Тавр поверженный

      Худые ноги мелькали так быстро среди камней и мха, что, казалось, обрели крылья Меркурия и воспарили над струями воздуха. Касания земли едва слышны. Никакие преграды не служили помехой для ловкого Джохара, гибкого, как молодой олень, сильного и смелого, как тигр, юркого, как мангуст. Он бежал по лесу легко и стремительно, будто всегда был здесь – человеческий детёныш волчицы, собрат бандерлогов. Его лёгкая одежда промокла от пота и порвана о ветви в буреломе.       Широким прыжком, юноша перескочил неглубокую канаву и затаился за поваленным деревом. Здесь, тяжело дыша, он сдёрнул с себя футболку, скрутил в тугой тюк и убрал в узел за спиной, где нёс ценный груз.       Эхо донесло голоса и треск веток под ногами, тяжёлое громыхание амуниции. Шаги преследователей тяжелы, от них дрожит земля, и более медлительны, но уверены. Их обладатели не так просты, как виделось вначале, иначе не смогли бы так долго гнаться за шерпом.       Джохар дрожал и раздувал ноздри, слушая неизбежное приближение людей. Он по глупости не взял с собой подаренное старым пастухом ружьё, решив, что то утяжелит его передвижение, и он частично прав: с увесистой поклажей его маневры и скрытность потерпели бы поражение. Но он безоружен. У него есть ноги и скудные знания, которые дал ему брат, когда они последний раз были в лесу. Он чувствовал себя рыбой на суше: всё же скалистые горы, а не деревья, его стихия, но кое-что он знает.       Набравшись мужества, он выскакивает из укрытия нарочито громко и бежит в сторону, петляя, как заяц.       – Вахаан! – кричит один из преследователей, и четверо мужчин кидаются вслед за юношей. На двоих из них бронежилеты, надетые на голые торсы, а в руках ружья. Двое других вооружены лишь яростью.       Джохар быстро дышит, его сердце отбивает дробь. Зоркие глаза успевают оглядывать сумрачную подстилку, пока у корней дерева не замечают движение – то, что он искал! Шерп падает на колени, достаёт из кармана кожаный лоскут, в который надёжно завернуты острые шипы дьявольского дерева, а самим лоскутом ловит маленькую яркую лягушку. Руки предательски дрожат, но юноша умудряется осторожно обмазать концы шипов лягушачьей слизью, не касаясь голыми руками цветной спинки.       "Быстрее!", – кричали голоса за его спиной на хинди, – "Он там, я видел!"       Вновь юный шерп срывается в быстрый бег, достигнув шумящего потока, откуда оставалось совсем недалеко до его цели. Он не приведёт неприятелей к друзьям, даже под страхом смерти! Не для того он несколько часов пытался удрать от слежки. Ему это почти удалось, но мужчины оказались не так просты. Они вовсе не были тупоголовыми солдатами, которые вслепую бегают по лесу, как котята, а оказались превосходными охотниками и следопытами в новой обёртке. Когда Джохар понял это, было уже слишком поздно: его загоняли, как тура, и не собирались сдаваться.       Вместо того чтобы идти наверх, юноша побежал по течению, держась у самой кромки ледяной воды.       Бах! Вжих, – просвистела над ухом пуля. Джохар пригнул голову, но не остановился. Горячая кровь кипела в теле, и он представлял себя автоматоном – неуязвимым, неутомимым, бесстрашным.       Впереди поворот и стремнина в больших камнях. Юный шерп прикладывает усилия, терпя боль, чтобы оторваться от преследователей, уходит за поворот, но не далеко. Он делает петлю и тихо прыгает за валуны. Мужчины тоже достигают поворота и растеряно смотрят на пустой лес впереди. Как хищники они настораживаются и слушают любые шорохи.       "Он здесь", – говорит главный и принюхивается. – "Ищите!"       Джохар достаёт недавно сорванный стебель речного растения, полый внутри, и аккуратно вставляет внутрь шип. Теперь нужна точность и удача. Он осторожно выглядывает из-за валуна, выбирая мишень. Вот один из ищеек подходит ближе, жаль, что тот, который безоружен. Ничего, он не привередлив. Раздув лёгкие со всей силы, Джохар прикладывает трубочку к губам и делает резкий выдох, отправляя шип в плечо неприятеля. Мужчина вскрикнул от острой боли, выдернув заносу. Другие спохватились и кинулись кто к товарищу, кто к валунам. Прежде, чем его обнаружат, юноша успевает выпустить ещё два "патрона": первый – промах, второй – поражение.       Мужчины вскидывают ружья и кричат. У того, в которого шерп попал первым, внезапно подкосились ноги, и он упал, отвлекая на себя внимание. Юноша пользуется этой заминкой, чтобы выскочить из укрытия и снова понестись сломя голову вдоль реки.       Бах! Бах-бах! – летит вдогонку.       Джохар скулит и сжимает руку, чувствуя липкую кровь и боль. Шок помогает ему не сбавлять темп.       На его пути толстые стволы сосен без ветвей и сучков, но вот спасение – старое священное древо, выросшее на влажном подлеске. По его низким толстым ветвям и свисающим воздушным корням юноша карабкается наверх не хуже макаки и сливается с листвой. Его хитрое оружие снова заряжено, а целей осталось всего две, насколько он мог судить по голосам и шагам. Парализующий яд лягушек не убьёт мужчин, но будет действовать достаточно, позволив Джохару уйти.       Рука болела адски. Шерп уселся на ветку верхом, обхватив ту ногами со всей силы, и приготовился встретить преследователей. Для надёжности он намазал лицо зелёным мхом со ствола и почти лёг на живот, опираясь на здоровую руку. В поле зрения у могучих корней появился затылок вооружённого мужчины. Джохар прицелился и раздул лёгкие, собираясь поразить цель, но вдруг мужчина запрокидывает голову и смотрит прямо на него. Шерп медлит, что дорого ему обходится: стрелок жмёт на курок, ломая выстрелом в щепки кору, сбивая с укрытия юношу. Судорожно тот цепляется за ветви, но всё равно не удерживаясь, соскальзывает между корней. Там он чудом успевает ретироваться и, не глядя, выстреливает шипом в сторону обидчика.       Вопль, – удача на стороне шерпа, но не долго. Вскочив, Джохар оказывается лицом к лицу с последним преследователем, тянущим к нему огромные ручищи. Юноша потянулся за своим оружием, однако мужчина бьёт его по раненой руке, выбив трубку и ядовитые шипы. Бедняга вжимается спиной в ствол дерева и закрывает голову, предчувствуя жесткое избиение, но мужчина вдруг отлетает в сторону, сбитый с ног. Джохар решается открыть глаза, и с удивлением видит, как напуганный неприятель отползает от высокой фигуры, а после пускается наутёк.       – Дханеваад! – шепчет бессильный шерп, глядя на автоматона с облегчением и безразмерной благодарностью, – Дханеваад...       – Пожалуйста, – спокойно отвечает Оскар, будто это для него привычное дело, – я посчитал, что вам требуется помощь. Ситуация вышла из-под контроля, и я не мог не среагировать. Но теперь, кажется, я раскрыл себя, чего не следовало делать, – смотрел он в сторону, где скрылся мужчина. – Теперь могут возникнуть ещё большие сложности...       – Я должен возвращаться, – сказал юноша, заставляя ватные ноги работать.       – Вы ранены, – указывает бывший машинист на руку юного шерпа. – Вам следует позаботиться не только о других, но и о себе. Я прослежу, чтобы вы добрались без происшествий. Вы сможете дойти самостоятельно?       – Да! – кивает Джохар, – всё хорошо.       Он делает несколько шагов и останавливается, видя, что автоматон не следует за ним.       – Идите, – машет ему Оскар, – я буду неподалёку, как обычно.       – Почему ты не с нами? – хмурит густые брови шерп. – Потому что угрозы? Потому что много убивают? Bahen сказала: никто не умрёт.       – Предсказать это не представляется возможным.       – Когда есть ты, мы можем больше. Так почему?       Оскар молчит, придумывая правдоподобную причину для юноши. Он учёл многое, кроме самого главного – недетской мудрости шерпа.       – Это из-за bahen, – сказал Джохар, констатируя очевидную истину, – ты любишь bahen.       – Хочу напомнить вам, что я автоматон, – чеканно говорит Оскар.       – Я сын "бади". Отец забрал мою мать в Падаважал, сам он Вайшьи, теперь он Шудра – ниже, – показал он пальцем в землю, – шерп. Я тоже шерп, – гордо сказал он. – Я счастлив. Отец счастлив и мать. Брат злиться иногда, но и он рад. Боги судят не за кровь. Это, – он ударил себя ладонью в грудь, выражая горячесть и искренность сердца, и просит: – Идём.       Оскар взглянул на мальчика, грязного, раненого, такого хрупкого на первый взгляд, но стоящего ровно, как скала.       – Поучительная история, но я останусь в стороне, – сказал автоматон, – это необходимость.       – Ясно. Можно я увижу тебя? Я не скажу bahen.       Оскар кивает и исчезает в глубине леса.       Джохар поправляет поклажу на плече и бежит вверх по течению потока, стремительно оставляя позади низовья долины, поднимаясь выше и выше, где проглядывала между холодными хвойными кронами крыша маленькой пагоды. Узкая крутая лестница скрывалась между стволов, тянулась по склону песочной змеёй. Некогда раскрашенная статуя шестиликого копьеносного Бога украшала начало пути, сейчас краска частично слезла, а металл поела коррозия. Джохар не может поприветствовать воинственный идол как полагается, но он находит время поклониться ему и воздать молитвы. Кто знает, может, Бог смилуется над всеми людьми и сокрушит невежественного врага, как когда-то победил демона Таракасура, захватившего все мироздание. Как бы юноша хотел походить на него – воина, храброго, сильного, мудрого, честного, справедливого, способного на великие жертвы, ради мира.       Поклонившись ещё раз, он бежит вверх по ступеням, чувствуя, как высшие силы помогают ему преодолеть последний отрезок пути и не упасть от изнеможения. Ответственность за жизни людей давит на плечи, и их плачущие души тянут его словно якорная цепь. Не замечает он ни капающей с руки крови, ни боли в мышцах, ни страха.       Достигнув верхней площадки перед скромным входом во внутренний дворик, он позволил себе перевести дух и привести себя в относительный порядок: хотя бы обмыть лицо и ноги в маленькой ванночке с дождевой водой. Теперь он выглядел достойно, пусть и не в полной мере, чтобы появиться перед деревянными дверьми. Юноша легонько стучит костяшками пальцев.       – Вахаан кау хай? – спрашивают с другой стороны.       – Джохар.       Дверь открывается, и молодой садху, видимо, только вставший на путь мокши впускает юношу, чтобы сразу за ним крепко запереть засов.       – Яхаан!       Садху ведёт в полумрак храма, где в большом общем холе у стен лежат фигуры, тяжело дышат и не двигаются. Естественный свет проникает через маленькие окна под потолком, тускло ложась на пол, устланный ковром, украшенный алтарь, образ Учителя, резьбу на столбах. Горящие свечи в лампах привносили теплоту, помогали развеять тьму. Пахло благовониями и... железом.       У алтаря поднимает голову женская фигура, сидящая возле бледного монаха. Она отнимает руки от оголенного живота мужчины; руки её в крови.       – Джохар! – негромко восклицает Кейт. – Боже, ты ранен!       – Это ничего, bahen, – подбегает юноша и падает на колени перед американкой. – Я принёс! – торопясь он разворачивает узел и открывает взору предметы первой помощи: бинты, банки со спиртом, перекисью, очищенной водой, шприцы с обезболивающим, несколько упаковок антибиотиков, хирургический набор, стирильные повязки и пластыри, мази от нарывов и прочие нужные препараты.       – Как много! Ты такой молодец! – восхитилась мисс Уолкер и добавила неодобрительно: – Но в следующий раз, будь осторожен. Твоя жизнь не менее важна.       – Да, – соглашается он.       – Хорошо, а теперь помоги мне, пожалуйста. Открой это, и полей мне на руки.       Джохар обмыл руки американки спиртом, а та с сожалением глянула в полуобморочное лицо лежащего на спине монаха. На его боку была пулевая рана, прилично кровоточащая, которую мисс Уолкер безуспешно закрывала тряпками. Лишь недавно кровь остановилась, возможно, благодаря невероятному усердию самого бхикшу, который, по заверению служителя храма, обладал силой замедлять или ускорять кровоток. Этой силой, как и другими невероятными способностями, якобы, обладали все шедшие в святую обитель. Даже если эти слова – преувеличение, можно подивиться силе духа посвящённых. Там, где другие теряли бы сознание, впадали в судорожную горячку или ревели, стонали от боли, эти люди погрузили себя в своего рода транс, спокойно переживая тяжёлые минуты. Если бы ни кровавые пятна на их одеждах, они походили бы на дремлющих людей, пожелавших отдохнуть в тишине святыни.       Вот и этот молодой монах никак не отреагировал, когда мисс Уолкер убрала тряпки и промыла рану очищенной водой. С помощью Джохара она осторожно приподняла раненого и промыла с другой стороны.       – Пуля прошла насквозь – это хорошо, – резюмировала Кейт. – Хуже если бы она застряла где-то внутри, и пришлось бы извлекать её. Так у него есть шанс поправиться. Надеюсь, внутренние органы не пострадали.       – А другие? – спрашивает юноша, наблюдая, как американка вытирает руки и достаёт иглу и нить из хирургического набора.       – Кто-то легко отделался, а кто-то... будем верить, что всё обойдётся.       Вновь хлопнула входная дверь, и в полумрак холла гибко вошла Эгейя, неся на плече большой кувшин. Грациозно он пересекла пространство храма и присела рядом с Кейт.       – Я принесла ещё воды, ваша уже совсем грязная, – опорожнила она кувшин в пустое корытце, и забрала грязное ведро и тряпки.       – Спасибо, – благодарит мисс Уолкер, встречая нежный взгляд автоматона. – Как Жермен? Лучше бы ему быть здесь.       – Знаю, но все эти раны, кровь, ужасы смерти – это не для него. Пусть останется снаружи, если только вы не хотите приводить его в чувства.       – Снаружи может быть опасно.       – Едва ли существует опасность сильнее его истерики, к тому же, – добавила автоматон, – всё плохое уже случилось, разве нет?       Американка медленно обвела взглядом холл с ранеными монахами. Путешественники обнаружили этот полузаброшенный храм в лесах долины, когда пытались отыскать дорогу обратно на священную тропу. Всё было спокойно, ничего не говорило о трагедии, пока авантюристка не заподозрила неладное, случайно найдя на берегу реки остатки кострища со следами желто-красной одежды и человеческих костей. Вытоптанная дорога по краю потока привела к ступеням, а те к дверям святилища. Везде путники встречали капли крови, красные отпечатки ног на ступенях, тянущиеся к самому входу. За дверьми храма жалкая кучка монахов, чудом уцелевших, лежала, погруженная в транс, и доживала последние дни, часы, минуты. Садху, служащий обители, не знал, что произошло, он лишь выпустил нуждающихся в помощи людей в святые стены и старался обеспечить безопасность и покой.       "Это могло бы случиться с юколами", – с содроганием думает Кейт, а Эгейе отвечает, что всё это может быть лишь началом.       – Bahen, что произошло? – недоумевает Джохар.       – Кто мог сделать такое? – вторит ему автоматон, – И зачем? Кому нужны монахи, совершающие паломничество?       Мисс Уолкер, конечно, думала об этом. Этот же вопрос она задавала когда-то себе и юколам: чем же помешал мирный народ жителям Вальсембора и властям? Одним лишь неудобством редкого перехода? Торговлей? Желанием сохранить свои традиции, корни, обычаи? Вероятно, это и было бы правдоподобным, однако мисс Уолкер имела удовольствие смотреть в глаза полковнику. Эти глаза не принадлежали человеку, который желает наполнить страну светлыми лозунгами. Не была таким человеком и Ольга, в чьих глазах американка видела лютую ненависть, граничащую с безумием. О нет, юколы были помехой, но терпимой и вполне решаемой; нерешаемая и нетерпимая помеха – шествие авантюристки вместе с ними.       "Большого же ты о себе мнения, милая", – говорит Катюша, посмеиваясь где-то на задворках сознания. Мисс Уолкер прогоняет навязчивый образ впервые после смерти подруги.       – Кто-то очень не хочет, чтобы определённые люди оказались в определённом месте – вот, что я думаю, – говорит Кейт.       – Решать это так жестоко! – возмущается Эгейя. – Ведь это истребление себе подобных – зверство! Убийцам нет прощения! – заявила она так радикально, что по спине мисс Уолкер прошёл холодок.       – Что нам делать, bahen? – спрашивает Джохар, отвлекая американку от мрачных мыслей.       – В первую очередь, помочь монахам, а дальше спросить обо всём их самих, когда они выйдут из транса.       – Этого может и не случиться... – раздался вкрадчивый голос молодого садху. – Бхикшу, практикующие пхову, уже готовы к перерождению. Возвращение из этого состояния не предполагается.       Кейт запрокинула голову, чтобы рассмотреть лицо человека, что казался мудрым и выглядел, как подозревала авантюристка, намного младше своего истинного возраста. К сожалению, мужчина стоял против света, и она могла видеть только силуэт его косматой головы.       – Они могут не очнуться? Но ведь некоторые не получили серьёзных травм, – не понимает она.       – Они сами определили свою судьбу, – говорит отшельник, стараясь произносить иностранные слова медленно и чётко. – Братья едины.       Американка наблюдает за спокойным ликом раненого мужчины, чьи веки слегка дрожали, а сухие губы слегка приоткрыты, словно он наблюдал благие сны.       – Вы не сказали, что возвращение невозможно, – заметила Кейт.       – Не сказал, – ответил садху, и в его голосе слышалась улыбка.       Это немного утешает. Мисс Уолкер решает, если не спасти, так облегчить страдания несчастным людям. Она просит Джохара помочь ей растолочь антибиотики в порошок и растворить в воде, чтобы дать монахам. Сама она принялась зашивать раны, накладывать повязки и бинты. Эгейя продолжала носить воду, следила за чистотой, меняла тряпки. Общими усилиями они помогли как минимум десяти уцелевшим людям, оставшиеся восемь не нуждались в серьёзном лечении, и их обморочное состояние было результатом исключительно медитативной практики.       Кейт закончила давать лекарство последнему монаху и обрабатывала руки спиртом, чтобы, наконец, заняться раной Джохара. Та была поверхностной: пуля лишь рассекла верхние ткани и не задела ни кости, ни глубокие мышцы. Американка дала юноше обезболивающее и посоветовала крепиться – будет больно.       – Я не боюсь боли, bahen, – храбрился шерп, хотя на его лбу выступил пот.       Кейт сделала первый укол, зашивая рану, и юноша сжал кулаки.       – Расскажешь, что случилось? – отвлекала его авантюристка.       – Я нашёл деревню. Там стояли воины, их было много. Они давали оружие, говорили, как стрелять. Учили.       – "Красные"?       – Нет, – покачал головой юноша, – другие. У них было много предметов, чтобы лечить. Я говорю: "моим друзьям нужна помощь", они говорят: "нет". Я говорю: "продай мне, у меня есть деньги", они говорят: "это наше, убирайся!". Я ушёл, но я вернулся. Я сделал плохо, bahen, я знаю.       – Ты украл всё это, – догадалась мисс Уолкер.       – Теперь я буду мухой или камнем, но я не жалею. За мной шли, столько, – показал он на пальцах четверых преследователей, – я боялся, что они придут сюда. Я взял яд и стрелял. Они тоже стреляли.       – Какой ужас! Если бы я знала, что ты подвергнешь свою жизнь опасности, не поручила тебе это дело, – сетует американка. – Как тебе удалось убежать?       – Я силён и быстр, я шерп, – сказал он и добавил смущённо: – мне помогли.       – Кто? – спрашивает Кейт, хотя знает ответ, и взгляд Джохара подтверждает её подозрения.       Мисс Уолкер сделала вид, что сосредоточена на ровных стежках нити. Юноша терпел давление, немного более сильное, чем ранее, и следил за меняющимся выражением лица женщины: она то хмурила брови, то поджимала губы, и взгляд её был рассеян.       – Я хочу, чтобы он был здесь, – заявил шерп, – вместе с bahen... ай!       – Прости, – извинилась Кейт, без всяких сожалений вонзая иглу в плоть. – Немного осталось, почти всё.       Джохар стиснул зубы и не сдавался:       – Если bahen хочет, я мог бы...       – Нет, – перебила его мисс Уолкер, поблагодарив Эгейю, которая в очередной раз поменяла воду и забрала мусор.       Юноша дождался, когда автоматон уйдёт.       – Отец говорит: "Разум – узлы сердца, сердце – узлы души". Мы должны развязать, а не тянуть.       Американка наложила стирильную повязку и забинтовала руку молодого шерпа.       – Спасибо, Джохар, но ты ведь понимаешь, что всё не так просто. Я ценю твою заботу, однако развязывая узлы, мы рискуем порвать их.       – Bahen...       – Я не хочу продолжать этот разговор.       – Нет-нет, – глядит юноша за её плечо, – смотрите.       Кейт оборачивается и видит поднятую руку монаха, который получил пулю в бок. Он тянулся к сидящим поодаль женщине и молодому человеку, словно прося внимания. Одновременно и Кейт, и Джохар кидаются к нуждающемуся, прислушиваясь к тихим хрипам. Шерп припал ухом к губам бхикшу, слушая слабую речь.       – Он просит воды.       Большой пиалой мисс Уолкер зачерпывает чистую воду из ведра и подносит к сухим приоткрытым губам мужчины. Джохар приподнимает его голову, помогая сделать несколько глотков, а затем ещё и ещё, пока в широкой чаше не остаётся ни капли. Монах кивает и делает глубокий вздох облегчения, американка сочувственно касается его плеча. Мужчина фокусирует взгляд на ней и тихо говорит несколько слов.       Джохар морщит лоб от напряжения, но вынуждено качает головой – не понимаю, якобы. Монах повторяет – снова нет.       – Это не мой язык. Я не знаю, – разочарован юноша.       Тихий шорох шагов и одежды позади обращают на себя внимание. Садху садиться рядом с шерпом и тоже слушает речь монаха.       – Это древний язык, священный. Он существовал до всех времён и будет существовать после, – мужчина поднял глаза на авантюристку. – Вам нельзя останавливаться – это то, что он произносит. Идите дальше по вашему пути.       Кейт несколько смутилась, понимая, что тропа в "солнечную обитель" исключительно для посвящённых, и любые уточняющие вопросы скомпрометируют её и остальных искателей материала. Её спас Джохар, который начал о чём-то спрашивать монаха. Тот отвечал, видимо, на хинди, потому что шерп активно поддакивал. В дверь раздался стук, и садху удалился, чтобы отпереть засов для Эгейи.       – Послушайте, bahen, я знаю всё, – тараторит юноша, – о бхикшу. Они шли в лесу, потому что их хотели убить. Они не могли идти по тропе. Великий Учитель вёл их через образы, он говорил и о вас, bahen, сказал: ты поможешь. Ты – путь. Тогда они прятались в лесу, сколько нужно, и ждали, но их нашли. Учитель сказал: "нужен только один бхикшу, остальные с его душой вместе". Братья едины. Учитель выбрал бхикшу. Это Динеш. Он будет идти за вами.       Кейт склонилась к уху Джохара и зашептала:       – Разве нам путь по священной тропе не закрыт?       Юноша не успел ответить, его остановил мелодичный голос Эгейи, радостно восклицающей о чудесном возвращении монаха в бренный мир. Мисс Уолкер почувствовала резкое давление и увидела испуганные глаза раненого мужчины, когда тот сжимал её руку и смотрел на автоматона.       – Всё в порядке, – уверила американка, – это наша подруга – автоматон.       Монах успокоился и снова начал что-то говорить. Джохар оживился.       – Он сказал: здесь нет ракшаса, но он видит часть тамаса, которая спрятана.       Юноша умолк, когда монах указал слабой рукой на Эгейю, которой, разумеется, не понравились последние слова. Хотя она не знала перевода, нутро подсказывало, что её не осыпают комплиментами. Радость в её глазах сменилась строгостью.       – Я вижу, мы можем идти. Я скажу Жермену.       Аатоматон с достоинством удалилась. Монах попробовал сесть и не сдержал стон. Джохар и Кейт пытаются уложить его обратно, пока не открылись только что зашитые раны. Мужчина упрямится, и всё время твердит об опасности. Благо, на помощь подоспел аскет, ловко одними мантрами привёл монаха в относительный покой, а после пояснил, что опасность действительно есть и медлить нельзя.       Да разве можно ставить на ноги раненого человека так скоро? Каким бы посвящённым в тайны мироздания он ни был. Кейт почти приняла решение оставить бхикшу, как тот снова сжал её запястье. Женщина вдруг ощутила странное покалывание, сравнимое с лёгкой наэлектризованностью, и почувствовала почти гипнотическое воздействие взгляда. Убежденность пришла сама собой: мисс Уолкер оставила любые сомнения, полностью подчинившись гласу Вселенной.       – У нас есть время до сумерек, – сказала она, – пойдём с наступлением темноты.       – Ночью? – удивился Джохар.       – Да, – ответила Кейт, смотря в тёмные глаза мужчины, – мы будем в безопасности.       Монах кивнул и отпустил руку американки. Юный шерп постарался выведать подробности произошедшего, но авантюристка молчала, словно погруженная в воду. Сколько бы он ни твердил об опасности такой затеи, сколько ни вспоминал слова самой женщины, та оставалась глуха. Она будто прислушивалась к звукам, слегка наклонив голову, но ничто не нарушало внешнюю тишину храма. Оклики и тормошения проходили мимо, пока она не очнулась от наваждения и не вручила аскету немного мятые листы. Джохар узнал один. Когда-то американка спрашивала его о текстах.       – Вы знаете ответ, – говорит служитель храма, отказываясь даже взять в руки бумагу. – Вы знаете, кто вы и куда вы идёте.       Наступает напряжённое молчание. Возможно, напряженное лишь для шерпа, потому что в глазах и позе Кейт Уолкер не было недоумения, страха и дискомфорта. Она расслаблено смотрела куда-то мимо левого уха аскета.       Решение, так или иначе, осталось неизменным: искатели материала продолжат путь в потемках.       Садху просит сообщить новости другим членам группы путешественников, и Джохар вынуждено покидает храм. За ним закрывается дверь, хлопает засов. Юноша знает: его спровадили, как ненужного участника процесса. Что-то произошло в разуме и душе авантюристки, за что был ответственен и аскет, и бхикшу, но юноше страшно спорить с ними. Его учили подчиняться мудрости монахов и боятся проклятий бабаджи или баба́, как их звали в Падаважале мальчишки. Не хватало ещё накликать на себя беду, когда и так его душа обречена быть мухой. Лучше так, чем в аду.       Джохар вспомнил Бога-воина, который нёс караул внизу лестницы, и вспомнил обещание себе быть таким же стойким. Он тоже будет разить демонов, раз таково его предназначение, и никакая ночь ему не помеха. Пусть хоть сотня врагов прячется в лесу, он убьёт их всех!       Воспряв духом, он идёт искать господина Кампо и Эгейю, но оказывается застигнут врасплох громкой руганью пары. В основном говорил изобретатель на языке, который Джохар не знал, и говорил очень эмоционально, сердито, даже злобно. Юноша стоял за деревом и видел спину мужчины и профиль мадам Кампо, которая держала голову гордо и отвечала спокойно, но резко.       Жермен размахивал руками, будто доказывая простые истины. Его возмущение нарастало только сильнее после ответов автоматона. В конце концов, он тыкает в Эгейю пальцем и произносит что-то такое, отчего у автоматона начинают дрожать руки. За внешней непроницаемостью мадам Кампо юный шерп вдруг увидел открытую рану, невидимую глазом, но сильно кровоточащую.       Жермен бросил последнее слово и ушёл, раздувая щёки, весь красный лицом. Эгейя как-то странно дернула плечом и схватилась за ближайший ствол, удерживая себя на ногах.       – Выходи, – потребовала она.       Джохар покинул укрытие, не зная, просить ли ему прощения за подглядывание или предлагать помощь. В итоге он выбрал ни то, ни другое, а просто сообщил о планах выступать ночью. Мадам Кампо не стала спорить. Она положила ладонь себе на грудь и медленно восстанавливала работу механизмов. Она справилась с этим быстро, будто делала это уже сотни раз.       – Ты будешь молчать обо всём, что увидел и услышал, – угрожающе сказала Эгейя, не зная, как много мог понять шерп. – Помни, что месье Кампо твой наниматель. Он заплатил деньги твоему отцу, но он может и расторгнуть сделку. Тебе ясно?       – Да, – подчинился Джохар больше от растерянности, чем от испуга.       Мохнатые ветви низеньких сосен зашевелились, сквозь них протиснулся Оскар и доложил:       – Пока всё спокойно, я не встретил никого, кто мог бы напасть на нас.       – А, чудесно! – вновь приняла свой обычный вид мадам Кампо. – Значит, нам ничего не грозит. Какая разница, в самом деле, когда идти – утром, днём, вечером, ночью. Чем быстрее, тем лучше. Я желаю освободиться от всяких пут, и лучший способ – получить, наконец, материал. Я так устала! – сказала она, как показалось Джохару, очень искренне. – Мой милый друг, ты ведь ходишь во тьме, как тигр, – обращается она ласково к шерпу, – не ты ли ходил искать отшельника в монастыре. Проведёшь нас и теперь.       Джохар кивнул и прикусил язык.       Оскар насторожился: была какая-то недосказанность между мадам Кампо и юношей, но он сомневался. Что касалось человеческих эмоций и чувств, а теперь и чувств сложных автоматонов, даже собственных, он никогда не мог сказать однозначно. Иногда он завидовал гибким механизмам Эгейи, которые так легко и быстро считывали, обрабатывали и использовали информацию себе во благо. Он же испытывал сильнейший дискомфорт в поршнях при одной мысли начать распутывать этот клубок.       Автоматон ушла в сторону, противоположную храму, и обещала вернуться к сумеркам.       – Она сломана? – шепчет Джохар.       Оскар глянул вслед мадам Кампо.       – Насколько я могу судить, механизмы в порядке. Что натолкнуло вас на эту мысль?       – Ничего.       – Ничего?       Юный шерп смутился, не зная, как описать свои наблюдения и с точки языка, и с точки логики. Он не страшился угроз автоматона. Что для него, будущей мухи, эти пустые слова?       – Ничего, – повторил он уверенно. – Я вижу так.       – Правильно ли я понял, что мы пойдём ночью? – забеспокоился бывший машинист. – Это не слишком безопасно.       – Бхикшу велел, я буду защищать, – храбро сказал юноша. Ты со мной?       – Разумеется, – с готовностью отвечает Оскар.       Юноша вспоминает встречу двух альпинистов, давнишних знакомых, случайно встретившихся у подножия Хадмавати, и как они приветствовали друг друга и давали обещания. Сейчас он посчитал уместным попробовать. Он протягивает правую руку, доброжелательно открывая ладонь. Секундное замешательство со стороны автоматона, и Оскар тоже протягивает руку, скрепляя рукопожатие.       Джохар улыбается. Он чувствует себя большим и сильным. Почти как Картикея.       Свет неизбежно уходит, над лесом простирается туман. Кроны сосен одеваются в его подол, ровно шумит поток под покровом голубоватых перьев, заманчиво горят трогательные лампы при входе в храм. Сквозь дымку неба пробивается половинка луны, бледной в розоватом ореоле. Фиолетовый вечер дышит прохладой. Тихо.       Осторожно стукнул засов; тяжёлую дверь толкнули, садху показался на пороге. Лик его сосредоточен, взгляд глубок. Он отошёл в сторону, чтобы пропустить бхикшу и американку, которые покинули озаренный тёплым светом холл и ступили в холод горного воздуха. Монах шёл ровно, но неторопливо, храня раненый бок, опираясь одной рукой на предплечье женщины. Словно создания иного мира стояли они, окутанные пеленой лёгкой отрешенности.       Все молчали. Джохар чувствовал себя неуютно: позади него вытянулась по струнке Эгейя, намеренно не замечавшая Жермена, а по правую руку – Оскар, показавшийся на глаза. Затаив дыхание, юноша ловит взгляд Кейт Уолкер, а в том – пустота и полнота. Юный шерп опускает глаза.       В безмолвии путешественники начали путь. Быть может, общий напряжённый настрой запечатывал языки или каждый был объят собственными думами, сражался с собственными демонами.       Джохар мельком бросил взгляд на монаха, которого посадили на механического коня, и проверил патроны – мало. Надо было и их украсть! За это он стал бы камнем, вместо мухи, и в умелой руке продолжил бы разить врагов. Он подумал об этом слишком поздно. Оскар кладёт руку ему на плечо и тихо говорит, что отстанет от группы, как обычно. Юноша пытается его переубедить, и это привлекает внимание американки. Она оборачивается и будто впервые по-настоящему видит автоматона. Пелена спала. Машинист не даёт ей приблизиться, раньше исчезнув меж сосен.       – Bahen, вы хорошо? – робко интересуется Джохар.       – Да, – полувопросильно отвечает Кейт. – Так быстро стемнело, – оглядывает она небосклон и кутается в тёплую дублёнку.       – Я хочу спросить, что было в храме? С вами и бабаджи? – не сдержал любопытства шерп.       Мисс Уолкер нахмурилась:       – Ничего. Ты ушел, и мы почти сразу присоединились. Кажется... – было видно, что авантюристка в смятении, но не может понять причину.       Джохар поднял голову к скоплениям плеяд, светящим тускло сегодня из-за дымки. Они держались хобота белого слона и самой яркой точки, прямо под вереницей бледных огоньков. Юноша знал это небо и уверено шагал, встав во главе всего каравана. Так, вшестером, путешественники двигались по пути земному. Две лампы освещали им путь, едва выхватывая из тьмы лесную подстилку и тонкую заросшую тропку. Как призрачные тени, как контрабандисты, как хищные звери двигались они в сизых потемках.       Юный шерп перешагивает корни, камни, указывает на препятствия мисс Уолкер, а та передаёт по цепочке. Глубокий гул прокатился по долине. Путники замерли.       – Скажите, что это были макаки, – с мольбой просит Жермен, хотя прекрасно ясно, что ни одна макака не способна издать такой звук.       – Так работают поршни – большие поршни, – говорит Эгейя.       – Насколько большие? – понижает голос Кейт.       – Вы слышите мои? Можете вообразить величину этих.       Джохар сглатывает и поднимает на изготовку ружьё. Земля мелко дрожит. Кейт велит гасить лампы, всё равно от них мало толку, а лишний огонёк в ночи может выдать путников.       Эгейя тихонько подходит и сжимает руку американки. Жермен отходит назад, прячась за крупом механического коня, а бхикшу как всегда удивительно спокоен.       Над пушистыми игольчатыми кронами шумно взлетают птицы, разбуженные ночным бдением. Небосклон ещё не чёрен, но иссиня-тёмен с белой полосой звёзд. На фоне этого холодного белого потока светил всплывает громадная спина механизма, как океанский лайнер, с достоинством и неспешностью. Жалобно скрипят сосны, сгибаясь под тяжестью исполина, затихают все прочие звуки. Поднимается голова, увенчанная рогами, и Кейт думает, что видит мифическое существо, а не автоматона, – исполинского зверя, крадущегося в ночи. Громко дышат поршни, гудят механизмы. Орган ли это? Трубы, зовущие за поля голубой травы? Гудок поезда, набирающего ход? Гул парома или рог племени юколов?       Кейт вырывается из руки Эгейи и, заворожённая, идёт навстречу механизму. Джохар следует за ней, и не зря: в шуме не слышно приближения шагов, поэтому американка нос к носу сталкивается с тёмными силуэтами.       – Проход запрещён, пожалуйста, покиньте частную зону, – раздаётся ровный голос автоматона.       – Здесь опасно, – вторит другой.       – Мы будем вынуждены доложить о нарушении порядка, – поддерживает третий.       – Если вы уйдёте тихо, вас не арестуют, – заканчивает четвёртый.       Все эти голоса, почти идентичные, живо напомнили мисс Уолкер рабочих карьера, однако было что-то неуловимое, такое знакомое, чего она не могла понять. Интуитивно она ощущала свою причастность к этим созданиям, хотя никогда прежде не сталкивалась с ними, а в темноте не видела даже лиц.       – Здесь дорога в село, – ловко соврал Джохар, пока американка обдумывала свои чувства, – наш дом. С нами человек, ему надо помогать.       – Кто вы? – Спрашивает Кейт.       – Мы – универсальные разумные механизмы.       Кейт подняла взгляд на грозную форму, заслоняющую звёздный свет.       – А это... что?       – Это закрытая информация, мы не имеем право говорить с вами об этом. Пожалуйста, немедленно покиньте зону, иначе нам придётся применить силу.       Жермен вдруг осмелел и выругался:       – Que diable! Я что, должен слушать каких-то болванок?! Да вы знаете, с кем разговариваете? Я создатель не компании – корпорации, мирового монополиста – "Игрушек по всему свету"! Если и есть где-то частная территория, принадлежащая автоматонам, то она принадлежит и мне. Я владелец всего! Я Жермен Кампо, а вы – мои создания – игрушки, которые должны выполнять команды, служить человеку. Как вы смете задерживать меня? Пропустите! – он попробовал прорваться через "живую стену", но был моментально остановлен, схвачен и удержан.       Автоматоны наперебой начали говорить, что обязаны задержать Жермена Кампо и доставить к своему создателю. С этими словами они принялись тащить мужчину за собой, а изобретатель упирался.       – Уберите руки! Как вы смеете! – вопил он и подкреплял негодование французскими ругательствами. Силы, конечно, были не равны, и, в конце концов, в беспомощности он заголосил: – Эгейя! Эгейя, помоги мне! Mon cher, меня похищают!       Но мадам Кампо стояла как вкопанная. Кейт оглянулась на неё, и пусть всё тонуло во мраке, в позе автоматона не было испуга. Руки её не дрожали.       – Эгейя... – полувопросительно позвала мисс Уолкер. Та оставалась на месте и только слегка вскинула голову вверх.       Тогда Кейт поняла: Жермен не получит и капли помощи. Изобретатель тоже понял это, и им обуяла паника. Он кричал проклятия и угрозы, а после, когда автоматоны уже почти справились с ним, с мольбой обратился к Кейт.       – Стойте-стойте, – вмешалась юрист, – вы не можете так просто забрать его. Вашего создателя арестуют.       – Нет, если господин Жермен Кампо и есть наш создатель, – уверенно говорит автоматон, – наш второй создатель, если быть точнее.       Это заявление заставило изобретателя замереть и успокоиться. Ирония в том, что он был прав: эти разумные механизмы действительно его создания, о которых он ничего не знал.       – Первый создатель – мой брат, – делает он логическое заключение.       – Верно, – подтверждает хор голосов.       – Мы принадлежим "Игрушкам по всему свету", – продолжает первый автоматон, – и вы дали нам чёткие распоряжения: не допустить вашего вмешательства в дела господина Ноэля Кампо.       Жермен прыснул со смеху.       – Что за чушь?! Я не проектировал таких автоматонов и уж точно не давал такого распоряжения!       Раздался щелчок, похожий на запуск кассеты, и откуда ни возьмись из динамиков полился голос самого изобретателя:       "Я, Жермен Кампо, отказываюсь иметь какой-либо интерес к делам моего брата Ноэля. Пусть делает, что хочет, я мешать не буду. Да пусть горит весь белый свет синим пламенем, клянусь, не будет той силы, что заставит меня рушить его планы! А коли будет, пусть меня держат, хоть в тюрьме, а лучше в сумасшедшем доме, потому что я, видимо, лишился рассудка. Держите силой, ибо во мне, видимо, не осталось ничего здравого. Убейте! Или пусть Ноэль сам сразит меня, как злейшего врага. Да, ведите меня, идиота, к нему и я рассыплюсь в прах от стыда! Кто я, в сравнении с ним! Что за чудо, его милые игрушки...".       На этом запись оборвалась, шипение кассеты смолкло. Кейт узнала в нем характерные пощёлкивания звукового валика.       – Что за шутки?! Откуда, чёрт возьми, у вас эта запись? Это вырвано из контекста. Это...– растерялся Жермен, – кажется, я говорил тогда с Гансом. Да, совершенно точно, я говорил с Гансом! Он спросил меня, почему я не могу сказать брату, чтобы он перестал донимать его сестру. А я не могу! Ноэль для меня всё! Он мечтал также неистово, как и Ганс.       – Ваш брат связывался с Анной? – уточняет Кейт.       – Да, разумеется, они вели переговоры более двадцати лет! Насколько я знаю они даже... были в каких-то близких отношениях. Они планировали объединиться в мощную корпорацию и захватить весь рынок. Клянусь, это всё, что я знаю! Я работал в Арле... я ничего не знаю! И я не имею представление ни об этих созданиях, ни тем более, об этом, – кивнул он головой в сторону замершего исполина, так как его руки держали автоматоны.       Кейт почувствовала, что земля под её ногами куда более шаткая, чем она могла представить. Подумать только, когда-то она удивлялась семейной интриги Рудольфа Форальберга, а теперь оказалось, что это лишь вершина айсберга запутанных семейных отношений известной фамилии. Анна не так уж невинна, как виделось вначале. Кто знает, одни ли финансовые проблемы толкали её к продаже фабрики.       Автоматоны, тем не менее, не изменили своих мыслей.       – Вы нарушили слово, – раздался механический голос справа. – Мы обязаны сопроводить вас к господину Ноэлю Кампо. Это ради вашей безопасности.       – Je t’emmerde! Пусть Ноэль сам найдёт меня, раз на то пошло. Я расскажу ему, что вы имели наглость поднять на меня руки. Готовьтесь быть разобранными на шестерёнки, salauds.       Американка решила отступить:       – Если мы уйдём, это уже не будет нарушениям границ и правил, – говорила она, вспоминая одного занудного машиниста. – Вам не нужно будет забирать месье Кампо. Верно, месье Кампо? Мы просто тихо уйдём, и не вернёмся, как вы и просили вначале, – пыталась она всеми силами сгладить конфликт.       – Ещё чего! – Завёлся Жермен. – Теперь я должен бегать от собственного брата? Или униженно ползти к нему, как тварь? Что это за картель? Что за великан-урод? Видать, не я, а Ноэль лишился рассудка, раз создал таких тупых автоматонов и такого безвкусного неуклюжего громилу. Что вообще Ноэль делает здесь, в богом забытых горах? – прозвучал, наконец, самый походящий вопрос. – Развлекается с марионетками? Dieu! Раз я тоже косвенно ваш создатель, я отменяю свои слова и говорю новые: я, Жермен Кампо, приказываю вам свернуть вашу деятельность и запретить моему брату вмешиваться в мои дела! Пусть едет обратно в Париж, где у него достаточно поклонников. Вот так!       Автоматоны были растеряны. Кейт, Джохар, даже Эгейя – тоже. Один бхикшу спокойно наблюдал за ходом событий.       Кейт начала чувствовать жгучий холод сквозь одежду, и пыталась сдержать обиду на дурацкое положение. Это был очередной тупик. Она знала, как непросто спорить с автоматонами и инфантильными изобретателями. Зависть к брату, скрытая за хвастовством и самобичеванием Жермена, вылилась бурным потоком. Если бы ещё не равнодушие Эгейи... Американка чувствовала, что мужчина, как загнанный зверь, готов сражаться до последнего, чтобы не потерять свою гордость. И он доказал это, грубо оттолкнув одного автоматона. Завязалась неуклюжая потасовка в духе дешёвых баров, в которой Кейт и Джохар пытались разнять участников. Провальная затея. Жермен сражался, как тигр, а автоматоны, хоть и боялись навредить создателю, отвечали весьма ощутимо. Ещё немного, и Кампо серьёзно покалечится.       Джохар бросается вперёд с боевым кличем, пытаясь противопоставить железной руке приклад ружья, его отбрасывает в сторону – выстрел. Одновременно с этим мисс Уолкер получает случайный удар в живот, который выбивает весь воздух из лёгких, и падает на землю; Джохар громко вскрикивает от ужаса, полагая, что застрелил авантюристку.       – Нет, bahen! – воет он.        Случается ещё что-то, Кейт не может понять что, но во всём этом беспорядке автоматоны вдруг отступают, оставив изобретателя, и мчатся на звук сирены.       В шоке американка постепенно приходит в себя и садиться, принимая заботу Эгейи и выслушивая причитания. Она опускает руку на лесную подстилку, случайно касаясь холодного металла. Игнорируя затухающую боль, она находит в кармане фонарик и освещает пространство слева.       – О! – восклицает мадам Кампо весьма сочувственно. – Кто-то был очень зол...       Мисс Уолкер видит лежащего навзничь автоматона с буквально свернутой и вырванной головой. В свете фонарика слегка блестели от смазки раскуроченные механизмы, пружинки жалобно качались, а некоторые шестерёнки ещё вращались, продолжая работу. Кейт думала, что зрелище многочисленных жертв в храме достаточно закалило её, однако вид так жестоко сломанного автоматона заставил её сердце сжаться, а кровь оледенеть.       – Bahen! – в слезах подскочил юноша и осторожно обнял американку.       Сирена голосила. Жермен откашлялся и вытер рот рукавом.       – Струсили... ещё бы! – буркнул он, и отошёл в сторону. – Будь они действительно настоящими автоматонами, в них было бы куда больше внутренней силы. Взять хотя бы Оскара. Parfait!       – Оскар! – подорвались американка, но боль в боку остановила её. Конечно, это он вмешался в драку, кто же ещё.       – Я помогу, bahen! – вызвался Джохар.       – Стой, Джохар! – кричит Кейт, но юноши уже и след простыл. Ружьё осталось лежать на земле рядом с телом автоматона.       Эгейя нежно склонила голову к плечу авантюристки и обещала, что всё будет хорошо. Паника потихоньку стихала. Стихала и сирена.       Громадное существо, заслонившее всё небо, сдвинулось с места, неспешно зашагало дальше. Его назначение осталось покрыто мраком, как и всё вокруг. Мощно работали поршни, сотрясалась земля под тяжестью шагов, пока всё не замолкло где-то вдали. В наступившей тишине, Кейт слышит неровный звук заедающих механизмов Эгейи.       – Я неправильно установила механизмы?       – Нет, мои механизмы в порядке, – печально очень тихо отвечает автоматон, – это моё сердце даёт сбои.       – Оно ведь из материала, – шёпотом говорит мисс Уолкер, – Оно не должно так сильно сбоить.       Мадам Кампо имитирует вдох и сжимает руку Кейт.       – Это одна из "функциональных идиосинкразий" (болезненная реакция, непереносимость, на определённые раздражители), как говорит наш общий знакомый. Мы делаем то, для чего не были предназначены, и чувствуем "боль" или дискомфорт. Удивительно, не правда ли, мне потребовалось так много времени, чтобы осознать, что все мои чувства искусственны. Я не была создана, чтобы испытать искреннюю привязанность. Но я могу, как знаю теперь. И я не отступлю. Моё сердце с вами! – говорила она знакомую фразу, какую повторяла изо дня в день, но только сейчас Кейт осознала всю глубину этих слов. Автоматон фактически сообщала, что порывы её души расходятся с порывами написанной программы, и она не могла ничего с этим сделать. Всё, что она могла, сообщать через сбои и через завуалированные признания, что находится в безвыходном положении.       – Расскажи мне, – просит авантюристка и чувствует, как Эгейя качает головой. Вероятно, какие-то правила, обязательства и присутствие Жермена недалеко запечатывали ей уста. Однако она могла вновь обещать, что всё будет в порядке, что она не отступит и будет сильной, как Кейт Уолкер.       – Моё сердце с тобой, – отвечает американка.       – Мне бы хотелось так думать, но это неправда, – грустно, но смиренно, произносит мадам Кампо, – и это хорошо. Наш союз невозможен, и сегодня ему пришёл конец. Скажите мне, что отказываетесь от продолжения, – почти умоляет она едва слышно. – Это то хорошее, что должно быть кончено. Скажите, пожалуйста.       – Хорошо, – не совсем понимает авантюристка, – я отказываюсь.       – Спасибо, – говорит Эгейя, и в её голосе очень много облегчения.       Мисс Уолкер гладит ушибленный бок и с надеждой прислушивается к тёмному лесу. Ничего не слышно.       Возвращается откуда-то Жермен и просит фонарик у Кейт, затем тщательно осматривает тело автоматона и забирает часть шестеренок, пружин, внутренних механизмов, до которых может добраться. После он подбирает ружьё и исходится от нетерпения. Пока всё тихо, у путешественников есть шанс незаметно проникнуть на частную территорию, если таковая действительно существует. Остальные могут и догнать группу, а шанс упускать нельзя. Изобретатель храбрился, но в его голосе слышались испуганные нотки.       С помощью Эгейи американка медленно встаёт на ноги, но отказывается залезать на коня позади бхикшу. Этим правом пользуется Жермен.       Вновь зажгли одну лампу и крадучись пошли по заросшей тропе. Мадам Кампо разгоняла сомнения: Оскар – умнейший автоматон, а Джохар превосходный следопыт и шерп, в чём она могла убедиться ещё в монастыре в горах. Они уводят недругов по ложному следу, а сами найдут путников без проблем. Бхикшу что-то говорил, но никто не понял его речей, и по однообразному напевному слогу, американка решает, что это молитва.       Ночь темна. Звёзды горят ярко. С лампой в руке мисс Уолкер медленно идёт впереди, нащупывая дорогу, мадам Кампо не отстаёт, а конь плетется позади – скоро заводить пружины.       – Обопритесь на меня, Кейт, – предлагает Эгейя и перекидывает одну руку американки себе на плечи. – Помните, как мы шли в лабиринте пещерного города, когда вы поддерживали меня после поломки? Спасибо, что не оставили меня. Кое-что не изменилось: я не отвернусь от вас, кем бы вы ни были и куда бы вы ни шли.       Авантюристка вдруг нырнула в поток мыслей, окутавших её, подобно туману. Эгейи не сразу удалось вернуть её обратно.       – Вы словно отключились, – забеспокоилась автоматон, – я не знала, что думать. Всё в порядке? Хорошо. Я хотела просить вашей помощи, хоть это и нагло, но я вынуждена. Прошу, Кейт, поддержите меня. Помните, вы обещали? На перевале... – Она заговорила в самое ухо женщины, прикрывая его ладонью: – мне нужно, чтобы вы были нежны ко мне у всех на виду. Не спрашивайте, это спасёт нас всех. Прошу! – повторила она и сменила тему, вновь интересуясь самочувствием Кейт.       Мисс Уолкер собиралась что-то ответить, когда звуки шагов и хруста ветвей приковали всё внимание. Она прищурилась и подняла лампу выше. Жёлтый мягкий свет лёг на её лицо, мистически очертил контуры лица Эгейи, стоящей рядом. Так, слегка загорелая кожа женщины казалась высеченной из мрамора рядом с темной поверхностью материала; зелено-карие глаза смотрели испуганно и с надеждой, иссиня-чёрные омуты смотрели широко и бесстрашно.       На тропе возник Оскар с Джохаром на руках.       – Боже, что случилось?       Автоматон положил юношу, тот был бледен и не подавал признаков жизни.       – Он получил сильный удар током, мне не удалось разбудить его, – пояснил бывший машинист, – впрочем, он жив, насколько я могу судить.       – Током? – одновременно переспросили Кейт и Эгейя, а за их спинами Жермен помогал бхикшу спешиться с коня.       – Оскар... – обратила внимание мисс Уолкер на оплавленный материал рук друга.       – Это поверхностные повреждения, Кейт Уолкер, вам не обо мне следует беспокоиться.       Изобретатель подвёл монаха ближе, и бхикшу опустился на колени у головы шерпа. Большие ладони с длинными пальцами легки на юношу: одна на грудь, другая на голову. Долгое время ничего не происходило, но вот мужчина последовательно давит на одни и те же места, то напрягая, то расслабляя руки, и Джохар делает судорожный вздох.        Кейт гладит жёсткие кудри и широко улыбается.       – Maaf karen, – чуть слышно хрипит юноша, прося прощения.       – Следует принести извинения и мне: я не заметил, что территория огорожена электрической сетью, и вовремя не остановил нашего юного друга, – пояснил Оскар. – Пришлось выломать несколько прутьев, чтобы расчистить дорогу. Надо идти, Кейт Уолкер, пока нас не обнаружили. У нас крайне мало времени. Как всегда.       Жермен всплеснул руками: "а я же говорил" и снисходительно принялся вновь помогать бхикшу. Эгейя занялась заводом пружины. Джохар мелко дышал, но бедность сходила с его лица.       Кейт расслабила сведенные брови; хмурость и напряжение сменились тающей нежностью. Она сочувственно провела по щеке мальчика, вспоминая и Момо, и Курка, и даже молодую Дану на рисунке, полную жизни и энергии.       Все они были так отчаянно смелы! Настоящие воины.       – Он очень помог мне, – говорит Оскар как-то необычно по-человечески, – но мы так и не узнали, кто стоит за всем этим.       – Главное, что вы оба в порядке, – заявляет мисс Уолкер и в свете лампы встречается с автоматоном взглядом, ощущая знакомое чувство падения в глубокие воды.       Оскар смотрит в сторону, где лежал сломанный автоматон, и виновато опускает голову.       – Мои расчёты не были верны. Стало только хуже... Моё решение уйти было неверным. Этого могло бы и не быть. Я думал, что вас ранили или даже... – он осёкся, и Кейт тянется через Джохара к руке автоматона, крепко сжимая пальцы и чувствуя в них мелкую дрожь. Её руку сжимают в ответ.       – Мы справимся, Оскар, вот увидишь. Найдём решение и этой задачи. Как раньше. Как и всегда…       – Есть задачи, у которых нет решения, – в своей скептической манере говорит бывший машинист.       – Что, если есть, ты ведь даже не пробовал, – уговаривает она, как ребёнка, который отказывается есть варёные овощи. – Дай мне и себе тоже шанс испытать варианты.       – Моим действиям нет оправдания.       – Я не ищу оправданий! – слегка повысила она голос, – этот автоматон не заслуживает такой судьбы, но есть вещи, есть решения и поступки, которые мы можем искупить, – вспоминает она Лени и себя. – Я буду рядом.       Звук заедающих механизмов то нарастает, то стихает, волнообразно поднимаясь из груди. В какой-то момент воцарившейся тишины, авантюристка не можем понять: механическое ли сердце даёт сбои или живое подводит её. В чёрном одиночестве вспыхивают огни. Трепетно прыгает огонёк лампы.       Обе руки Оскара охватывают худую замёрзшую ладонь молодой женщины. Американка перестала дышать.       – Кейт Уолкер...       – Ну что вы там, oh mon Dieu! – не выдержал Жермен. – Хотите, чтобы на нас снова напали? Не автоматоны, так люди; не люди, так звери. Растерзан стаей диких обезьян – незавидная судьба. Идём же.       Кейт считает в уме до десяти, её лицо горит, а сердце колотится. Оскар аккуратно берёт на руки слабого Джохара и просит следовать за ним, он покажет, где можно безопасно преодолеть электрическую изгородь. Маленький караван с единственным уцелевшим бхикшу снова стоял на священной тропе. Впереди идёт автоматон – тот, что управляет прямым путём, а сзади замыкала автоматон – та, чей путь состоял из множества стрелок. Над головами сияли звёзды – те, что знают все пути до всяких времён: откуда все пришли и куда мы идём.