Тавр поверженный

             В толще земли нет ни образа, ни звука; ни запаха, ни чувства, ни мысли. В толще земли завершается любое начало, находит конец любое намерение, любая сила оказывается бессильна.       Давящее безмолвие, погруженное в абсолютный мрак, невыносимо в первые сутки, когда боль и холод заменяют страх, заменяют надежду, любое воспоминание. Агония приходит за болью и, наконец, тонкая грань всё ближе подходит, теплится на задворках сознания.       – Ох, милая, – сожалеет Катюша, ласково касаясь разодранной кисти, смотря на опухшие окровавленные пальцы, небрежно обмотанные шарфом, – вечно ты так...       Крупная дрожь так сильно сотрясала тело американки, что она утратила всякую чувствительность и не могла даже примерно оценить характер раны, не говоря уже о том, чтобы поднять голову и ответить что-то внятное. Лицо дорогой подруги виделось ясно в глухой тьме, словно источало самостоятельное свечение, отличное от яркого небесного света. Жар накатывал волной, голова становилась тяжёлой и лёгкой одновременно.       – Ну, давай, давай же, – подбодрила Катюша, – ты же знаешь, что никто не придёт, и ты зря долбила стену и сорвала голос, зовя на помощь. Ты начала это дело, так иди до конца. Твоё тело сопротивляется, как и разум, оставь всё. Надо работать. Пошли-пошли.       Нет, её рука не сможет взять кирку! Судорожные вздохи – это всё, на что у неё остались силы, пока она лежит во тьме, вне времени и пространства, чувствуя, как мучительно медленно душа покидает тело.       – Хватит-хватит, – кладёт руку на сердце Кейт молодая женщина, – отпусти это. Раз-два-три. Последний раз, договорились? Раз... два...       Мисс Уолкер делает слабый хриплый вдох и выдох.       – Три... – командует Катюша и давит на грудь, останавливая работу лёгких и сердца. – Вот, молодец, не страшно, – закрывает она пальцами остекленевшие глаза мисс Уолкер и, улыбаясь, исчезает во мраке.       Так не стало ничего, но ничего и не было. Ни единой живой души на сотни километров вокруг: ни там, откуда она пришла, ни там, куда идёт.       Рельсы уходили в обе стороны и терялись в белой дымке. Застыли в безмолвии большие шестерни, замёрзшие и ржавые на заброшенной станции под шапкой снега. Старая голубая ель величаво наклонилась, наблюдая за потугами молодой женщины, толкающей и толкающей колесо с упрямством, достойным восхищения и порицания. У ног пустая маслёнка, у вагона пустое ведро для тёплой воды – бесполезно.       Ганс слышит скомканные ругательства и, наконец, обращает внимание на стоящего за его спиной автоматона.       – Тебе не нужно моё разрешение, – пренебрежительно говорит изобретатель, – иди, если хочешь.       – Я не могу допустить даже минимальное повреждение собственных механизмов, вам это хорошо известно.       – Как и сильную задержку в отправлении, – напоминает Ганс, отвлекаясь от запчастей в руках и прислушиваясь к очередной порции криков отчаяния. – Иди.       Железные ладони в скрипучих перчатках ложатся на рукоять колеса рядом с ладонями авантюристки, которая тяжело дышала, переводя дух. Удивлённо она поднимает голову, глядя на машиниста, стоящего с ней бок о бок и говорит:       – Чёртова штуковина застряла.       – Предлагаю предпринять ещё одну попытку. Готовы? На счёт "три", Кейт Уолкер, – дожидается он, когда американка займёт верное положение, упёршись ногами в сугроб. – Раз, два... три.       Совместными усилиями под возглас американки, под скрип колеса и более тонкий скрип механизмов автоматона, шестерни срываются с мёртвого места и совершают оборот. Кейт облегчённо выдыхает.       – Уф-ф-ф, ура! Спасибо, Оскар!       – Пожалуйста, Кейт Уолкер. Вы были близки к успеху, вам не хватило совсем немного.       Задумчивая печаль тенью легла на женское лицо, глаза погрустнели, а улыбка исчезла. В светлой тоске авантюристка смотрит на убегающие рельсы в коридоре исполинских елей.       – Хватит ли мне сил закончить это путешествие? – спрашивает она в тишине леса.       – Не беспокойтесь, у Ганса Форальберга всё продумано, он настоящий гений. Что бы ни произошло, вы достигнете цели. Ко всему прочему, вы – это вы. Полагаю, этого более чем достаточно.       – Спасибо, что веришь в меня, – улыбается Кейт, глядя на друга и наблюдая, как первые большие хлопья ложатся на плечи клетчатого пиджака. – Снова снег пошёл.       Лёгкой рукой она стряхивает белый пух, вдруг ощутив странную гнетущую тоску, сжавшую сердце в тиски.       Оскар с интересом наклонил голову, издав вопросительное мычание.       – С вами всё в порядке? Насколько мне известно, реакции людей на различные раздражители могут выражаться в виде водянистых выделений из глаз, что свидетельствует о вашем угнетённом состоянии. Я сказал что-то, что могло вас расстроить?       – Нет, конечно нет, – возражает Кейт, хлюпая носом, с удивлением обнаружив мокрые от слёз щёки. – Просто реакция на холод.       – Тогда посоветую вам немедленно зайти в вагон. Вы должны поддерживать себя в исправном состоянии. Я закончу здесь, и мы отправимся.       Ощутив правильность своих слов, машинист уверенно зашагал к кабине, а американка, утопая в снегу по щиколотку, с трудом дошла до вагона и взялась за изящные перила.       "Вот оно", – постигла её мысль под валящим снегом, – "это произошло здесь".       Звонкие железные ступени, плавный ход двери, шорох обивки кресла – и улыбающееся лицо Чака.       – Привет, – машет он, обернувшись, будто всегда был на этом месте.       Кейт садится напротив него совсем другая, не та, но прежняя в какой-то степени.       – На чём мы остановились? – продолжает он, – а, вот, – ставит два стакана с выпивкой, – на этом. Вы обещали выпить со мной. Просто выпить, без ваших этих...       – Почему вы?! – грубо перебивает мисс Уолкер. – Почему именно вы вечно приходите? Не мама, не Катюша, не Ганс, а вы?       – Очевидно я красавчик, и вам нравится фантазировать обо мне, – самоуверенно заявляет журналист, но красноречивый взгляд американки говорит об обратном. – Ха, да ладно вам! Не знаю, – развёл он руками, – может, вам комфортно со мной. Вы едва меня знаете, но рассказали всё, как на духу. Я никто для вас: ни друг, ни враг – случайных соратник по несчастью, который, скорее всего, мёртв. Так почему бы и нет? С кем ещё поделиться сокровенным. Я хочу сказать, что не осуждаю вас ни за что, я лишь сторонний наблюдатель. Можете быть спокойны. Ну, так что? Выпьем? Держите, – протягивает он стакан, сияющий в бликах от граней, и как только Кейт принимает его, ударяет звонкое стекло.       "Дзынь", – разносится по всему вагону и звенит-звенит в нарастающем шуме голосов. Мужские низкие голоса, женский смех, ненавязчивая музыка, громкие обещания – все, как и должно быть. Мисс Уолкер смотрит на жидкость в стакане и с горечью упускает радостную беззаботность, какая недавно наполняла её сердце и её стакан.       – Эй, малышка, всё в порядке? Что с твоим лицом?       Напускно обеспокоенные глаза Дэна смотрели участливо, хотя и наиграно. Одна его рука сжимала другой такой же стакан, а вторая утешительно гладила женское колено в чёрном чулке, стянутое подолом узкого строго платья.       – Где твоя улыбка? – продолжал он ворковать, – Ты же не хочешь испортить мне вечер своим плохим настроением? Что скажут люди?... Я так много работал, чтобы оказаться здесь, и ты мне нужна. Ты такая красивая! Давай, покажи всем этим богачам, какая у меня шикарная девушка! Я так тебя люблю.       – Я тоже тебя люблю, – отвечает Кейт, за что была вознаграждена нежным поцелуем.       Дэн благодарно гладит её волосы, забранные в тугой пучок.       – Вот что, я принесу ещё выпить, чтобы ты смогла расслабиться. Что ты хочешь?       – Неважно, возьми на свой вкус, – отвечает ему мисс Уолкер, отдав полупустой стакан, который предательски высказывает из рук и падает на пол, разбившись.       – Дерьмо! – ругается Дэн очень знакомо. – Я позову кого-нибудь убрать, пока никто не заметил.       Словно проснувшись, Кейт смотрит на осколки у своих ног. Голоса и движения вокруг неё затихают, замедляются хаотичные движения. На первый план выходит голос, такой знакомый ей, тонкий запах парфюма, равномерный стук каблучков. Как под гипнозом авантюристка встаёт и идёт на зов, обходя элегантную публику, безликую в приглушенном свете.       – Я так благодарна вам за приглашение, – говорит нежно притягательная красотка, обращаясь к одному из хозяинов вечера – упитанному ухоженному мужчине с сигарой Фуэнте, сидящему на кожаном диване. – Для меня и моего мужа честь быть здесь. Работать на вас – мечта всей моей жизни, а мой муж неустанно повторяет одну и ту же фразу: "Работай лучше или брось дело". Господь не наделил бедняжку умом, сходным с вашим, но он старается изо всех сил. Я бы давно бросила его, но его щенячьи глаза смотрят так жалостливо! Ах, не знаю, что и делать... – и она плюхнулась на диван рядом, заломив пухлые ручки и припав к мужскому плечу безропотно и страстно.       Богачу льстило такое внимание, хоть он и не воспылал ответными чувствами и очень скоро потерял всякий интерес, отвлекшись на разговор со своими товарищами. Со стороны красотки возникает мужчина и ревностно оттаскивает девушку за локоть, заставляя её встать с дивана и отойти подальше.       – Мэри, что ты творишь?       Мария надула губы и откинула прядь волос.       – Ты идиот! Я пытаюсь сделать тебе имя и обеспечить нас на всю жизнь! Я не собираюсь прозябать в нищете и жить на те жалкие крупицы, которые ты зарабатываешь. Клянусь, я подниму нас на Олимп!       Мужчина опешил и не сразу нашёл, что ответить.       – Что...? Разве тебе мало? Я ведь основатель компании...       – Той жалкой конторы? Ха, не смеши меня, это не серьёзно, – беспощадно била девушка. – Где ты будешь через несколько лет? Ты должен стремиться покорить этот мир, а не прятаться по углам, как жалкий пёс. Взгляни на этих людей, в их руках власть! Ты сначала сравнишься с ними, а затем превзойдёшь их, милый! Это невозможно без связей. Иди и заговори с ними, узнай все их мысли, докажи им свою ценность.       – Мне кажется, – мягко произносит бедняга, – я не тот, кем ты меня считаешь.       – Очевидно. Зачем я только вышла за тебя?! Лучше бы приняла руку Эда! Он уже давно ведёт с ними дружбу и заимел расположение, которое тебе, неудачнику, не снилось! – в сердцах резко сказала Мария и взбешённая промчалась мимо дивана, на котором ранее сидела Кейт.       Над ухом мисс Уолкер раздался внезапный звук всасывания коктейля через трубочку.       – Вот это штучка! – отпустил комментарий вслед девушки Чак и добавляет: – Вы тоже горячая в этом платье, если что.       Кейт призвала на помощь всё своё терпение. Если журналист плод её больной фантазии, ей пора на покой.       – Кто такой Эд? – спрашивает мужчина.       – Не знаю... я помню этот момент, – оглядывается американка на застывшую толпу, – мы были на вечере, организованном какими-то "шишками", связанными с последним проектом Дэна. Я ещё тогда только получила диплом и мечтала о степени, думала, буду совмещать работу и науку, но скоро Дэн устроил меня в фирму. Он говорил о "новых горизонтах", упоминал имена, о которых мне ничего не известно. Я не хотела идти, но это было так важно для Дэна, что согласилась. Я даже не знала, что это был за проект... Вот откуда я знаю Марию! Я видела её ссору с мужем, когда Дэн ушёл к бару.       – Жаль его... – вдруг без иронии сказал Чак, глядя на одинокого мужчину.       – Да... Он не похож на "волка" с Уолт-стрит. Кто же он? – спрашивает Кейт, одновременно приближаясь к мужчине.       Чак улыбается и исчезает в толпе, преследуя каких-то расфуфыренных девушек. А мужчина стоял, скруглив сутулую спину, и гладил знакомый перстень на пальце.       – Простите, сэр. Простите, – зовёт мисс Уолкер, но незнакомец слишком расстроен и не поднимает головы.       – Анна была права... – бубнит он, – Анна всегда знала, где произошёл сбой в механизме, – горько усмехается он.       – Анна? Анна Форальберг?       – Снова Эд получит все лавры...       Мужчина снимает перстень с пальца и протягивает на ладони американке. На очень белой ладони с синюшными пальцами. Чёрный камень внутри печатки призывно переливается, и невозможно сдержать тягу принять дар.       Голоса вокруг стихли, стихли шаги и весёлый смех, не слышно и звона бокалов, одни приглушённые перешёптывания. Люди прячутся по углам, бросают любопытные взгляды, тянуться к ушам друг друга.       "Какая потеря", – слышатся их слова, – "Теперь всё будет иначе? Нас уволят? Говорят, это было убийство! Неужели никто не будет расследовать?".       Кейт некогда слушать болтовню посторонних, у неё много дел. Она – молодой сотрудник фирмы, обязанная доказать свою пригодность, свою исключительность, незаменимость, неповторимость. В её руке кипа бумаг, с которой она идёт по бесконечно длинным коридорам с бесконечно одинаковыми дверями. Кабинеты-кабинеты-кабинеты, офисные помещения, серые столы, серые стены, белый свет. Расчёты, счета, подписи, печати; удары клавиш компьютерных клавиатур, скрип принтеров, рычание кофеварки – всё кипело и бурлило.       "Дзынь", – приветливо распахнул двери лифт, и мисс Уолкер прыгнула в последний момент в заполненную людьми кабинку. Блестящие панели плавно закрылись, и авантюристка видит своё лицо в мутном отражении, необремененное печалями и раздумьями, с большими глазами, полными надежд и глупости. Позади неё маячит лик робкого Робби, а слева от того – Джонни. Его не узнать: растрёпанный и худой, пиджак на нём висел, как на вешалке. Кейт думает, что ей показалось, и не может отвести взгляд от скуластого мужчины.       "Дзынь", – распахиваются двери. Кейт выходит и оборачивается, встречаясь глазами с Джонни, который с интересом наблюдает за ней. Без обиды, без злобы, без желания обратить её в прах.       Лифт уехал, оставив американку в лёгком недоумении. Джонни работал с ней в одном здании, а она даже не знала об этом. Боже, она до сих пор ничего не знает ни о самой себе, ни о мире, который её окружает. Это поразило и взволновало её больше, чем огромные щупальца, топящие паром.       Бумаги из рук отправляются в мусорное ведро. В кармане звонит телефон.       – Ну, вы там скоро? Мы не можем ждать! Где бумаги?! – раздаётся в трубке хамоватый голос, а затем смех Чака, – Купились, да? Я мог бы стать актёром!       – У вас хорошо получилось, – равнодушно признала Кейт, дойдя до большой двери с золотой табличкой. Тонкий запах сигар сочился из замочной скважины.       – Вы узнали, кто такой Эд?       – Кто? – не понимает мисс Уолкер, легко постучав в кабинет и поворачивая ручку.       – Какая же вы упрямая! Даже себя не хотите слушать! Так не пойдёт, застрянете здесь навечно. Этого хотите? Ходить по кругу в своих же воспоминаниях. Легко знать, что вы уже знаете и идти туда, где вы уже были. Сложнее выбирать новый путь или сталкиваться с тем, что вы не хотите помнить, верно?       Вместо того чтобы открыться внутрь, дверь отъезжает в сторону, и авантюристка ступает по знакомому мягкому ковру, обходит кресло и садиться напротив Чака, который скидывает звонок и убирает телефон в карман. Поезд всё также стоит среди заснеженного леса в тихом снегопаде. Мерцают на стенах светильники, льётся тусклый холодный свет из большого окна. Кейт смотрит на свою же цепочку следов в сугробах на дряхлой платформе.       – Это впервые случилось здесь... – говорит она задумчиво, – впервые я поняла, что никогда не вернусь к прежней жизни; впервые я поняла, чего мне будет это стоить. Впервые я увидела что-то за пределами носа локомотива. Впервые я подумала, что...– американка осеклась и замолкла. Чак довольно улыбается. – ...я подумала, что знаю, куда идти, – закончила она.       – Кажется, вы были на связи, – подмигивает журналист, хлопая по карману с телефоном, – просто не были готовы. Вопрос в том, насколько вы готовы сейчас. Это ваш поезд, – напомнил он, – вы капитан корабля.       Кейт откидывается назад, утопая в кресле, и с её плавным вздохом поезд трогается с места, начиная медленный разгон. Замелькали вековые ели, взметнулась белоснежная пурга.       "Не приходило ли вам в вашу умную головку, почему древние звери оказываются живы; почему острова вдруг то теряются, то находятся; почему так много необъяснимого скрыто у вас под носом", – звучат в её голове слова Ноэля-старшего. – "Мы на вершине айсберга, а вы даже не делаете попытки узнать, что лежит в глубине. Усмирите свой пыл и гордыню, и вам откроется истина".       Всё правда, до последнего слова. Она сознательно глушила в себе всякое знание, закрывала глаза и шла вперёд, не желая останавливаться ни на секунду. Ей было страшно, что каждая свободная минута грозит ей возвращением к истине сначала через образы прошлого, потом через образы настоящего к будущему. Она мало спит и много работает. Если Гансу нужна помощь, он её получит; если юколы совершают переход, они дойдут до конца, а она пойдёт дальше. Снова и снова. Как корабль, который не желает пристать. Она будет долбить стены, и ничто не заставит её услышать и увидеть. Ковчег, бороздящий просторы не удивляет её; мамонты, шагающие по высокой траве, лишь ненадолго приводят в восторг; ритуалы под удары барабанов погружают в видения, которых она не хочет испытывать. Айаваска прозорлива и хитра: делает вид, что верит её словам, а сама использует "бегство" авантюристки себе во благо. Курк убеждён, что Духи не ошибаются, выбирая людей, и если мисс Кейт Уолкер ходила по коридорам снов, она обладает той же силой, что все шаманы и вожди – божественной властью над всеми мирами. Порой он обескуражен её решениями, но это глас предков.       Кейт не уверена, что готова ко всему, что уготовила ей судьба. Её сердце томиться в любви и тоскует по правде, а разум сопротивляется. Уж не автоматон ли она?..       Чак видит её испуганное лицо и утешает:       – Вы лежите мёртвая на почти восьмикилометровой высоте, запертая в древних руинах. Это ли не повод, наконец, перестать убегать? Услышьте своё сердце, откройте его! Давайте!       Кейт инстинктивно прижимает руку к груди и находит там механическое сердце, упавшее ей в руку безропотно и легко. Немое присутствие за её спиной скользнуло тёплым ветром.       Холодная вьюга поглотила ели, поля, горы, луга, полные фиолетовых цветов; обратилась в дождь, обратилась в грозную бурлящую белую пену морского прибоя с чёрным-чёрным песком. Скрип тормозов – стоянка.       – Почему здесь? – спрашивает Чак, следуя за авантюристкой.       Тёмные дюны – намывы прибоя, поезд стоит за ними. Мисс Уолкер утопает в песке, идти тяжело, по плотной кромке у самой воды – легче. Журналиста сбивает с ног волной, затягивает в прибой, Кейт идёт дальше, зная, что это только её мир. Она уже была здесь в страхе перед неизвестностью.       Далёкий зов доисторических слонов. По своим же следам, по самому короткому пути через ложбину в дюнах на поля голубой травы, растущей вопреки всем законам, по чёрной земле. Словно по кукурузному полю она пробирается через заросли толстых стеблей, её лёгкие горят, ноги дрожат; дождь сменяется моросью.       Тихий стон привлекает внимание.       – Ганс! – падает она на колени перед умирающим стариком.       – Анна... – хрипит господин Форальберг, лёжа на сырой земле. Как бы мисс Уолкер ни старалась, ей не хватило сил перенести гения в сухую и относительно тёплую каюту ковчега: латы экзоскелета делали ношу непосильной, но снять их не позволял сам создатель.       – Я Кейт, помните, Ганс? Кейт Уолкер.       Блёклые глаза старика прояснились.       – Кейт... ты знаешь, где мы?       – Мы на Сибирии. Вы исполнили мечту! Ганс, вы должны найти силы вернуться к ковчегу, иначе вы замёрзнете насмерть, – пытается настоять авантюристка.       – М-м-м, смерть... ясно.       – Вставайте же, вставайте, – призывает Кейт, но изобретатель лишь тянет слабую руку к свёртку в её руках. – Да, я принесла его, как вы просили. Но зачем?.. – трепетно разворачивает американка холщовую ткань, открывая большую оболочку механического сердца, внутри которого содержался главный блок – маленькое устройство с клапанами, надёжно защищённое до этой поры. Вымазанные в грязи старческие пальцы тянутся и обхватывают механизм, неловко пытаясь найти отверстия и сорвать затворы.       – Стойте, что вы делаете? Ганс!       Американка вступает в борьбу, пытаясь вырвать из пальцев гения драгоценное сердце. Тот, кажется, не реагировал на её попытки, не слушал её слов, а только с завидным рвением продолжал пытаться то ли открыть, то ли сломать механизм.       – Я обещал... я обещал... Анна просила! Я обещал! Не мешай, уходи! – слабо отталкивает он мисс Уолкер, у которой силы также были на исходе после изнуряющей прогулки под дождём. Противостояние было почти равным с учётом экзоскелета, поддерживающего остатки жизни месье Форальберга.       Кейт не отступала в накатывающей панике:       – Прекратите! Отдайте! Хватит! Я не позволю вам! Это всё, что у меня есть! Это всё, что осталось! – дрожа всем телом, в слезах она вырывает, наконец, заветную драгоценность и тут же оказывается вынуждена отбиваться от старика, к которому вернулись силы.       – Я обещал! – кричал Ганс так неистово, что Кейт едва узнавала в нём безобидного больного изобретателя, – Я клялся! Я должен! Оскара не будет – я обещал Анне!       – Нет! – воскликнула американка в отчаянии, какое впервые испытывала в жизни, и оттолкнула изобретателя так, что тот задохнулся и зашёлся страшным кашлем, сгорбившись, хватаясь за стебли голубой травы и за рукав женской куртки. Из его рта хлынула кровь, окрасив и манжеты, и руки мисс Уолкер. Кейт застыла в шоке, когда на неё взглянули голубые глаза, полные мольбы, просящие её увидеть и понять скрытую истину.       Далёкий гул – зов мамонтов разносился по долине, как рёв страшного зверя. Мелькнули образы давно минувших дней, когда туполицые люди с яростными криками вступали в жестокие схватки, кромсая и рубя. Протяжно трубили слоны и бежали-бежали-бежали... Плескались воды единого океана, рушились и вырастали горы.       – Сердце... – хрипел чуть слышно Ганс, – здесь... остаться... Miter-vo`... – и в этот же момент глаза его закатились, и он рухнул ничком совсем бездыханный. Его рука ещё лежала на предплечье женщины, когда мисс Уолкер, не помня себя, встала на ватных ногах. Она смотрела то на тело изобретателя, то на свои руки, испачканные в крови, и пошатнулась. Образы, мелькавшие в её голове, пропали, голоса стихли, и тогда весь ужас случившегося обрушился на неё страшной волной. Схватив с земли заветный механизм, она помчалась к морю и долго смывала с кожи и ткани красные пятна, пока руки её не утратили чувствительность, а рукава куртки не промокли насквозь. В страшном изнеможении она вернулась к поезду, зашла в вагон и только тогда нашла призрачный покой.       Мягкое кресло на своём месте, Чак – тоже. Кейт медленно села и положила на стол сердце Оскара. Чак задумчиво склонил голову.       – Вот, – говорит она, – я убила Ганса Форальберга.       Журналист бросил оценивающий взгляд, любопытный, но не осуждающий.       – Мне думается, это не совсем правда, – сказал он и пожал плечами, – он был на краю смерти и знал это. Если бы не вы, он бы никогда не оказался на Сибирии, разве нет? Вы не заслуживаете одобрения, но и не заслуживаете порицания и уж тем более не заслуживаете всего того, что с вами случилось – погони, соляные шахты... Вы были в отчаянии.       Задумчиво мисс Уолкер смотрела в окно.       – Я не хотела, чтобы всё закончилось. Мне казалось, я сойду с ума или тоже умру, если всё закончится. Мне было страшно, нет, мне всё ещё страшно. Месье Ноэль сказал, что я не знаю, за что борюсь, я действительно не знаю. Моё прошлое оказалось чужим, планируемое будущее – разрушенным. Всё, что у меня есть – это шаткое настоящее. Мне кажется, надо мной висит "дамоклов меч" или существует сила, которую я не могу до конца осознать. Я всё время думаю об этом, – она перевела взгляд на сердце и нежно коснулась кончиками пальцев металлической поверхности, – единственное, в чём я уверена – моя любовь. Что останется, если и это исчезнет? Что останется после меня? Пришла изнеоткуда и вникуда ушла...       – Останутся ваши поступки, – парировал Чак, – и ваша память. Мы работаем на общее дело. Мы помогаем всему существовать и мы одни из немногих, кто хранит мировой баланс.       Кейт подняла глаза, не совсем поняв смысл слов журналиста, когда открылась дверь вагона и с этими же словами вошла гордая фигура мадам Форальберг.       Женщина остановилась, впуская вперёд себя чопорного мужчину в пальто.       – Это закон, месье Кампо, – строго сказала Анна, – вы не нарушите его ни при каких обстоятельствах. Принимая мои условия, вы принимаете одновременно условия всего нашего общества. Вы поклянётесь хранить знания, которые вы обрели, в строжайшей тайне, а также действовать исключительно в мирных целях на благо всего человеческого рода.       – А вы действуете так? – довольно нагло спрашивает Ноэль-старший.       Анна не повела и бровью.       – Я всё знаю о клятвах, месье Кампо. Если я дала слово, я держу его. Я унаследовала это от своего отца, как и свою роль, – сказала она смиренно, касаясь перстня на большом пальце.       Мужчина хмыкнул, по-хозяйски вышагивая по коридору мимо кресел, следуя в грузовой отсек. Он окидывает властным взглядом пустые новенькие полки, проводит ладонью по гладкой поверхности подставки для музыкальной шкатулки. Кейт не нравится его поведение, а вот Анна кажется абсолютно спокойной: её лицо напряжённо, но не взволновано, весьма бледно в серо-коричневом свете. Сейчас мисс Уолкер заметила знакомые приглушенные цвета.       – Я в коридоре снов? – шепчет она Чаку, наклонившись через стол.       – Типо того, – скучающе бросил он, подперев щёку рукой, – расслабьтесь, нас не видят и не слышат, пока вы сами того не захотите. Вы капитан. Но вы молодец, – вдруг похвалил он, – смогли выйти за пределы своих воспоминаний. Так держать!       Авантюристку это не сильно подбодрило: она знает, как запутан может быть коридор снов и как тяжело из него возвращаться в реальность. В первый раз у неё болела голова и накатывала тошнота, хотя, возможно, тому причина красные ягоды со "смешного дерева". Однако любые недомогания ничто, если она не сможет вернуться или уже мертва. Что теперь?       Ноэль-старший ещё немного прошёлся по салону вагона и, казалось, пришёл к удовлетворению.       – Мне не остаётся ничего иного, кроме как признать вас достойной наследницей Рудольфа. Спасибо за экскурсию, поезд превосходен! Позвольте пожать вам руку, – снимает он перчатку и протягивает ладонь с точно таким же перстнем на пальце.       Анна принимает дружеский жест.       – Могу сказать это и о вас. Для меня честь продолжать союз, который начали ещё наши отцы.       – Кстати о союзе, – не отпускал руку женщины месье Кампо, – я не теряю надежды, что ваше решение однажды изменится. Подумайте, как бы улучшилось ваше положение, согласись бы вы...       – Я не выйду за вас, – отрезала мадам Форальберг, деликатно убирая руку, – это окончательно. Если вы хотите добиться моего расположения, вам более не следует предлагать мне брак. Я хочу вернуться к делам. Месье Кампо... Ноэль, – смягчилась она, – будь мне другом, каким был всегда, – сказала она с таким надрывом, что не только Кейт, но и директор "Игрушек" смущённо потупился.       Анна ушла. Немного помешкав, ушёл вслед за ней Ноэль-старший. Мисс Уолкер оказалась перед дверью, замерев в нерешительности. Чак наблюдал за ней, выглядывая из-за спинки кресла.       – Это ваш шанс узнать всё, так что не медлите. Ваш мозг умирает вслед за телом, рискуете не успеть.       Кейт выдыхает:       – Да. Я готова.       Скрипнула ручка, – и мягкий жёлтый свет очерчивает лицо авантюристки. Мадам Форальберг резко оборачивается, стоя у большого стола в своём кабинете над главным залом фабрики. Вид у неё слегка измождённый, вероятно в том виновны бумаги в её руках и звуковой валик, только закончивший вращение.       – Кто там? – устало спрашивает женщина. – Мой рабочий день закончен. Что вам нужно?       – Меня зовут Кейт Уолкер, мадам, мы с вами встречались однажды, в вашем детстве. Я спрашивала вас, во сколько ваш отец уходит на фабрику, вы не помните?       – Да, в семь пятнадцать, – заученно ответила пожилая женщина и внезапно забеспокоилась, отложила все бумаги, сообщила по связи, что у неё важная гостья, а затем суетливо предложила мисс Уолкер расположиться за столиком на мягких низеньких стульях. Мгновенно появился автоматон, держа в руках поднос с чашками и заварочным чайником.       – Спасибо, Луи, как всегда очень своевременно, – с улыбкой сказала Анна, вдруг превратившись в кокетливую даму вместо "железной леди". Такая перемена застала авантюристку врасплох, заставив забыть слова.       Мадам сдержанно рассмеялась:       – Вы же не думаете, что я всегда веду себя, как автоматон? Право, Кейт, мы обе понимаем цену свободы. Жёсткость необходима там, где необходима. Ты можешь идти, Луи, – махнула она рукой, и автоматон молча исчез. – Сказать честно, я ждала вас раньше, но в вашем характере "прыгать в последний вагон".       К мисс Уолкер вернулся дар речи:       – Ждали меня? Но... как... коридор снов ведь...       – Работает не так? – усмехнулась Анна, – Да, но только с теми, кто не посвящён. С нами всё иначе: мы видим больше и чувствуем больше. Наша память слита с общей памятью всего мира, и сейчас вы свободно прогуливаетесь по своим и моим воспоминаниям, по воспоминаниям Ганса и Ноэля, даже по воспоминаниям Луи, хоть он и не догадывается об этом. Он вообще не привык к рассуждениям, выполняет самые простые команды и молчит, чем ужасно мне нравится. Разница со мной в том, что я осознаю ваше присутствие, как вы осознаёте своё собственное.       – О, – всё, что смогла сказать американка, пытаясь осмыслить услышанное. – И месье Кампо?       – Да, он тоже, – подтверждает мадам Форальберг, элегантно отпив несколько глотков чая, – но он слишком надменен, чтобы уделять время простой запутавшейся американке. Впрочем, вы смогли удивить его своей стойкостью, к какой он не был готов. Он был всегда скептически настроен, хотя я всячески просила не недооценивать вас.       – Это мне не впервой, – вздыхает мисс Уолкер, спохватываясь: – Постойте, вы говорите, будто знали, что это буду я. Что я окажусь здесь.       Анна загадочно улыбнулась.       – Я не могу знать будущее, но я могу знать, какие силы меня окружают и предугадать исход. Это похоже на большой конвейер в цеху: вы загружаете материалы, нажимаете кнопки, запускаете ленту – и мысленно видите итог. И если я и нажала несколько кнопок, то всё остальное сделали за меня механизмы. Как удобно! Я люблю, когда всё работает без сбоев, когда во всём есть порядок, тогда никакая сила, даже самая разрушительная, не сможет выбить меня из колеи. И это то немногое, что объединяет меня с Гансом.       Кейт всё поняла и даже посмеялась над собственной близорукостью.       – Ганс, который всё предусмотрел: заводники, расстояния, расписание других поездов, деревню юколов. Остров с мамонтами. Он видел его?       – С того самого дня, как он вышел из комы – да, ему открылся один из множества путей. Он принял это очень открыто, очень по-детски и вдобавок рассказывал каждому человеку, которого встречал, – она удручённо вздохнула, поставив чашку на блюдце. – Именно этот факт предопределил его судьбу.       Авантюристка беспокойно заёрзала, принявшись лепетать извинения, но Анна повелительным жестом останавливает её.       – Вы здесь не для этого! Ваше искупление уже свершилось.       Тяжесть молчания казалась невыносимой целую минуту. Мисс Уолкер разглядывает свои руки без единого следа крови. Чёрный перстень смотрится чужеродным. На душе у Кейт тоскливо.       – Ваш отец испугался разглашения каких-то тайн?       – Никто бы не принял разговоры Ганса всерьёз, однако он боялся за сына, как любой отец. Если всё время дразнить быка и не осознавать это, окажешься на рогах. Жаль, что я поняла это слишком поздно.       Мисс Уолкер запустила руку в карман и нашла там точно такое же кольцо. Показывая его на ладони мадам Форальберг, она заметила незначительные отличия в характере печатки и оправы, а также в нанесённой гравировке.       – Как вы уже догадались, мой отец и отец Ноэля (звали его Гильберт Кампо), создали союз, основанный, как это ни парадоксально звучит, на "живых" механизмах. Корни этого союза лежат очень глубоко и восходят к вещам, которые кажутся слишком фантастичными, чтобы быть правдой. Сказать честно, они не создали ничего нового, лишь воскресили изобретения "универсальных людей", однако в процессе им открылись такие знания, какие лучше держать под замком. Они дали клятвы о неразглашении, но человеческая природа непостоянна, и скоро у них появились последователи, которые обнаружили неожиданную связь между автоматонами, духовным просвещением, мировым порядком и... тем материалом, с которым вы столкнулись. Среди этих последователей были люди честные, а были корыстные. Истина, как это ни печально, открывается не только добродетели. Прозвучит страшно, но я счастлива, что унесла в могилу всё, что могло представлять выгоду для корыстных людей, но я не могу гарантировать добропорядочность Ноэля. Я имею ввиду Ноэля-младшего.       – Я не заметила на его пальце кольцо.       – Это потому, что официально он не состоит в союзе, хотя его и пытались обучить слышать и видеть, но, – поджимает Анна губы, – некоторые люди не восприимчивы ни к чему, кроме денег.       Американка внимательно и задумчиво осматривает гравировку на печатке – символ принадлежности к тайной группе людей.       – Это инструменты для проектирования автоматонов, а не масонские символы, как считал Пит.       Мадам Форальберг загадочно декларирует:       – " <...> Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов..; когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, когда он утверждал вверху облака, когда укреплял источники бездны", – твёрдо звучал её голос. – Это Уризен, что есть "Великий архитектор", очерчивающий циркулем земную твердь. Отец был увлечён мифологией Блейка, хоть и казался радикальным агностиком. Он считал, что материал – "тело всего сущего", что это живая материя, созданная из праха единого народа, существовавшего в далёком прошлом на едином материке, которое омывало единое море. Эта материя стала толчком к развитию автоматонов – появлению "души". Душа, рождённая из памяти великих праотцов и праматерей, ищущая такие же родственные души.       Анна склонила голову в сторону больших окон, выходящих на главный цех фабрики. За стёклами по железному помосту, танцуя и играя, прошла прекрасная Эгейя, полная девичьей радости. Она бросила короткий взгляд в сторону Кейт и затянула песню, очень похожую на песнь Лусии. Как мимолётное видение, автоматон исчезла. Мадам Форальберг опускает в чашку кусочек сахара и медленно размешивает, пока тот не раствориться полностью.       "Дзынь-дзынь", – звенит фарфор от ударов ложечки.       – Вот превосходный образец полноты жизни, – Анна указывает на шею мисс Уолкер, где покоится сердце, – и это.       – Там материал?       – Без него нет жизни, нет Души. Без него автоматоны – всего лишь автоматоны, а люди – всего лишь люди.       Кейт вспоминает, что у неё тоже есть чашка чая. Медовая жидкость в полупрозрачном фарфоре не имеет ни вкуса, ни запаха.       – Когда человечество лишилось Вечности из-за гнева Создателя, тогда и мир разделился, – подытожила Анна, – но это только мифы. Вы видели затерянные земли и древних зверей – отголоски Вечности. Вы думаете, наверное: "что за сумасшедшая старуха?".       – Вовсе нет, – отвечает Кейт не слишком убедительно.       Мадам Форальберг рассмеялась, пока в окнах, словно на сцене, не появились вначале ругающиеся братья Кампо, а затем спорящие Ноэль-младший и Мария. Последние бросали друг в друга обвинения, достойные трагедии Шекспира.       – Вражда-вражда-вражда... – вздыхает Анна, – я устала видеть это. А вы нет? История, старая, как мир, где Ромул убивает Рема и получает все лавры.       Мисс Уолкер что-то беспокоит. Она вспоминает:       – Он сказал: "Эд опять получит все лавры".       К спорящим фигурам Марии и Ноэля присоединяется третья, пытаясь урезонить разгорячившихся друзей. Кейт узнаёт несчастного мужа Марии.       – Кто он?       – Очередная жертва жестокости Высшей силы, растоптанный, истерзанный человек, – качает головой наследница фабрики, – он совсем пал духом. Я предупреждала его об этой девице!       – Мария? Она избранница Ноэля-старшего и, похоже, состоит в обществе.       Мадам надменно фыркнула.       – Вам не следует полагать, будто у неё случились откровения, кроме одного: без покровителя она ничто. Кольцо на её пальце не более чем память о первом муже, и в союзах – самых разных – она видит исключительно денежную выгоду. Она не опасна для вас. Другое дело, её соратники.       – Сандерс и Джонни? – быстро спрашивает мисс Уолкер и видит в глазах Анны гнев и боль.       – Я не могу сказать вам, вы должны сами. Торопитесь, времени у вас мало.       Авантюристка быстро допила чай, собираясь с мыслями. Знакомое присутствие за её спиной было как никогда ощутимо, но она проигнорировала его в очередной раз, слишком занятая раздумьями о своей судьбе. Едва она сформулировала следующий вопрос, как на столе Анны задребезжал телефон, требуя внимания.       Всё померкло. Мадам Форальберг смотрела куда-то мимо Кейт, будучи уже в своей жизни, следуя своим путём. Телефон пробудил её от задумчивости, сковавшей тело, и наследница фабрики, тяжело вздохнув, встала и сняла большую трубку, принимая вызов. Тут же на её лице отразилась трагедия, состарив её на десяток лет, и мисс Уолкер затаила дыхание.       "Это большая потеря для всех нас! Его душа будет жить в общей памяти праотцов и мраматерей наших. Да покоится он с миром!", – сказала она голосом, полным скорби, и в бессилии положила трубку на рычаг.       С минуту она стояла без движения и вдруг произнесла в пустоту: "Смотри, Ганс, нас всё меньше и меньше, скоро тебя и меня не станет... Ушёл в память мира первый человек, после тебя, которому я доверяла все тайны. Что дальше? Кто продолжит наше дело? Кто будет хранить память прошлого? Кто будет нести бремя двух миров? Мне остаётся надеяться, что появится кто-то, кто окажется достаточно силён, чтобы преодолеть все соблазны; кто-то из нас, кому хватит возможностей сохранить крупицы порядка. Может, этот человек уже существует. Может, он где-то очень далеко... на остове или среди твоих друзей юкол. А может, он ещё не пришёл в этот мир или пока слеп и глух. Я верю, что однажды автоматоны и люди перестанут быть оторваны друг от друга, верю, что всё созданное человечеством, будет идти во благо, а народы осознают, что у всех нас был единый предок и насколько мы сильны, когда вместе. И кончатся бесконечные войны. Кончится грызня. И мы будем как раньше ходить по одной земле, как по раю, где звери не прячутся в страхе при виде человека. Мы будем как атланты! Мы будем творить жизнь, как Боги! Мы восстановим былые связи с природой, познаем её мудрость, познаем самих себя. Ты будешь смеяться, но я мечтаю не о мамонтах на Сибирии, а о Сибирии вокруг нас. Как глупо... мои мечты ещё более несбыточны, чем твои, но я не хочу как ты убегать в неизвестном направлении. Я буду здесь до конца. Грядут большие перемены: смена идей и власти, чуть только отпустишь вожжи. Зря я согласилась на твоё предложение. Нет, мои желания лежат далеко за пределами поисков священных мест. Я остаюсь. Я остаюсь среди чужих людей, чтобы давать надежду тем, кто увидел истину и даже тем, кто не видит. Чтобы сдерживать отпрысков Ноэля. В память нашего отца и для всех автоматонов. Да... Помни о клятве, данной мне: береги сердце от злых Духов и злых людей".       Знакомое шипение музыкального валика прекратилось – механизм завершил работу. Немного поразмыслив, она вызывает Луи и вручает тому валик с распоряжением немедленно отослать механизм в отель "Кронский" вместе с солидным пожертвованием на нужды старой гостиницы с припиской "в благодарность другу и соратнику, уважаемому г-ну Феликсу. P.S. номер 376". После ухода автоматона, пожилая женщина страдальчески схватила стопку писем из того же шкафа и сжала их в такой свирепой ярости, что мигом напомнила мисс Уолкер страшную богиню, высеченную у входа в затерянный город. Буйство быстро улеглось, оставив несколько скупых слёз на запавших щеках и дрожащие плечи. Желание утешить пожилую женщину оказалось сильнее страха и неловкости, но Анна не дала коснуться себя, отшатнувшись в сторону. В бессилии она опустилась в рабочее кресло за большим столом, недвижимая, растерзанная, бледная и мёртвая.       Пережив первый шок, Кейт крадучись подходит к шкафу, решив открыть ящики, в которые не заглядывала ранее. Тихие шаги позади напугали её не так сильно, как голос у самого уха:       – Вы узнали, кто такой Эд?       – О, Господи, Чак! – злиться и стыдиться своих действий американка, – я как раз пытаюсь докопаться до истины...       – Меня раздражает ваше хождение окольными путями, – бурчит журналист, начиная одну за другой скидывать книги с полок.       – Что вы делаете?       – Если берётесь за дело, то делайте хорошо или...       – ...брось дело. Да, я знаю.       – Старушке уже всё равно, так действуйте же!       В кабинете стоял запах сигар Фуэнте.       Очередная книга упала на пол с шелестом страниц, выплюнув пожелтевший конверт. Кейт подбирает находку, заглянув внутрь, разворачивая письмо полностью на французском, в которое была вложена газетная вырезка с фотографией. И если прочесть письмо для американки представлялось затруднительным, на фотографии она мгновенно узнаёт мужа Марии и Ноэля-старшего пожимающими руки на фоне знакомой двери с табличкой. Мисс Уолкер знала эти коридоры, наполненные бесконечно холодным светом. Размытые лица позади тоже казались знакомыми. Отчётливый профиль человека, что был важной персоной на приёме, куда так стремился попасть Дэн. Была здесь и Мария, скромно выглядывающая из-за левого плеча своего суженого, а справа ближе к Ноэлю стоял хмурый человек, которого авантюристка никогда не узнала бы – так сильно он изменился. Газетный заголовок гласил: "Игрушки обретают нового защитника", и тогда сознание Кейт вспыхивает и озаряется светом понимания. Подпись в конце услужливо помогает завершить цепочку догадок и рассуждений: вот молодая женщина с толстой пачкой бумаг стоит перед дверью со сверкающей золотой табличкой, полная наивных надежд, что её заметят. И её заметили, поручив важное дело.       – Lormont...       – А? – склоняет голову Чак.       – Он сказал: "Эд получит все лавры", это был Лормонт, загадочно погибший как раз в то время, когда я только начинала работать на компанию, и в его память, табличку ещё не успели перевесить. Я знаю, кто такой Эд, Чак. Вот он, – указывает мисс Уолкер на странного насупившегося человека рядом с Ноэлем, – это Эдвард Марсон, ставший единственным полноправным владельцем юридической компании "Марсон и Лормонт".       Фотография высказывает из рук американки, как когда-то верхний лист стопки бумаг сорвался от лёгкого сквозняка. Почувствовав нехватку воздуха, Кейт уходит из кабинета, оставив Чака и бездыханную Анну без прощального слова.       Застыло обледенелое колесо под тёмно-синим небом. В тусклом свете фонарей сводчатого моста, кинутого чрез фабричный ров, большими хлопьями валит снег. Там, за сумрачным последним пролётом силуэтами застыли раскидистые ели с большими снежными лапами. Ступишь туда – и сумрачный лес захватит в свои владения – пропадёшь. Мисс Кейт Уолкер замирает перед снежной занавесью, как перед волшебным пологом, не решаясь ни шагнуть за него, ни повернуть назад.       Чуть мигает один фонарь. Молодая женщина едва касается железных перил, смахнув сугроб, пушистый и мягкий. Её замёрзшие пальцы белые, бесчувственные, почти неживые, и только биение сердца настойчиво сообщает, что жизнь ещё есть в её груди.       Авантюристка ждала паники после осознания возможной связи семейства Кампо, Форальберга, юридической компании и почти всех людей, что окружали её, но едва вспыхнув, паника затихла, уступив место решимости.       Всё успокоилось в ней – ненависть и страх.       Гнев становится пустым, любая сила – бессильной, как слепо кидающийся бык, сражённый человеческим умом. Пусть через мутное стекло, но она может различить то, где начала вырастать причина злобы её преследователей, и то, где она нашла апофеоз. Прямолинейность их приёмов стала настолько очевидной, что более не составляло затруднений справиться с ними.       И ей больше не за что корить себя. Не нужно трусливо бежать.       Вновь ласковое присутствие оказывается рядом, и тяжёлые тёплые руки опускаются на её плечи. И тогда грозные ели, величественные горы, затерянные острова, полные тайн, и люди, полные секретов, перестают быть враждебными и становятся притягательно манящими.       Вместо угнетающей совести, рождается тяга к познанию. Вместо разрушительной одержимой любви, собственнической, сжирающей её внутри, как материал железо, она чувствует любовь, дающую силы, нежную и светлую. Бесконечный путь больше не виделся единственно возможной альтернативой офисной жизни, перед ней открылась сотня, тысяча путей и миллионы судеб, которые она может принять. Она впервые опустила голову во мрак тёмных вод, чтобы разглядеть что-то кроме верхушки айсберга. Она готова достойно встретить всю правду.       Она может, как Ганс отправиться в неизведанные земли или как Анна остаться в бурно развивающимся мире, находя и в нём особые цели. Как мечтала мадам Форальберг: Сибирия в её сердце не столько далёкий остров, сколько эфемерное напоминание о сложности и простоте Вселенной, о первобытной силе природы, могущей огромным циркулем очертить границы дозволенного.       Бледная полная луна просвечивала через снежный покров среди острых верхушек елей. Кейт знает, что, возможно, она опоздала в этот раз на поезд, а если и нет, ей предстоит завершить эту великую игру со своей жизнью. Теперь она знает, куда идти. Она знает, откуда она пришла.       Тени величественных мамонтов прошагали где-то вдали, на них сидели юколы, а раньше их предки и предки предков, пока руки не сомкнулись в единую цепь. И запели прекрасные девы гимн сладостной жизни, воспевая Мир, воспевая Miter-vo`.       Тяжёлые руки осторожно съехали с плеч молодой женщины, не принадлежащей ни к одной расе и национальности, но принадлежащей ко всем. Та медленно оборачивается.       – С вами всё в порядке, Кейт Уолкер? Вы хорошо себя чувствуете? – интересуется знакомый голос Оскара, и авантюристка прячет руки под клетчатым шерстяным шарфом, прижавшись ухом к груди, слыша грохот множества сердец, песни множества Душ, но громче всех одна.       – Да, – шепчет она в тишине ранней ночи, – я вернулась домой.       – Вы не дошли и до середины пути, – напоминает машинист, чей голос звучит так естественно, что совсем не отличить от человеческого.       – Пусть. Мне хорошо здесь.       – Вы же не думаете остаться, правда? – так по-детски наивно спрашивает он. – Поезд не будет ждать вечно, Кейт Уолкер. Долгие стоянки крайне вредны для тонких механизмов. Я бы не хотел, чтобы вы уходили.       – Так ты не хочешь, чтобы я оставалась или уходила? – допытывается авантюристка.       В белой пелене меж еловых лап сверкнул огонёк, в морозном воздухе разнёсся тонкий свист.       – Я бы хотел, чтобы вы заняли своё законное место пассажира, если вы не против и если наш союз ещё в силе…       – Могу ли я? – робко надеется авантюристка. – Я боялась сказать о Гансе. Я хотела забыть, хотела всё исправить, хотела как-то искупить свою вину за эгоизм и оградить тебя, уберечь от любого зла, какого боялись Ганс и Анна.       Яркий свет прорезает пространство ночи, падает на рельсы, врывается прямо на сводчатый мост. Хлопья снега сверкают миллионами звёзд. От них веет жаром.       – Вы уже сделали это, Кейт Уолкер. Одного вашего присутствия достаточно.       – Ты не возненавидишь меня?       – Полагаю, в отношении вас мой внутренний блок позволяет лишь один спектр чувств, сдерживать которые я бессилен, и более не собираюсь это делать.       Свист превращается в прерывистые настойчивые звуки, рушащие всё вокруг, несущие страшное предзнаменование неминуемой гибели. Никто и не думает двигаться с места, удар – и дрожащая земля уходит из-под ног.       Тьма навалилась тяжёлым камнем.       Кейт вздрагивает и просыпается от очередного сигнала телефона. Она задремала в кресле во время долгой ночной стоянки. Лунный свет так ярок, что заставляет щуриться, как от солнца. Экран телефона мигал, напоминая о множестве пропущенных звонках и непрочитанных сообщениях. Ганс тихо похрапывал на постели, над его столом горел тусклый дежурный свет.       На цыпочках мисс Уолкер проходит в спальню и гасит лампу, погружая всё во тьму. Едва слышно шуршит дверь вагона, чтобы впустить мороз и лёгкий пух снега. Кейт прижимает палец к губам, призывая к тишине, и запоздало отключает звук на телефоне, успев мельком прочитать: "Вы очень сильно пожалеете! Возвращайтесь немедленно, пока не поздно! Я не шучу, Кейт! Вы ходите по тонкому льду!".       Оскар жестом показывает, что надо ещё немного подождать и что ему нужно масло для суставов. Кейт приносит ему маслёнку и помогает смазать скрипучие шестерни и поршни, аккуратно залезая тонким носиком в самые трудные места. Пока она подлезала к шее, автоматон тихо спрашивает:       – Сегодня вы снова получили угрозы?       Авантюристка качает головой и фыркает – ничего, якобы, не беда.       – В мои обязанности входит заботиться о вашей безо…       Мисс Уолкер закрывает ему рот ладонью, прислушиваясь к неясному бормотанию почти разбуженного Ганса. Сон у того беспокойный и поверхностный.       – Ш-ш-ш-ш, – только говорит молодая женщина, продолжая работу. Автоматон наблюдал за её сосредоточенным лицом.       Почувствовав, что пролила несколько капель, она раздражённо цокает и впопыхах ищет тряпку, пока ту не протягивает ей Оскар. Пока она отвлечена, вытирая маслёнку, машинист пытается незаметно прочитать что-то на экране мобильного телефона, оставленного на столе. Его неловкость, разумеется, была тут же обнаружена. Кейт щёлкает пальцами перед его взором, недовольно нахмурив брови. Автоматон виновато отступает.       Недовольство постепенно проходит, когда авантюристка методично стирает пролитые излишки с шеи Оскара. Она чуть наклоняет голову, точно прислушиваясь или внимая к чему-то, что не может уловить. Толи её беспокоит какая-то мысль или забытый вопрос или слово, которое вертелось на языке, но всякий раз ускользало. Сдавшись, она безвольно опускает руки. Оскар забирает у неё тряпку. Вспомнив нечто важное, мисс Уолкер кладёт ладонь на сердце и не чувствует ничего, кроме пустоты. Это ей не нравится.       Экран телефона мигнул ещё раз, сообщая: "Кончайте это безумие! Вы не имеете представление, с кем вы связались! Уходите с детективом, это последнее предупреждение! ".       – Почему мы стоим? – шепчет Кейт.       – Мы отправимся, как только вы захотите. У всего есть конец и начало, Кейт Уолкер, – как всегда наставнически отвечает автоматон.       В дальней комнате закашлял Ганс и повернулся под одеялом на другой бок. Авантюристка тянет руки, утопая в металлических объятиях машиниста. Только сейчас запахи машинного масла, металла и кожи нахлынули волной. Тяжесть прижатого корпуса автоматона ощущалась на всём теле. Дышать стало тяжело. Ноги подкосились.       Поезд тронулся и плавно набирал ход, выстукивая колёсами чёткий ритм сердца.       Касаясь губами холодных губ, молодая женщина чувствовала нарастающую сладость и боль, будто сама жизнь обрушивается на неё экстазом и одновременно агонией, заставив запрокинуть голову и мёртвой хваткой вцепиться в клетчатый пиджак, комкая грубую ткань на железной спине. Немой крик вырвался из неё, заглушаемый свистом локомотива. Руки машиниста держат уверено и крепко, не давая пошевелиться. Молния пронзила её, все мышцы сжались, и в чистом блаженстве и в лютой боли она слышит пронзительный голос прекрасной Лусии, поющей великую оду Красоты и Мира.