блять, для тебя это все шутки какие-то?!       — Ни в коем случае, — Антон вскинул нос с очень умным видом. — Я просто убеждаюсь в правде по твоей реакции. Может, все таки побудешь еще?       — Нет уж, — Рома встал с кровати, возвышаясь над белым еще сильнее. — Мне нужно переварить это все. Ты-то у нас, походу, матерый пидарас, а я вот, извините, в таких делах не мастер.       — Это оскорбление или комплимент? — искренне не понял Антон.       — Как тебе угодно, мне поебать.       Белокур порывался еще как-нибудь поддеть Рому, но остановился. Если он переборщит, все может выйти отнюдь не в его пользу. Да, он сильно шокирован и тем, что чувства оказались взаимны и тем, что его реакция — юмор. Но для Ромы это все равно гораздо больший выход из под контроля.       Тот никогда подобного опыта не имел и вообще-то мог многое напутать, не понять себя правильно.       Антон рано радуется и пыжит из себя комика.       Каковы гарантии, что Рома не передумает? Их вновь нет.       Лишь время может справедливо рассудить, что на самом деле испытывает Муза и не было ли это простым порывом эмоций, который будет обесценен, как только она найдет себе нового “друга”.       — Ладно, дай хотя бы провожу тебя.       — Не надо меня никуда провожать!       — До двери. Дебил, — Антон привстал, оставляя кофе на полу.       — Ой, че ты заладил? — закатил глаза.       Вместо ответа хозяин дома по-простому прошелся мимо гостя, не обращая внимания, как тот отшатнулся от него, избегая потенциальной угрозы. Но когда Антон уже спускался по лестнице, Рома разочарованно выдохнул.       — И чего ты опять замолчал? — спросил он, глядя с высоты второго этажа на белого, что заносил в кладовку биту. — Э, она тут была все это время?       — Ага, забыл убрать, — Антон делал вид, что ничего не произошло.       Смотрел, что из этого выйдет.       Рома спустился и нарочито медленно принялся обувать кроссовки, то и дело метая взгляды на другого. А другой мирно наблюдал, ожидая, у кого из них первым сдаст терпение.       Естественно, не у Антона.       — Слушай, — Пятифан накинул олимпийку, — этот разговор — строго между нами. Распиздишь кому — я тебя убью нахуй. Понятно?       — Понятнее некуда, — спокойно ответили и открыли дверь. — Я, если что, тебя никуда не тороплю. Думай, сколько захочешь.       — Ага, чтобы потом узнать, что тебя ебет серый мудак.       — Почему же так сразу? — он осторожно подтолкнул Рому к выходу, тот пока ничего не понимал. — А, может, я его ебать буду? Ведь в мужском сексе главное — выносливость!       И толкнул Пятифана за порог, громко захлопнул дверь, закрывая вместе с тем возможность любого ответа на свои слова. Пусть, подумает, Антон не против.       Не все в словах Ромы виделось ему честным. Издевательские колкости — лишь повод для подтверждения холодных мыслей.       Не девушки стали ему любовью, а Антошка Петров?       Рома влюбился?       Слишком хорошо, чтобы быть правдой.