Тавр поверженный

             Гонг.       – Ili-o! – крикнула Лусия и села в широкую четвертую позицию, разведя колени. – Koi-ai-ai-ai! Ya-ya-ya! – хлопок над головой.       Гонг. Розовый лоскут ткани с золотой внутренней отделкой – всё, что прикрывало молодую испанку ниже пояса, оставив плечи и торс открытым. Она раскрывает руки над головой ладонями вверх, словно поддерживая небосвод. Голова её запрокинута, чёрные волосы, мокрые от пота, разметались небрежной копной, спускались локонами на обнажённую грудь.       «Ni ka!», – кричат ей зрители, – «ni ka!».       Вся окутанная бликами трепещущих факелов, Лусия в кульминации священного танца, закатывает глаза, открывая рот. На неё сходит божественный свет, на неё сходит видение потустороннего мира, погружая в агонию и сладость. Её тело бьётся в судорогах, мышцы одеревенели от напряжения, и вся она, будто древо, гибкое и крепкое, тянулась вверх.       Недвижимо застыли люди вокруг, – её соратники, души древние, души новые, живые и мёртвые – все здесь. Они наступают волной, покрывают её голову в разы большим полотном ткани, что шлейфом раскинулся за спиной. Они растирают её мышцы, они вдыхают в неё огонь, возвращающий силы, сопровождают её на нелёгком пути познания. Покрытая, словно вуалью, Лусия шептала речи – вопросы и ответы.       «Почему мы стоим?», – спрашивала она, – «Мы отправимся, как только вы захотите. У всего есть конец и начало. Ты возненавидешь меня? Могу ли я? Ш-ш-ш», – замолкает и начинает вновь: «Кто мы? Куда мы идём?».       Никто не отвечает ей, никто не пытается рассуждать, все отступают, открывая путь из зала с толстыми столпами навстречу тёмному проёму в ледяной синеве. Красный огонь факелов бросал жгучие отблески на резные стены, на витки колонн, на маленькую фигурку Лусии, стоящей перед открытой бездной дверного проёма, где царил холод вечных снегов, чёрных скал, острых божественных пиков. Протянув руки вперёд, испанка бесстрашно идёт навстречу ледяному ветру под покров млечного пути.       Медленны её шаги, пряма спина, высоко подняты и раскрыты ладони. Ткань, по-прежнему покрывавшая её голову, тянулась шлейфом позади, который поддерживали люди. И потянулось величавое шествие на звук барабанов.       Под чёткий ритм ступали босые ноги по снежному насту, круглое озеро отражало звёздный купол, умножая белый свет. Пропадал всякий холод, и ледяные оковы, казалось, не трогали странников. Их поддерживали усилившиеся звуки барабанов, не давая сбить темп, толкая дальше, туда, где вначале бирюзового языка ледника у самой его кромки на высоком кресле восседала та, которая недавно присоединилась к людям, нашедшим приют здесь, среди древних руин.       Даже в ночи при скудном свете розовый полог светится мистическим сиянием, сверкая золотой каймой и иногда обнажая золотую изнаночную сторону, стоило ветру лишь приподнять полотнище. Полу обнажённая Лусия сверкала вместе с ним, представ ведьмой, нимфой, апсарой, чедипе. Женщина на высоком кресле сама, как сошедшая с «лысых гор», посмеивалась, кривя рот в кривозубой ухмылке. Её маленькие чёрные глазки тоже смеялись, выражая лёгкую надменность.       – А-а, – скрипит шаманка, – сама не пришла, тебя привела.       Лусия опускает протянутые руки, её лицо не выражает ни радости узнавания, ни горести от встречи – вообще ничего, кроме лёгкого любопытства. Люди позади, единожды окинув взглядом двоих женщин, не сговариваясь, поняли воцарившееся напряжение и разбрелись кто куда. Мигом разношёрстная толпа исчезла.       Полог спадает с головы испанки, когда та лёгким движением откидывает волосы за плечи. Звёздный свет ласкал тонкую кожу на её обнажённой груди, вызывая лёгкою волну мурашек.       Айаваска фыркнула:       –…и у Духов нет стыда…       – У каждого свой способ познания, – дерзко бросила испанка и совершила жест, пародирующий выпивку, вызывающе смотря на женщину снизу вверх. – У тебя это. У них, – кивает куда-то в темноту, – другое. У меня своё. И у неё. Не нравится, так иди прочь.       – М-м-м, т-ц, – недовольно причмокнула губами шаманка. – Быть беде, плохо! Плохо ходить по магическим путям очень долго. Мисс Кейт Уолкер должна вернуться.       – На что она тебе? – взвинтилась вдруг Лусия, – На что тебе эта американка? Иди своей дорогой! Будь там, где ходят большие слоны, а нам нравится здесь. Ей тоже нравится здесь. Я слышу её, ушедшую в Miter-vo`–ovo` и идущую дальше, навстречу нашим прародителям. Наши праматери и праотцы, – вновь возносит руки юная испанка, отчего её тонкая фигурка ещё больше вытягивается, – радостно встретят её и одарят всех нас в благодарность своими дарами. Наши души соединятся и будут свободны, когда придёт время.       – Такунук! Глупый ребёнок! – не разделила её ажиотаж шаманка, – Глупый, как страус! Души наших предков указуют путь, но не одаривают. Дар – это смерть, но смерть – не дар, – захихикала она, – ты видишь истину, но не видишь своего пути. Глупая. Ту-ук, тут.       – Я вижу! – возмущалась молодая испанка горячо и свирепо, размахивая руками. – Я иду к Вечности! Ты не права: наши прародители одаривают нас священным огнём жизни. Мы будем могущественнее Богов, мы и есть Боги, зная прошлое, настоящее и будущее. Кейт поможет нам познать ещё больше, выйти за все пределы, туда, – с горящими глазами обращается Лусия к звёздам, – где не было до селе ума человеческого.       – Не поможет… – скрипит Айаваска.       – Её жертва наше спасение, – настойчиво твердила испанка.       Шаманка не уступала:       – Не поможет… это не поможет, глупый ребёнок, ту-ук, тут.       Взрыв и короткое землетрясение прекратило их спор, заставив обеих вздрогнуть от испуга и взглянуть на острые пики, которые невозмутимо застыли на фоне млечного пути в бирюзовом свечении. Там что-то двигалось, нечто неземное поднимало рогатую голову, неумолимо наступая, норовя разрушить мирное благоденствие. Слышались голоса, удары кирки, удары молотов и оглушительный треск ломаемой породы. Лёд пел. Выли ледники от боли, скулили седые горы, разбуженные насилием. Трепетало небо.       Лусия в ужасе отступила, и её без того большие бездонные глаза открылись ещё больше, округлившись до ровных омутов. Её сердце билось как у лани перед тигром, пока мерцающий небосвод заслоняла голова рогатого зверя.       – Señor sálvame!       – Ай-яй, теперь ты вспоминаешь своего Бога? – уколола Айаваска. – Видишь сейчас? Духи не будут помогать нам, мы не властны над их миром. Ты примешь их, как данность, а не средство.       – Сердца Богов одинаковы: они милосердны, они могущественны и…       – Подобны! – с завыванием подскакивает на своём помосте шаманка, – Не равны! Их власть – не наша забота. Скоро всё погибнет!       В исступлении юная испанка упала на землю, распластавшись на розовом своём плаще. Из неё прорвались сдавленные рыдания, вторящие заунывной песне гор.       – Пожалуйста… – молила она, – это всё, что у меня есть. Это место моё святилище, моя колыбель. Ты знаешь, как умилостивить Духов и Богов. Ты знаешь, кто мы и куда идём. Помоги мне! Помоги уйти в Miter-vo`–ovo`, я принесу сколь угодно жертв… я останусь там, если нужно, и предстану… перед прародителями…       – Не поняла ещё, – укоряла Айаваска, – прародители – не Боги, тук-тут. Их сердце – твоё сердце, их души – твоя душа. Глупый ребёнок, – повторяет она, – иди по своему пути и слушай голос предков. Miter-vo` не спасёт тебя.       – Тогда спаси наше пристанище, взови к Духам.       – Нет! Не это святилище надо спасать…       Мудрая шаманка юколов выглядела обиженной, и замолкла, искоса поглядывая на чёрный плывущий силуэт бычьей головы, надвигающейся, как киль корабля. Её лицо выражало что-то между испугом, презрением, надменностью и завистью.       – Духи не хотят говорить со мной. Они преследуют вас, заигравшихся детей, им нравится забавляться с мисс Кейт Уолкер, и они будут идти с ней, пока не достигнут самого чрева. Кейт Уолкер должна прекратить следовать их прихотям и, наконец, воззвать к себе.       Низкая вибрация, похожая на рык, прокатилась по скалам, и сквозь неё прорвались шаги, знакомые обеим спорящим женщинам. Громко скрипел снег на морозе. Айаваска расплылась в сладкой улыбке.       – Доброй… ночи, – кратко поздоровался Оскар, выйдя из тьмы на скудный звёздный свет, – если временная шкала сколько-то применима к этому месту.       Зеленоватое свечение, в котором купались ледники, окутало и его, сделав лицо почти изумрудным и непохожим ни на статичную маску автоматона, ни на подвижное полное огня человеческое лицо. Будто живое воплощение Духа или Бога предстал он перед взором юной испанки, бьющейся в истерике, и невозмутимой пожилой юколки. С неимоверной прытью Лусия бросается ему в ноги, словно он был её последней надеждой, но машинист не впечатлён ни её эмоциональными жестами, ни горячими речами.       – Пожалуйста, – останавливает он её, – спасение вашего мира находится вне пределов моей компетенции. Я пришёл сюда не для этого.       – Красавчик пришёл просить за мисс Кейт Уолкер, – верно предполагает Айаваска. – Мисс Кейт Уолкер не желает покидать Miter-vo`, найдя там всё, что она искала. Красавчик мог бы заставить её отказаться от всего, и это бы, возможно, помогло спасти этот храм. Но для этого он сам должен захотеть вернуться. А он хочет?..       Оскар молчит, глядя куда-то в сторону. Айаваска, разумеется, знает причины его молчания.       – А-а, ту-ук, тут, – заискивающе ухмыляется она, – красавчику нравится быть там с ней или сам по себе… там он может быть тем, кем хочет, и делать то, что хочет… но это опасно! Мисс Кейт Уолкер может остаться там навсегда!       – У вас есть идеи? – просто спрашивает машинист, заметив, что Лусия вся насторожилась.       – Если красавчик уйдёт, мисс Кейт Уолкер пойдёт за ним куда угодно.       Это простое решение, казалось, не слишком впечатлило Оскара. Он издал неопределённый скрип, похожий на саркастичное мычание, и произнёс:       – Если бы это было так, я не вынужден был бы обращаться за помощью в этом вопросе, – и, подумав, добавил: – к тому же, я не считаю подобную манипуляцию честной.       – Тогда Духи её заберут! – жестоко бросила шаманка, – Этого ты хочешь? Смотреть на её сладкую смерть?       Машинист вновь не удостоил женщину ответом, но взгляд не отводил. В нём ощущалась особая сила, которую чувствовала притихшая Лусия, скрючившаяся на плащине, как беззащитный зверёк. Айваску же нисколько не смущали «штормовые волны», от которых дрожала земля.       – А ты бы пошёл за ней, а? – противно хихикает Айаваска, – да-да, тук-тут. Красавчик хочет быть с Кейт Уолкер, но не может дать ей то, что хочет, не в мире Духов.       Фигура исполинского зверя заслонила уже половину небосвода, погасив звёздный свет. Техногенные звуки механизма разрывали густую тишину.       Айаваска довольно смеётся, ощущая гнев и беспомощность Оскара.       – Ту-ук, тут, е-хе-хе, тук. Глас Духа – тонкое ухо, сердце Духа – глухое ухо. Я, Айваска, всё слышу, вот, – махнула она рукой на чудище за своей головой, – вот, где сердце. Грохочет! Слышу, – театрально прислушивается она к ледникам, – Кейт Уолкер стонет в сладких муках. Зовёт тебя!       И действительно горы вокруг будто обрели реальный голос американки, манили нежными вздохами. Словно песнь сирены или глубинная музыка Эгейи, звуки наравне с грохотом металла наполняли густую тьму, скрывшую очертания предметов и людей. Всякий свет померк.       – Хорошо, – раздался среди этой какофонии голос Айаваски, – я помогу тебе.       Никакого уточнения не последовало и осталось загадкой, кому же дарована спасительная рука, но пусть так – Лусия была счастлива, очнувшись с чувством надежды. Утренний свет проникал через щель в дверях старого оррео, и в его одиноком луче клубилась пыль. Может быть мир, за пределами гнилых досок может быть ещё спасён? Лусия никогда не думала об этом в таком ключе. Для неё существовало лишь святилище где-то высоко в горах среди древних руин, святилище, полное образов полубожественных предков, которые шли бок о бок со зверями, находясь в гармонии с природой и самими собой. И не было там войн, не было злобы и зависти, не было бедности, в которой прозябала одна забытая богами семья. Не было сиротства, не было голода, не было греха. Там юная испанка без страха шагала перед незнакомыми лицами, а здесь что же?.. стоит на избитых коленях беднее мыши.       В изнеможении она ложится на дощатый пол, вдыхая запах старого дерева, зерна, рыбы, соли и воска потухших свечей. Благовония давно прогорели и потеряли стойкий аромат. Ничто не напоминало о сакральном действе, одни стёртые половицы в центре дока говорили о множестве однотипных шагов. Здесь, на краю пропасти у Геркулесовых столпов она отчаянно сражается за жалкую жизнь, пока где-то там идёт жизнь другая. Будь у неё выбор, она бы давно достигла Miter-vo`–ovo`, но она всего лишь глупая неистово верующая девица, танцующая почти каждую ночь, чтобы довести себя до экстаза.       Пусть так! Если сегодня ей не доведётся поесть, она поклялась в последний раз станцевать перед алтарём своей веры. Она отдаст все силы и падёт, погубив себя, как зверя на арене. Жители Солнечной колыбели поняли бы её, прародители простили.       Тонкий луч света неожиданно померк на мгновение, и детский мальчишеский голос шёпотом позвал испанку по имени. Лусия насторожилась сначала, но голос был ей хорошо знаком и вызвал смешанные чувства беспокойства и раздражения.       – Te lo dije, no me sigas!       – Te estaban buscando… Hombre. Extranjero. Tenía miedo. Ahora te irás con él? Te pagará en la cama?       – Tonto! – рычит молодая испанка, спешно заворачивая себя в старые лохмотья. Мальчишка за дверьми пытается оправдаться, хныкающим тоном в красках описывая свою страшную участь, если Лусия надумает оставить семью. Кто тогда будет играть с ним? Кто будет ставить Карло и Серхио на место? Кто будет приглядывать за всеми и доставать еду? Кто будет учить детей читать, писать и считать? Нет, никому не выжить без их добродетельной сестры! Даже Бог отвернётся от них, хотя он уже давно не удостаивал их вниманием.       Пока слёзы окончательно не задушили мальца, Лусия распахнула тяжёлые двери и обняла брата, прижав худое тельце ребёнка к себе. Она утешала его уверениями, что никогда не оставит деревню, если только в уверенности лучшей жизни для всех них. Смело мальчишка настаивал, что ему не нужны золотые горы, не нужна сытая жизнь, лишь бы Лусия осталась и была хоть корка лепёшки, ведь очень скоро он сам выучит грамоту и пойдёт зарабатывать деньги не хуже заносчивых торговцев. Он будет богат, он обязательно должен! Девушка не стала переубеждать его, – толку! – а попыталась выяснить больше о таинственном незнакомце. Увы, мальчишка ничего не смог сказать, кроме общего описания высокого белолицего господина. По его уверениям, иностранец явился засветло и слонялся меж домами с первыми петухами, при том так громко топал и запинался за мусор и тазы, что разбудил всех вокруг. У напуганных женщин он спрашивал только: «Dónde vive la «Cucaracha»?». Лусия сдвинула густые брови – она ненавидела это унизительное прозвище, данное ей за исключительные наглость и живучесть. Конечно, её имя популярно, но в этой деревне у Геркулесовых столпов только один «таракан» среди прочих тараканов и крыс. Неудивительно, что её брат всполошился и рванул искать её в амбарах и доках на побережье. Лусия просит отвести её к иностранцу, если тот ещё не оставил попытки найти её, что вызвало новый поток протестов. Лишь торжественная клятва успокоила мальчика, и он покорно побрёл сквозь узкие пахнущие мочой и тухлой рыбой проходы среди древних каменных стен. Его босоногим шагам вторили такие же шаги Лусии.       Солнце начало разогревать начало дня, когда они прошли в дыру в ветхом заборе и оказались рядом со своим домом – полуразрушенной груде валунов, воздвигнутой на гранитной плите, среди таких же истёртых временем построек. Когда-то эти средневековые монолиты внушали страх и уважение чужеземцам, сейчас же они привлекают больше туристов. Но ни один приезжий в здравом уме не сунется в эти кварталы, ставшие прибежищем наркоторговцев, бедняков и бандитов всех мастей. Едва ли во всей деревне найдётся один честный рыбак, все они давно продались.       В узких проходах не разминуться. Глухие стены, выходящие на улицу слева и справа уберегали от зноя, отбрасывая густую синюю тень. Вот бы сейчас оказаться среди горных вершин, где царит дурманящая прохлада… Лусия мечтательно вздохнула, глядя на сохнущее бельё под небом.       Впереди переполох. Местные жители, в основном женщины, столпились вокруг высокого человека в клетчатой рубашке и широких брюках. Здесь же бегали курицы и петухи, лениво бродили чесоточные псы, прятался под досками облезлый кот, ожидая возвращения рыбаков. Женщины громко говорили в своей обычной манере, обсуждая странного заблудившегося гостя, а тот не оставлял попытки узнать, где живёт «Таракан». Кто-то выкрикнул имя Лусии, и тогда крупная темнокожая женщина с ведром в руке начала кричать оскорбления. Юная испанка кинулась к ней с криком: «Madre!». Это, конечно, не остановило женщину, которая продолжала кричать и тыкать в белого мужчину толстым пальцем. Толпа громко смеялась. Лусия перехватила руку матери, такую непохожую на свою, заставив женщину замолчать.       – Что вам надо? – строго спросила она на английском и, не дождавшись ответа, грозно продолжила: – Я больше не продаю себя! Моё тело теперь неприкосновенно, я отдамся только Богу.       – А дьяволу? – усмехается мужчина, достаёт из кармана брюк камушек и легко подбрасывает. Тот сверкнул наверху в лучах солнца знакомым сиянием. – Так как на счёт «Чёрного дьявола», крошка? Знаешь, где есть ещё такие?       – Нет, не имею представления, – быстро отвечает девушка, узнав мгновенно «тело» прародителей – священный камень.       – Что ж, тогда мне придётся искать самому… Я знаю, что это где-то здесь. Где-то спрятано…       – Слишком далеко, чтобы ты мог достать, – невозмутимо и смело бросает испанка, выдав себя с потрохами. Поняв это, она также с напором спрашивает: – зачем это тебе? Продать?       – Да, – улыбается иностранец без тени сожалений, – и ты могла бы заработать.       – Земные богатства мне безразличны.       Мужчина цокнул, демонстративно разочарованный этим откровением. Его редкая светлая шевелюра вызывала космическое любопытство у местной детворы, а светлые глаза пленяли тёмных красоток. Едва ли он гордился этим вниманием, его взгляд       Прожигал Лусию насквозь.       – Так уж и безразличны?       Из другого кармана мужчина извлёк пачку купюр и протянул юной испанке с выражением лица: «а так?». Пусть её гордость и не пошатнулась, пошатнулась добропорядочность других. Женщина, именуемая матерью Кукарачи, жадно выхватила валюту, принявшись что-то доказывать дочери. Ошеломлённая Лусия не знала, как спорить, пока ей в голову не пришла мысль, что её мать права. Сейчас перед ними маячило спасение от проклятой бедности, так зачем же пренебрегать этой возможностью? И тогда у неё возникла совершенно безумная идея, которую она в момент решила осуществить. Нет, Лусия вовсе не предаёт свои идеалы, она обеспечивает свою семью, и что ей остаётся, если её тело неприкосновенно, но слишком немощно для другой работы. Потаённый страх съедал её: она может быть убита, а Солнечная колыбель уже разрушена страшной силой, пришедшей в последнем её путешествии. Алчные люди, такие как этот иностранец, возможно, уже разграбили обитель. Вдруг её последняя встреча с демоном, заслонившим небо была предзнаменованием? И тогда она уже никогда не сможет бродить среди гор вдали от суетных дней.       Лусии стало обидно до слёз. Вот и кончен её путь. Кончено её путешествие, но не кончена жизнь. Если уйдёт одна обитель, она выстроит новую на руинах, как выстраивала свою новую жизнь без тени порока. И она сможет отплатить тем, кто силой забирает себе великую ценность. Как великие воины-обманщики на арене, она сразится с быком и одержит победу, выйдя «сухой из воды». В её руках «щит» и «меч», священный плащ – покровительство прародителей, если те ещё не отвернулись от неё. Этот человек, не получит ничего. Она обманет его, как хитрый дух, заставив подчиниться своей воле.       Лусия поднимает руку, призвав толпу к молчанию и вниманию.       – Basta, – сказала она в тишине, и, выждав паузу, бросила несколько язвительных фраз в сторону иностранца, чем рассмешила толпу. Кто-то крикнул, что мужчина прихлопнет Лусию, как настоящего таракана, за её острый язык, благо, что он не понимает ни слова. Подхватив эту мысль, девушка выставила его незнание, как глупость, свойственную всем «штанам». Женщины довольно захохотали, подтвердив эту истину. И тогда под их гогот как бы невзначай она заметила, что глупость может быть опасна для всех, а не только для неё одной, особенно если эта глупость соседствует с силой. Эту тупую силу следует сокрушить немедленно и безоговорочно, прежде чем она уничтожит всё вокруг. Тогда разговоры и смех утихли, а женщины многозначительно переглянулись. Брат Лусии сдвинул брови, совсем как взрослый.       – Я покажу тебе место, где ты найдёшь это. Не думай зло! Без моего слова, ты не уйдёшь отсюда, – сказала юная испанка мужчине. – Это моё условие. И ты отдашь всё. И это, – указала она на его часы и перстень с чёрной печаткой, – и это, – показывает на раздутый карман, – всё.       Мужчина спокойно хмыкнул и, подчинившись, правда отдал всё, что у него было, за исключением старого сотового, от которого мало толку на рынке. Но даже этого оказалось мало: Лусия требовала денежной суммы, которая оградила бы её семью от нужды на какое-то время, и, зная о нравах здешних жителей, настаивала на секретности. Удивительно, но иностранец согласился со всеми условиями, приняв их так невозмутимо, что девушка засомневалась в собственной правоте.       Однако жребий брошен. Она стоит на арене, отступать некуда.       Под любопытный шёпот она повела мужчину по узким улицам, отвергнув любую помощь и предложенное сопровождение, не желая втягивать в это кого-либо. Никто не будет встревать, зная её репутацию и род прошлой деятельности. «Сарафанное радио» поможет ей уберечься от опасности, как она думала, заставив местных жителей быть бдительными и забить тревогу в случае её пропажи.       – Кто сказал тебе обо мне? – спрашивала она иностранца.       – Ты знаменитость, – уклончиво отвечал тот. – Люди говорят, что ты знаешь много мест, много бухт и много товаров. Если, кто может знать о «чёрном дьяволе», то только ты. Вездесущая Лусия! Знаменитый «таракан»-альпинист.       – Я не альпинист, – почти возмутилась Лусия, когда поняла, что так она представлялась в обители, в частности Александру, не придумав ничего лучше, чтобы не порочить своё имя. Старик Дадбахш видел её насквозь, монахи, кажется, тоже знали, что она не преодолевала вершины ради просвещения, не читала сутры под священным деревом, не вела праведную жизнь и не прошла все те испытания, которые проходят бхикшу. Она просто блудница, которой несказанно повезло во время священного танца услышать зов прародителей. Но Александр и другие люди, кажется, верили ей и она боялась сказать правду. А вдруг одно расположение этих людей удерживало её от изгнания… Тот факт, что кто-то за пределами обители распространяет ложную информацию о ней, вводил в беспокойство.       – Кто это сказал? – остановилась она, глядя на чужестранца, – Кто сказал это тебе?       – Тот, на кого я работаю, – просто ответил он, – он «видел и слышал» тебя в Солнечной колыбели и в этих трущобах рядом с орреос, и мне пришлось обойти несколько деревень, чтобы найти тебя. Он назвал тебя Лусией-альпинисткой, но здесь ты «таракан». Забавно…       – Кто он?       – Это тебя не касается. Делай своё дело и не задавай вопросов, тогда получишь деньги и останешься жива, – прозвучал он так угрожающе, что уверенность Лусии пошатнулась. Она не убежит из страха, конечно.       Резво зашагав вперёд, молодая испанка ловко ориентировалась в узких запутанных улицах. Мужчина с трудом поспевал за её быстрыми шагами, но не отставал, даже когда надо было преодолеть сложный участок через зловонный канал со стоками, через который переброшены тонкие доски.       Впереди прибой тихой рыбачьей бухты. Там Лусия сворачивает направо, следуя мимо лодок, знаменитых амбаров на сваях и больших настилов для разделки и сушки рыбы. Скоро каменные дома кончились и начались скалы, свинцовые с серебристым отливом. Они спускались к самому морю, делая, казалось, невозможным проход дальше, однако лазейка была найдена – так Кукарачча и загадочный иностранец оказались в соседней бухте, крошечной, спрятанной от людских глаз. Солнце едва проникало сюда, выхватив лишь тонкую полоску песка у самого прибоя. Всё остальное – тяжёлые скалы, заслонившие небо, стоящие подковой вокруг маленькой лагуны.       – Это здесь, – сказала юная испанка, указав на камни вокруг. – Это твой «дьявол».       Мужчина подходит ближе и жадно осматривает породу. В его глазах читалось довольство сначала, однако оно исчезло, стоило ему тронуть отвесные стены. На руке остался слой не то глины, не то песка, а под ним камни, далёкие от желанного материала. Лусия затаила дыхание: она не ожидала, что её обман раскроется так быстро.       – Что это? Пыль?       – Песок, намываемый морем во время штормов. Он оседает вместе с солью. Он повсюду: в воде, в воздухе, в земле. Хочешь забрать всё это, так забирай.       Иностранец не оценил «шутку»:       – Вместо материала ты подсовываешь мне какой-то песок? – начинал злиться он. – Не играй со мной…       – Ты просил показать место, где есть «дьявол», – не дрогнула девушка, – я показала. Кто виноват, что твой «дьявол» явился тебе в форме песка.       Иностранец вдруг потерял прежнее спокойствие:       – Вздумала меня обмануть? – грозно зарычал он в сторону Лусии, которая встала у самой кромки воды.       – Сначала плати, – парировала она. – Ты дурак, если думаешь, что я отдам просто так тела прародителей! Ты будешь вылизывать эти скалы, собирая крупицы мудрости моих предков, если хочешь продать хоть что-то. Или так, или можешь идти прочь.       – Маленькая дрянь. Я не дам тебе ни гроша больше!       Лусия вскипела и с жаром заговорила на неистовой смеси испанского и английского:       – Cabron! Ты и похожие на тебя люди отняли всё у меня: моих родителей, мою свободу, мою честь. Теперь вы отняли и святыню! Вы, для кого деньги превыше всего! Вы хуже грязи под ногами, хуже вонючей канавы.       Иностранец свирепел всё сильнее:       – Будь я проклят! Будь я проклят, надо было слушать Сандерса и этого придурка Марсона. Таких как ты надо давить сразу, иначе вы приберёте всё себе, как та офисная сучка документы на фабрику. Но ничего, я из тебя всё вытрясу…       И с последними словами он вдруг кинулся на неё, словно разъярённый юык. Лусия успела отскочить в сторону и бросилась в воду, исполняя свой ход: она надеялась уйти от большого неповоротливого иностранца в море, будучи хорошей пловчихой. И ей почти удалось, когда внезапно из-за обточенных морем камней показалась фигура ещё одного мужчины. Его силуэт сверкнул оранжевой каймой против солнца, и тут же он прыгнул наперерез молодой испанки. Лусия успела подумать, что есть что-то странное в этом силуэте и в то же время знакомое, и только. Путь к морю оказался отрезан, и девушка в панике кошкой прыгнула на отвесные скалы, ухватившись за крошечные уступы. С её мокрой одежды потоками лилась вода. Вскарабкавшись выше, как мартышка, она нашла удобный уступ и смогла перевести дух, слыша отборные ругательства иностранца. Второй мужчина молчал.       «Они убьют меня», – запоздало думает испанка и жалеет о своём глупом решении обдурить странного человека.       Со всей силы мужчина подпрыгивает, но не достаёт до пятки девушки, и с шумом обрушивается в воду. В гневе он бьёт скалу, и Лусия чувствует вибрацию, прошедшую по всей стене. Она поражается могучей силе человека, в то время как его напарник не предпринимает никаких активных действий. Собрав волю, она лезет по скале вверх и влево, стараясь уйти из-под линии огня. Благо у иностранца под рукой не было никакого оружия, один мелкий ракушечник и камушки, которыми он бросался в Лусию, угодившую в западню.       Далеко внизу тихие воды бухты, наверху насмешливые крики чаек.       – Что ты стоишь, сделай что-нибудь, – кричал мужчина своему компаньону.       – Всё, что было в пределах моих заложенных умений, я выполнил, сэр, – ответил тот.       Лусия вцепилась крепче. Она не имеет возможности ни обернуться, ни двинуться выше, только прижаться вплотную к скале и взывать молитвами к Богам, Духам или прародителям. Она судорожно вдыхала налипший на скалы налёт материала, и её глаза темнели и стекленели.       Нападки иностранца прервал звонок его сотового. Он принял вызов и начал гораздо более смиренно что-то лепетать в трубку, в основном извинения и оправдания. Сквозь его речь пробивались крики взрослых парней – друзей и братьев Лусии, которые, узнав о странном иностранце, бросились на поиски. Мужчина тоже услышал их и нервно пытался закончить разговор.       Сознание Лусии мутнело. Руки и ноги дрожали от напряжения. Ещё минута, и девичьи пальцы разжались, о пуская спасительный уступ – юная испанка с громким всплеском падает в воду. Крики заполнили маленькую бухту, и слышались приглушённо в толще воды.       Глубина небольшая, и хрупкое тельце скоро достигает дна. Замутнённым сознанием, размытым зрением Лусия впервые за всё время проведённое в этом море, на этом тайном пляже, замечает рельефы на скалах под водой. Там прекрасные люди, разной внешности, духовности, нравов шагают бок о бок со зверьми самых разнообразных видов. Есть здесь и львы, и бизоны, и лохматые слоны, и диковинные птицы, и рыбы плывут в условных волнах. И горуны шли здесь. И грозно, но милосердно взирала на всё Божественная Мать.       Погружаясь сознанием дальше, чем телом, Лусия была счастлива, что снова обретёт возможность оказаться в Miter-vo` Ma, а может ей даже посчастливиться дойти до Miter-vo`-ovo`. Однако в самый последний момент принятия своей гибели, нечто толкнуло её вверх, и губительная тьма вдруг отступила и прекрасные солнечные блики заполнили всё вокруг радужным светом, в котором виделись смутные очертания лица Айаваски.       Лусия вздохнула.       Кейт Уолкер вздохнула.       Тьма и сладостная нега отступили, развеялся образ шаманки юколов.       Ощущение бесконечного блаженства в теле миновало, и было обидно терять его. Американка пыталась ухватить оставшиеся крупицы, но и они развеялись, как мякина на ветру.       Ощутив себя и пространство вокруг, она поняла, что стены и потолок рукотворные и слишком ровные, чтобы быть древними руинами. Не было на них рельефов или росписей, а окружающий мрак развеивал не тёплый огонь свечей, а холодный свет от голубых ледников.       Дыхание затрудняло что-то тяжелое на животе. Немного приподнявшись, мисс Уолкер неокрепшим взором с трудом различает руку автоматона, перекинутую через её талию, и копну волос под боком. Попытка назвать имя оборачивается жалким стоном. Эгейя тут же поднимает голову, удивлённая и обрадованная внезапным пробуждением авантюристки. Она ласково гладит плечо Кейт, призывая лечь обратно, а сама подсаживается ближе к изголовью постели.       – Я ожидала все эти дни, и это было невыносимо, – сказала автоматон тихо, но отчётливо. – Я столько должна сказать вам, Кейт, но это будет жестоко, если я начну говорить сейчас, когда вы не можете достойно ответить мне или прогнать. Поэтому я подожду ещё. Столько, сколько нужно.       Кейт подносит руку к лицу, запоздало замечая, что та без единой ссадины, и смахивает лёгкую пелену с глаз, убирая ощущение падения, давящей глубины под поверхностным экстазом. Окружение проступает более отчётливо, и американка может узнать стены дома месье Ноэля Кампо-старшего: выдающаяся над скалами почти квадратная маленькая комната имела одно большое видовое окно, кровать и один табурет, больше ничего. Дымчатый день лил ровный свет, в котором сверкали бирюзой ледники и пики. Она не помнила, как оказалась здесь, и смутно помнила «Солнечную колыбель», в которую попала тоже загадочным путём.       – Я… здесь?.. – попыталась сформулировать она вопрос.       – Вы пришли сюда к месье Ноэлю-старшему, помните? А затем вступили в конфронтацию с господами, известными и мне, и вам по истории с карьером. Впрочем, господина Сандерса я знала и раньше… а, – спохватилась она, – я обещала не волновать вас!       У Кейт заболела голова. Наверное, ей действительно не стоит знать всего и сразу. Тело ещё не отпускала странная истома, и даже силой сложно избавиться от неё.       – Оскар?..       Лицо Эгейи омрачилось в мгновение, и мисс Уолкер представила самый страшный исход. Невозможно! Машинист был с ней в «Солнечной колыбели», он должен быть жив. Видя безмолвную бледность американки, Эгейя поспешила успокоить, что автоматон в рабочем состоянии, но оставила без ответов все уточняющие вопросы. В результате Кейт требует проводить её к Оскару немедленно, и ей всё равно на собственную слабость и на осторожные возражения мадам Кампо. Отвергнув помощь, она осторожно встаёт с постели и по указаниям автоматона следует в общий зал, который на удивление пустовал. Месье Ноэль-старший произвёл впечатление замкнутого человека, при этом страдающего недугом, а потому редко покидающего свой чертог. Что могло заставить его выйти? Кейт отбросила это с таким же усилием, как сладкие вибрации в теле после пробуждения.       Вместо того, чтобы приблизиться к окну, Эгейя указала в глубину зала, где в скудном свете ламп на кушетке лежал машинист.       В очередной раз сбросив с себя руки Эгейи, мисс Уолкер села рядом, осматривая автоматона. На первый взгляд он правда полностью исправен, однако не откликался на собственное имя, вообще игнорировал любые внешние раздражители, оставаясь неподвижным и немым.       – Что с ним? – пугается американка.       – Мы не знаем, – разочарована Эгейя. – Я думаю, он ушёл за вами, когда всё случилось. Когда обрушилась лавина, и вы оба оказались в самом центре стихии. Он спас вас, и всё было хорошо сначала, но вы не были с нами, Кейт, вы спали. Я искала способ разбудить вас, но вы были слишком далеко… – мадам Кампо сымитировала тяжёлый вздох и покачала головой в сторону Оскара, – и тогда он просто ушёл за вами. Я обнаружила его прямо здесь, на этом же месте. Я проверила все механизмы, все функции – всё в порядке. Я не знаю причину поломки. Месье Ноэль тоже. И Жермен тоже не знает.       – Жермен здесь? – больше утверждает, чем вопрошает мисс Уолкер.       – Да, его привели день назад. Он ещё до конца не оправился после Гату Гаракалхарам, но есть надежда, что он найдёт причину.       – А где остальные?       – Остальные? – сначала не понимает автоматон, – а, Джохар и бхикшу затерялись где-то на пути сюда, я не видела их очень давно. На нижней площадке подъёмника господин Ноэль-младший и мадам Мария Кампо, а господину Сандерсу и Джонни поручено задание. Сейчас в этом доме только вы, я, Оскар и Жермен в дальней спальне. В ближайшее время мы никого не ждём, кроме Джеймса. Подъёмник починили за то время, пока вас не было, так что если вам захочется уйти…       – Сколько дней я спала?       – Три с половиной дня, если не считать по часам и минутам, – отвечает мадам Кампо, – я почти потеряла надежду, но Ноэль был так уверен, что вы вернётесь, что я не сдавалась… Кейт?       Авантюристка задумчиво смотрела в тёмный угол комнаты, и её лицо выражало такую гамму эмоций, что Эгейя не решалась делать предположения относительно её состояния.       – Кейт…       – Это всё, что случилось за эти дни? – перебивает американка.       – Да, – смело говорит Эгейя и чтобы хоть как-то утешить вновь просит авантюристку не терять надежду. Она наклоняется и кладёт руку на тыльную сторону ладони мисс Уолкер. Кейт вздрагивает от внезапного холода, которого не чувствовала раньше. Мадам Кампо же решила, что молодая женщина находится в сильном стрессе, а потому решает удалиться, не смея больше навязывать свою компанию. Она тихо простилась и выскользнула за дверь навстречу вечной мерзлоте.       С тяжёлыми думами авантюристка застыла в безмолвии холла, погружённого в полумрак, и даже тёплые отблески свечей, скользящие по коже не спасали от чувства пустоты.       Что-то изменилось, но Кейт не может понять что. Она касается груди машиниста и чувствует прохладу, будто он снова сделан из обычного металла. Это не так: материал на месте, его отблеск не спутать ни с чем другим. Приложив теперь ухо, она слышит равномерный ход механизмов и стук сердца. Никаких шумов, никаких скачков, никаких сбоев – всё в идеальном состоянии, как и должно быть у автоматона Форальберга.       – Оскар, – зовёт она тихо, но тот не откликается, не двигается, будто погруженный в глубокий сон.       Сон… были ли сном всё, что она видела, включая священную обитель в горах? Как она могла выдумать Лусию, Александра, Дадбахша так подробно, а главное правда ли всё то, что она видела дальше? Неужели это плод её больного воображения, и она сошла с ума окончательно, как и говорят все вокруг. Где-то подсознательно образ Чака гримасничает и разводит руками.       – Оскар, – зовёт Кейт настойчивее, но машинист по-прежнему неподвижен.       Помня про тактильные особенности материала, мисс Уолкер тормошит автоматона, гладит по рукам и лицу, но бестолку: глаза его закрыты и даже внутренние токи механизмов не изменили ровного хода. Не помогали ни слова, ни жесты. В бессилии американка села на пол рядом с кушеткой, снова смотря в одну точку. Мысли накатывали волнами и отступали обратно в бескрайний океан неизвестности. Если в них и была скрыта правда, её болтало как баркас в тяжёлый шторм. Положив свою ладонь рядом с ладонью машиниста, Кейт наблюдает за приятным контрастом двух непохожих друг на друга рук и впервые задумывается, что судьбы её и автоматона удивительно схожи при всех отличиях. Они оба сбились с пути в определенный момент, как будто ничто другое им недоступно. Может, Оскар просто понял, что в конечном счёте всё бесполезно? Что если его состояние связано не с поломкой, а с осознанным желанием закончить это путешествие? Мисс Уолкер заглядывает в лицо друга, – нет, возлюбленного, – и со страхом вспоминает, как тот отказывался от жизни ради мифических надежд. А что толку? Кейт смотрит в омут страха и видит там себя и Ганса на затерянном острове, которого может и нет вовсе. Может быть её чувства такие же мифические: остались где-то в мире Духов, в «коридоре снов» за гранью реального.       Потаённые отзвуки в теле напоминали полузабытые образы в Miter-vo`–ovo`, где она плыла в море блаженства, раз за разом испытывая сильнейший экстаз. В нём она оставила всё: былые горести и радости, обиду и вину, страх и ненависть, а ещё гнев при виде лиц, желавших сломить её. Осталось лишь ощущение наполненности, какое, возможно, посетило Данаю в момент сошествия дождя, и было это так заманчиво, так невероятно прекрасно, что Кейт снова и снова падала в сладостные стоны. Подумать только, она не стыдилась этого шлейфа воспоминаний, тающего быстро, как случайный аромат.       Внезапно нашедшая тень привлекла внимание, и авантюристка поднимает голову, найдя за окном медленно движущуюся голову рогатого автоматона. Медленно и тяжело он перемещался вдоль ледников, обнажённых и укрытых снегом склонов. Под его ногами глубоко проваливается снег, а дальше, по пути его хода, стояла крошечная одинокая фигурка, которую мисс Уолкер смогла разглядеть только подойдя вплотную окну. Она вглядывалась в слегка силуэт месье Ноэля Кампо, опирающего на какую-то палку, вроде трости, и не чувствовала прежней неприязни.       Месье Ноэль-старший, по всей видимости, тоже не испытывал обиды: он слабо махнул ей рукой, хотя Кейт сомневалась, что он видел её в окне на таком расстоянии. Поддавшись искушению, она покидает дом в скалах, чтобы спуститься вниз, дрожа от забытого холода. Её путь по железным помостам в этот раз был спокоен и короток.       Ветер был резок, но пурга не грозила прийти. Там, где сошла лавина, сверкал белизной свежий пласт. Исполинский автоматон отбрасывал снег, расчищая себе дорогу к скалам; месье Кампо наблюдал за его работой с отрешённым видом, стоя на невысокой платформе. Кейт дошла до него по утрамбованному насту, и мужчина слегка повернул голову в её сторону, что означало приветствие. Даже под ледяным ветром и с опорой он выглядел столь внушительно и горделиво, что не поворачивался язык назвать его стариком. Полная противоположность Гансу: высокий рост, осанка, широкие плечи; и полная противоположность Жермену: вместо неугомонной живости – спокойствие и надменность.       Американка ответила таким же сдержанным кивком головы, встав рядом без страха или ненависти. Какое-то время они оба молча наблюдали за неуклюжими движениями автоматона.       – Я рад, что вы оправились от недуга, – сказал Ноэль-старший тихо и без иронии, – Эгейя сказала мне.       – Она была со мной, когда я очнулась, но я бы не назвала мой сон недугом.       При всей уверенности в голосе Кейт слышались нотки сомнения. Если месье Кампо и услышал их, то не подал вида.       – Кто говорит об этом, – продолжил он, щуря глаза, – я имел в виду вашу слепую тягу к обладанию. Познание требует времени… и холодного расчёта. Раньше я был таким, как вы – суетным, азартным, жадным до мира, но и властолюбивым. Я думал создать империю, сравни Македонской, и будь я тогда более сдержанным в эмоциях, мне бы это удалось. Сейчас я смотрю шире, гораздо шире, мадемуазель Уолкер, – и он сдержанно откашлялся. – Как вы находите небесную обитель предков, названную «Солнечной колыбелью»? Не правда ли это сказочное место, не хуже острова Сибирия?       Последние вопросы выветрили из памяти прошлый разговор.       – Так вам это известно, – изумилась Кейт, хотя внутреннее подозревала посвященность месье Кампо.       – Разумеется, – сказал он легко, будто это было не сложнее правил игры в гольф.       Мисс Уолкер хмурит брови, отчего её взгляд становится глубже, а глаза темнее.       – Не понимаю, – произносит она медленно, – всё реально или нет?       – Зависит от вас, мадемуазель, и только. Это есть там, – указывает он неопределённо куда-то на пики, – и это есть здесь, – указывает на саму американку. – Теперь, когда вы спокойны, и не набрасываетесь на меня с обвинениями, я могу поделиться с вами некоторыми откровениями, но для начала я бы хотел показать вам одну вещь.       Кейт смотрит в сторону дома, зависшего на отвесном склоне и укрытого свежим снегом. Отсюда он почти сливался с окружающим рельефом, смотрелся органично и прекрасно, словно всегда тут был. Американка ощутила озноб. Ноэль, кажется, почувствовал её тревогу, а потому предложил немедленно идти.       Его движения были медлительны, но не намного, и для человека слабого здоровьем, он был весьма ловок. По его заверению, Джеймс скоро вернётся, а пока он сам и Кейт до его прихода могут дословно: «предаться рассуждениям», что бы это ни значило. Медленно продвигаясь по снежному насту среди седых древних вершин, существовавших до начала времён, Кейт ощущала свою незначительность, в то время как Ноэль, похоже, с его гордой осанкой чувствовал себя властелином этого безжизненного края.       Пустынно. Куда делась Эгейя осталось загадкой, словно мираж она растворилась во льдах.       Не без усилий месье Кампо поднялся к дому, но вместо того, чтобы зайти внутрь, повернул по железному настилу в сторону. Американка забеспокоилась и осталась у двери, желая вернуться к Оскару в первую очередь.       Ноэль странно мычит, заметив эту нерешительность.       – Мой брат может быть инфантильным наркоманом, но механик он безупречный. Оставьте автоматона ему, он найдёт проблему, – сказал он и задумчиво добавил: – если проблема механического характера.       Кейт взялась за ручку, раздумывая.       – Едва ли любое ваше действие сейчас окажет существенную помощь. Вы больше рискуете навредить, – убеждал он, – гораздо правильнее потратить драгоценные ресурсы на то, что действительно важно. Я украду немного вашего времени.       – Что будет с ним и со мной теперь, после всего, что случилось? – возвращается Кейт к прошлой проблеме.       Ноэль-старший делает вид, что крайне оскорблен одной лишь мыслью о том, что он может совершить подлость или месть. Лицо его перекосило.       – Если бы я действительно желал вашей смерти или заточения, давно добился бы этого. Что касается автоматонов, кхм, – вновь откашлялся он, – даже у людей есть обязанности и ограничения, при всей свободе, не так ли? Вы гражданин своей страны, вы тоже находитесь под гнётом правил, вы принадлежите системе, а система вас оберегает. Если с вами поступили нечестно, ваши права есть кому защитить. Вы думаете, что сможете защитить своего машиниста одной лишь силой вашей привязанности друг к другу? Боюсь, это уже не работает, мисс Уолкер. К сожалению, в современном мире слова любви ничего не стоят, какими бы искренними они не казались. Вы знаете это лучше меня.       Кейт замерла, разглядывая свою ладонь на чёрной дверной ручке. Тот же очаровательный контраст. И сомнения те же. Да, месье Кампо прав, она хорошо знает чувство предательства и потери. Возможно, она опять повела себя как наивная дурочка, приняв желаемое за действительное, а может во всему виной смерть Ганса, за которую она в ответе.       – Я пойду медленно, как все старики, – произносит Ноэль слегка ворчливо и идёт дальше, опираясь одной рукой на трость, а другой придерживаясь за перила.       Мисс Уолкер смотрит ему вслед, сжимая замёрзшие пальцы и поворачивая ручку. Месье Кампо замер через несколько десятков шагов, сжимая трубы поручней. Один жёсткий ветер трепал воротник его парки и обледенелые седые локоны. Тяжело «вздыхает» исполинский автоматон, занятый тяжёлой работой.       Быстрые шаги догоняют мужчину, и тот улыбается одними уголками губ. Он лезет во внутренний карман, достаёт капсулу с препаратом и проглатывает как раз в тот момент, когда рядом с ним возникает стройная фигура американки.       – Я бесконечно рад, что мы нашли взаимопонимание, мадемуазель Уолкер, – сипит он, – если подумать, мы в некотором роде схожи: мы оба умеем расставлять приоритеты.       Лицо молодой женщины непроницаемо.       – Для меня самое важное – свобода и безопасность моих друзей.       – Разумеется. Вы получите и то, и другое, и даже больше. Простите, – извинился Ноэль, достал носовой платок, неожиданно ярко розовый, почти алый, вытер слезящиеся глаза, промокнул чёрные края рта и ноздри. – Это всё минимальные побочные эффекты. Гораздо страшнее, что моя иммунная система убивает меня, назвав мои органы врагами. Вы не находите это ироничным? Я сам себе враг, я сам себе смерть. Как материал, убивающий железо в телах автоматонов.       – Вы знали о проблемах Жермена и Эгейи, но помогли только сейчас, – обвинила американка, но как-то лениво.       Ноэль-старший убрал платок и снова медленно пошёл вперёд.       – Луна сияет на небе. Сегодня, вчера и завтра – всё одной стороной, – продекларировал он строки неизвестной поэзии. – Несчастье и манипуляции, которые вы видели в моём брате – одна сторона, гордость и собственничество – другая. Если вы думаете, что я не помогал ему, когда его ненаглядная Аглая уходила из бренного мира в мир предков, я помогал. Помогал с автоматоном, и с материалом. Но пресловутая гордость и зависть заставляет его не принимать ничего из моих рук. Любые опровержения – ложь. Сам Махакала попал в его руки благодаря мне и исчез тоже благодаря мне, потому что был направлен не на починку Эгейи. Люди не зря боятся этого материала, Кейт Уолкер, он может дать вам спасение, а может погубить, как яд. К сожалению, мой брат слишком охотлив до последнего.       Повисло молчание в паузе, одни шаги и удары тростью слышались в завываниях ветра. Вдали слегка гудел автоматон.       Американка грустно заключает:       – Эгейя давно могла быть избавлена от постоянных поломок.       – Бедное прекрасное создание… явилась ко мне в отчаянии, но об этом она расскажет вам сама, если пожелает. Я, как джентльмен, обязался держать рот на замке и не вдаваться в подробности её истории.       С последними словами месье Ноэль Кампо-старший торжественно останавливается перед крутой лестницей, ведущей наверх, ранее не замеченной Кейт. Железные ступеньки приделаны к самой породе и вели по диагонали до зияющего отверстия. Пожилой мужчина оставляет трость внизу и жестом пропускает авантюристку вперёд, после чего сам довольно бодро карабкается наверх. Молодая женщина старалась не думать о головокружительной высоте под ногами, однако чувство головокружение не покидало её и тайный страх проедал желудок, хотя она никогда не считала себя боязливой до вершин. Тревога утихла, стих и ветер, когда она перелезла через невысокий уступ и оказалась на площадке перед сводом большого грота. Оглянувшись назад, она видела, что поднялась ещё выше: выше дома, исполинского рогатого автоматона, и широкий загнутый горизонт открылся ей между гор во всей мощи. Дыхание перехватило: этот вид так напомнил ей тот, что был в «Солнечной колыбели», что сердце задрожало от любви и волнения, будто она вернулась домой.       Ноэль, кряхтя, но не теряя достоинства, поднялся на площадку и взял минуту отдышаться, прежде чем обратить внимание на очарованную авантюристку.       – Сюда, – подозвал он к краю стенки грота. С усилием очистив маленький участок от снега, он указал на проглядывающие сквозь тонкую корку льда рельефы, и Кейт сразу узнаёт их природу.       – Это… – шепчет она заворожённо.       Месье Кампо по-хозяйски бросает взгляд на громадное пространство, подёрнутое дымкой.       – Вот первое моё откровение вам: давно, на рассвете всех времён, большая часть этих прекрасных вершин была океаном, имя которому Тетис, – начинает он торжественно, – и человечество жило на берегу единой земли. И были цивилизации столь развитые, что пришли они единожды к одному: оставить войны и вражду, не губить природу, а жить с ней в синтезе. Открылась тогда им большая истина и пришли они в Miter-vo`–ovo`, что было истиной истин. Вы можете знать это под разными именами, например, «дзен» или «нирвана». Истина подарила им знания во всех науках и долгую жизнь без болезней, бедности, тревог и невзгод. Эти древние люди – наши прародители – оставили нам картины их полной жизни, и частично оставили знания в виде писем, однако их язык был утерян задолго до того, как появились мы – современные люди, недисциплинированные, жадные, невежественные и жестокие. Великие цивилизации, объединённые общим сознанием, были повержены силой стихии, когда ушёл океан, а те, кто выжил, разгромлены нами, их же потомками, как уродливыми сыновьями и дочерями.       Трагично месье Кампо замолчал, полный тяжёлых мыслей. Лицо его на фоне вершин и в полумраке грота казалось угловатым, острым, взгляд сокрушающим.       Набрав воздуха, он продолжил:       – Вот вам второе откровение: Махакала – не дьявол, конечно, не металл, не камень, не стекло. Это особая порода, которая существовала вместе с цивилизациями, была результатом их научных трудов, их знаний, правильного взаимодействия с природой. Это и их останки, и память всего мира о прекрасных временах. Существование этого материала на всех, – я уверен, – континентах, доказательство этой теории. И находят его в местах, которые по праву можно назвать «вратами» в такие же обители, как «Солнечная колыбель». Такие, как Стбирия.       Шокированная рассказом, Кейт вдруг вспоминает учёную группу на перевале, которая пыталась доказать теорию взаимосвязи народов различных этнических групп, вспоминает Войцеха и Ярека. Вспоминает она и Йохана. Произнеся эти имена, мисс Уолкер встречает понимание в глазах Ноэля-старшего. Будто собирая крупицы её знаний, мужчина называет «своими соратниками» этих учёных и становиться ещё более ожесточённым.       – Вот вам третье откровение, мадемуазель Уолкер, – снова начал он, срываясь на сиплый тон, – я потерпел катастрофическое поражение, сходное с древними цивилизациями. Продолжая дело отца, я ходил по поверхности сначала, но позже болезнь Аглаи и моя собственная болезнь вынудили меня искать корни материала, познать его суть. И пришёл к откровению, я ходил по «коридорам снов», как называют это юколы. Не удивляйтесь, мне подвластны многие знания шамана, я был в «колыбели» когда-то, когда мне ещё позволяло здоровье. Люди приходят и уходят оттуда, и так я возымел нужных мне людей, существующих по всему миру. Это истинные потомки единого народа, кто не утратил знание, кто слышит и видит! И вы, мадемуазель Кейт Уолкер, одна из них. Вот кто вы, – он даёт авантюристки десяток секунд на осознание и продолжил: – Но в моём королевстве завёлся червь. Гнусный червь, который не даёт мне возродить прекрасный мир. Всё падёт прахом, если я не найду того, кто грызёт изнутри, кто предал все идеалы, кто желает денег, власти, кто слишком жаден и жесток. Кто вынудил меня отстаивать границы, когда разразилось восстание «красных». Кто пытался остановить ваших юколов, в том числе, и кто покушался на вашу жизнь.       – И вы не знаете, кто это? – удивляется американка, веря всеобщности знаний месье Кампо.       Ноэль-старший чмокает губами.       – Червь хитёр, он прячется и действует чужими руками. Я много раз подозревал Сандерса и Джонни, но они сами оказались жертвами, они более не станут вам угрожать. Их жестокость открыла мне глаза, как долго предатель жил у меня под носом. Я должен поразить его святым копьём, иначе я, вы, посвящённые народы, автоматоны – всё обратиться в пепел, всё раздавит этот нелюдь, – нагнетал мужчина. – Но я слишком слаб даже для того, чтобы вернуться в «колыбель», я не проснусь, блуждая по коридорам снов. Напрасно. Я возлагаю последнюю надежду. Я возлагаю её на вас.       – На меня? – тупо переспросила Кейт с осознанным чувством дежавю.       Ноэль вдруг резко поворачивается и смотрит в глаза авантюристки так пронзительно, что та чувствует, что её саму пронзили священной стрелой.       – Отвечайте мне, – жёстко требует Кампо, – вы знаете, кто это? Вы были в Miter-vo`–ovo`, вы слышали голоса прародителей. Отвечайте!       Кейт теряет дар речи перед внушительной фигурой, но заставляет себя не съёживаться от страха. Внутренний голос призывал её назвать имена, которые всплывали в тумане памяти, но она призвала всю свою силу, всю непокорность, с которой действовала до этого момента, и всё стихло.       – Я не знаю, – сказала она.       Ноэль-старший закашлялся и снова вытер рот ало-розовым платком. Его кашель смутно воскресил в памяти кашель Бородина.       – Неужели вы не задались вопросом, кто виновник ваших бед, будучи в самом «чреве»? Чем тогда вы занимались там? – недоумевает мужчина.       – О, – ничуть не смутилась авантюристка, – я занималась любовью.       Месье Кампо смотрит на неё и, похоже, теряется с ответом. Он будто запутался в векторе боя, оказавшись в растерянности, и не понимал, в какой момент он потерял мишень. Минуту он ничего не говорил, молчала и Кейт, ожидая развязки представления. Наконец, мужчина принял её ответ, как правду.       – В таком случае, мадемуазель Уолкер, да… – немного сбавил он пыл, – вам следует найти ответ и как можно скорее. Тогда вы и ваш любовник сможете наслаждаться друг другом во всех мирах.       С его уходом грот опустел. Кейт смотрела на белоснежный океан и представляла вместо него тёплые волны прибоя. Далёкие голоса звали, среди них один самый громкий. И вдруг её сердце ожило, и она с прежней сладостью чувствовала растущий гребень всепоглощающей любви.