Тавр поверженный

             Тугой узел с трудом поддался механическим пальцам, но всё же поддался под напором терпения. Освобождённая алая лента встрепенулась птицей, но Эгейя успела схватить беглянку за хвост, наблюдая за жалкими извивами трепещущих концов. Те метались-метались-метались на ветру, не находя покоя, обвивались вокруг изящной руки. Широкая каменная пустошь ниже ледников и снежных шапок почти сливалась с одинокой фигуркой у древнего менгира. Того опоясывали истрепанные лоскуты, украшали скудные дары забредших альпинистов, делая похожим на новогоднюю ёлку. Строго взирал неизвестный Бог, вопреки своей комичности.       – Вот она я, – сказала Эгейя, будто представляя себя на оценку, и ветер подхватывает призрачные слова.       С поднятой вверх руки соскальзывает лента и уносится навстречу Вечности. Автоматон провожает её взглядом, находясь в тяжёлых думах, как бы одухотворённо и нежно не выглядело её милое лицо, созданное для любви и во имя любви. Она заложница этого облика, даже с растрёпанной копной спутанных волос – прекрасна, идеальна, грациозна. Подняв лицо к первобытному Богу, она ждёт кары или одобрения, но не получает ни того, ни другого, и тогда она обращается взглядом к женщине, стоящей поодаль.       – Вот она я, – повторяет Эгейя, и лицо её озаряет обычная улыбка, но Кейт знает, что это гримаса отчаяния и страха, оттого она так архаична.       Американка подходит ближе, раскрыв руки, и мадам Кампо устремляется в них, как усталый путник к оазису. Мисс Уолкер рада, что снова чувствует то невероятное тепло, исходящее от автоматона, какое было утеряно, значит её чувства возвращаются, и больше нет ощущения опустошённости, которое преследовало её первые часы после пробуждения. Пропасть сократилась.       – Моё сердце с вами, – доносится приглушённые слова до Кейт, когда Эгейя прячет лицо в воротнике дублёнки, возложив нежные руки на плечи. Интонации уставшие и побеждённые, словно автоматон сдавалась на волю рока или пала под гнётом осуждения. Такую надрывную боль не выдумать, и становится нестерпимо наблюдать за мучениями невинного существа.       – Я должна была услышать тебя раньше, – с сожалением говорит Кейт, – ты всё говорила, а я не понимала. Я решила столько загадок, а эту не смогла. Жермен создал замечательного автоматона, который прекрасно исполняет свое предназначение.       Низкий тембр жужжащих механизмов был знаком благодарности, посланной в ответ. Как любой автоматон, исполнивший долг первоклассно, Эгейя испытала удовлетворение, сродни счастью, усиленное осознанием, что её труд заметили и оценили. Это разожгло в ней уверенность говорить открыто, хотя прежний страх ещё мешал ей. Будь у неё выбор, она бы с лёгкостью отдала всю себя, если это хоть сколько-то помогло бы и Жермену, и Кейт. Это было бы так просто! Так однозначно! Перед ней бы преклонялись, говоря: как она самоотвержена, как альтруистична, но она не имеет такого блага, не имеет возможности героически положить голову и сердце на алтарь самопожертвования. Втайне она звала Оскара «Счастливейший», представляя его королём далёкого царства, из которого пришла и Кейт. Но теперь она усомнилась в этом, как сомневается любой человек, впервые глядя на звёзды вдали от дома.       Подняв голову и разомкнув объятия, два прекрасных создания обменялись понимающими прозрачными улыбками, и молча пошли мимо гор, так, что не видно неба. Камушки сыпались и скрипели под их ногами. Когда-то они уже шли так мимо озера после перевала. Тогда мисс Уолкер обещала поддержать мадам Кампо в её решениях, услышав отголосок истины в театральных словах автоматона быть той, кто она есть. Уже там она отчаянно звала на помощь и одновременно желала помочь Кейт.       Автоматон остановилась, наслаждаясь фантастическим видом. Её лицо изменилось, оставаясь прежним.       – Он ещё не очнулся? – спрашивает она вдруг.       Мисс Уолкер тоже смотрит куда-то вдаль, отвечая:       – Нет, – делает она паузу, – Жермен говорит, что поломки нет, это только его желание оставаться таким.       – Мне очень жаль, – искренне сочувствует мадам Кампо, но также искренне заявляет: – на его месте, я поступила бы также.       Кейт удивлена, конечно, однако ждёт объяснений, которые обязательно следуют за резкими словами.       – Порой мне ужасно хочется вкусить запретный плод иного мира, отказаться от всего, что мне дорого здесь, и уйти в неизвестность. Бродить среди полей, пересечь моря, идти мимо гор, как сейчас, но свободной от любого волнения, кроме любви, но не той, о которой пишут романсы, а о которой слагают поэмы и оды. Я бы ушла, исполни я свой долг, без сожалений, пусть моё сердце и страдало бы от тоски. Это ничто в сравнении. Вы понимаете меня?       – Да, – с необычайной готовностью кивает американка, – я понимаю тебя, как никто другой.       – Я знала это, – говорит Эгейя и снова медленно идёт по пустынному склону. Шелест её шагов сливается с шагами мисс Уолкер.       Так в безмолвии звенящего дня они идут рука об руку, полные единства.       – Вы простите меня, Кейт, за моё молчание? Это было необходимо, как вы уже поняли, я не могла раскрыть себя преждевременно, это бы всё разрушило. Жермен увёз бы меня или посадил на цепь.       – Знает ли он, кого создал, – полувопросительно говорит американка, бросая загадочные взгляды в сторону автоматона; та отвечала с таким же таинственным огнём.       – Создатель никогда не знает до конца, кого создаёт, как мать не знает, кем будет её дитя, но она может взрастить его крепким и сильным. Жермен дал мне всё, что только можно желать, – одухотворённо произнесла Эгейя, но тут же погрустнела, – не догадываясь, сколь много на самом деле мне было даровано. А я всего лишь автоматон.       – Ты явилась ко мне в Miter-vo`–ovo` и ты казалась беззаботной, – задумалась американка.       – Я была таковой.       – А сейчас?       – Я хочу услышать от вас, раз вы всё знаете.       Кейт остановилась и сложила руки на груди в привычной манере. Эгейя отзеркалила её жест с небольшими изменениями.       – Расскажите, что думаете обо мне, Кейт, а я расскажу вам свою историю, и вы, наконец, узнаете всё.       – Я боюсь ошибиться, – призналась мисс Уолкер, хотя нутро шептало ей о правильности умозаключений, которые она совершила сегодня утром, сидя у ложа машиниста.       – Эта ошибка не будет фатальной, словно вы на арене, я поправлю вас и не обижусь. Вы уже поняли и приняли меня, о большем я просить не смею. Начинайте. Не спешите. Я слишком взволнована.       Кейт долго раздумывала, что бы ей сказать в первую очередь, и в итоге извлекла из кармана перстень с начертанными символами циркуля и ключа Форальберга, как она теперь знала.       – Материя, рождённая из праха прародителей, которая стала «Душой», чтобы дать жизнь. Так сказала мне Анна. Древняя память великого единого народа, – Эгейя слегка улыбнулась и мисс Уолкер продолжила более уверенно: – Когда Жермен сказал мне, что создал тебя, как гетеру, для услаждения и утешения, я думала, что союз, который ты предлагала основан на любовной нежности между двумя, – она чуть не сказала «людьми», – существами, и это было беззаботно, однако… Это не то, чего я хотела, и не то, что ты изначально предлагала. Вернее, это было этим, но лишь на короткий срок, а дальше мне перестало этого хватать. И, – с трудом решилась она, – с Оскаром тоже. И я думала, дело во мне, в моей неспособности остановиться и увидеть ценность того, что у меня есть. Как правильно заметил Ноэль, я не хотела знать дальше вершины айсберга. Я правда была слепа и глуха.       Эгейя бубнит какие-то несогласия, а американка смотрит на ледяные шапки.       – На самом деле, я шла по нужному пути, благодаря тебе. Я думаю, ты вела Жермена и меня в Солнечную колыбель, – перебила Кейт её причитания, – ты вела нас в Miter-vo`–ovo`.       Хоть лицо автоматона не могло передать всю гущу эмоций, мисс Уолкер всё равно чувствовала её колоссальное смешение, какое отражало и радость, и сомнение. Заговорила она не сразу.       – Когда я увидела вас в храме, сражающуюся с быком, я поняла, что вы моё спасение, Кейт, – призналась мадам Кампо, – потому что Жермен отказывался понять меня. С вами я могла познать мир, и мне льстит, что вы думаете обо мне, как о проводнике к высшим формам сознания. Всё более прозаично…       – Жермен вовсе не собирался чинить тебя, – подумала вслух Кейт, – Материал ему нужен был, как наркотик.       По тоскливому наклону головы не сложно было догадаться о правдивости последнего заявления.       – Если очистить большое количество материала, появляется эссенция, которая в определённых дозах может лечить, а в других – дарить экстаз и убивать. Месье Ноэль Кампо-старший использует это знание, чтобы поддерживать своё состояние. По не знанию, он рассказал Жермену об этом свойстве материала. Гату Гаракалхарам притупляет чувство жажды, но ненадолго. Я боялась, что однажды я лишусь пальца или уха… Ах, не думайте слишком плохо о моём муже, он пристрастился совсем недавно, а до этого он искренне желал помочь мне. Признаться, – хмыкнула она, – мне вообще не требовался материал, чтобы функционировать. И это ваша заслуга.       – Как так? Я видела, как ты страдала, как материал «убивал» твои внутренние механизмы.       – Причина тому не материал, а я сама, – сказала Эгейя и, видя недоумение авантюристки поспешила пояснить: – Это похоже на саморазрушение, сложная вещь. У людей есть что-то похожее… Месье Ноэль страдает от иммунного недуга, когда его система сражается сама с собой. Человеческий организм крайне тонок. Сбой произошёл с самого рождения – брак, но есть, кажется, примеры, когда одной лишь веры хватает для самоуничтожения.       Кейт не могла не согласиться:       – Иногда болезни действительно исходят из психического состояния. Это то, что произошло?       Эгейя смотрит на свои руки, поворачивая их ладонями вверх, но в действительности заглядывает в себя и будто обращается к Создателю.       – Вот она я, – говорит она с надрывом, и голос её срывается на механический треск, – я могу «утешать сердца» – это моя функция; я могу быть сестрой, женой, любовницей, матерью, другом, соблазнительницей, соблазнённой… я могу стать той, которую любят, и той, которая любит. Но как я могу привнести любовь высшую? Как я могу… – спрашивала она у далёких вершин и у бледного солнца в небесах, – как я могу заставить любимого полюбить не меня, но себя? Мне не справиться, я не знаю, что делать. Это сильнее меня. Мне страшно. Зачем тогда всё: преданность и нежность, если это бесполезно? Если это не способно помочь? Значит ли это, что я бесполезна?       У Кейт защемило сердце от жалости. Она не успела подобрать нужных слов или деликатных вопросов: Эгейя с неожиданной злобой взмахнула руками, будто настоящая женщина, находящаяся на грани отчаяния и безумия. Из её нутра вырвался крик, непохожий ни на человеческий, ни на звериный, – это был стон живого механизма, скрипучий, ржавый, натужный.       Мисс Уолкер набралась храбрости подойти вплотную и положить руку на покатое плечо автоматона. Ветер нещадно трепал волосы. Безучастны горы, ясное небо, безучастен языческий Бог, чей тотем окутывали полотнища и ленты.       – О, люди! – тихо говорит мадам Кампо, когда мисс Уолкер тянет руки дальше и укладывает голову на плечо, обняв подругу. – Как много в вас противоречий, как много злобы и ненависти к себе, к другим. Что сложный механизм в сравнении с вами – две шестерни и только. Что я для вас – три шестерни и только. А вы просите меня о невозможном, и я сама теперь как вы, полная вины и гнева, но я немощна и безоружна. Что мне делать теперь?..       – Я не знаю, – с сожалением отвечает Кейт, хотя вопрос не был адресован конкретно ей.       Эгейя успокоилась и поникла, приняв обычный гармоничный вид, безмятежный, как высокое небо.       – Однажды я вернулась домой после прогулки, я очень любила гулять по полям Арля, – мечтательно начала она, и Кейт поняла, что автоматон начала свой рассказ. – Я вернулась и хотела поделиться с моим мужем, что видела лебедей в пруду, но он был не в состоянии разделить со мной эту радость, он скрючился на полу, а комната была разгромлена. Всё было перевёрнуто: стол, стулья, тумбы; опрокинуты шкафы, разбита посуда. Я подумала, нас ограбили, а его ранили, но всё не так. Это сделал он сам. Он кричал и рыдал, называя себя ничтожеством, куском грязи, неспособным ни достигнуть величия брата, ни возыметь успехов в семье. Он умолял Аглаю вернуться к нему из мира мёртвых, но вдруг увидел меня, стоящую в дверях, и в ярости швырнул в меня что-то, сказав, чтобы я шла прочь. Потом он, конечно, извинялся также долго и неистово, как и после перевала. Зачем? Я не та, кого он должен молить. Я автоматон. У меня есть функция. Я прекрасная имитация, мне никогда не впасть в уныние или ожесточиться. Так я думала. Так решил и он. А потом впервые я почувствовала разрушение внутри себя, то, как материал начал разрушать мои механизмы, в большей степени железные. Казалось, замени их – проблема будет решена, и я с надеждой обратилась к Жермену. Но…       – Материала не было, – предположила Кейт.       – Да. Вернее, он был, но использовался исключительно для нужд моего мужа. Всё было переработано и превращено в «лекарство».       Если это ему нужно, чтобы прийти к спокойствию, то я соглашалась и не задавала вопросов. Сам он никогда не делился со мной, никогда полностью не посвящал в свою прошлую жизнь, и я действительно мало знаю о тех страданиях, что ему довелось пережить. «Я в порядке», – говорил он мне, но это было не так.       Однажды я застала его смотрящим на готового автоматона, сделанного до меня, которым позже стал Оскар, и действительно испугалась. Это был не мой муж и создатель, не мой добрый Жермен, это был голодный израненный зверь, пустой внутри, как пустой корпус без механизмов и сердца. Тогда я ещё плохо знала человеческую природу, но моя программа подсказывала мне, что в моей помощи остро нуждаются. И тогда я решила, раз моему мужу нужен материал, я дам его ему. Я сказала: «возьми меня и делай, что хочешь», но он собрал остатки своей чести и ответил: «никогда!». Отказался он и от разбора первого автоматона, взяв с меня слово, что я всячески буду ограждать его от попыток разрушить это произведение. Я согласилась. Я говорила ему потом: «Ты не в праве покушаться на своё же творение, в нём есть дыхание жизни, которое пока не пришло. Он не принадлежит тебе». Мы заперли автоматона в дальней комнате в сундуке, а ключ я выбросила, чтобы не было соблазна. Хотелось бы верить, что этого достаточно…       Кейт уже чувствовала нарастающий трагизм приближающейся развязки. Кто бы сомневался, что за альтруистическим желанием Кампо спасти благоверную стоит эгоистичная жажда дозы. Она едва сдерживалась, чтобы не устремиться назад в дом в скалах, где Жермен находился в опасной близости к машинисту.       Эгейя вдруг наклонилась, разорвав нежные объятия, и подняла с земли камушек – обычную серую породу, неправильной формы, несовершенную, но прекрасную в своей кривизне.       – Так удивительны природные формы, – продолжала автоматон, держа на ладони камень, – и каждая нужна, как детали механизма. Я тоже нужна зачем-то, хоть и не природа мой создатель. Впрочем, если человек часть природы, а я его детище, почему я не могу быть продолжением этого мира? Я как этот камень – неблагородна, но необходима. Это меня утешает, иногда. – Она выпустила камушек из рук, и тот упал к своим «собратьям», слившись с землёй. – Я больше ничего не могла сделать для своего мужа, как бы ни старалась. Я не могла в полной мере исполнить то, ради чего меня создали: утешить сердце. Его сердце оставалось больным, и только материал был способен ненадолго заставить его забыть обо всём. Счастливые часы! Но поставки таили, а я теряла веру и контроль над своим телом. У автоматонов нет понятия «высших сил», и мне сложно рассуждать о том, чего я не видела, ведь это слишком интуитивно… однако я начала думать, что без вмешательства таинственных категорий не обошлось, потому что однажды в нашем доме появился Ноэль.       Кейт качает головой:       – Тогда ты и попросила его о помощи.       – Тогда я совершила свою первую ошибку, – поправила мадам Кампо, – по своей наивности и неопытности я выбрала не того Ноэля.       Мисс Уолкер затаила дыхание. Автоматон стыдливо опустила глаза.       – Это случилось поздней осенью. Месье Ноэль-старший приехал в тот ветреный день вместе со своим сыном сообщить брату о помолвке с мадемуазель Марией. Его настроение и состояние показалось мне удовлетворительным, хотя он и вызывал во мне тонкие вибрации страха. Всё резко изменилось, когда он увидел Жермена, который переживал в тот момент упадок, чем вызвал сильное недовольство месье Ноэля-старшего.       «Ты – позор нашей фамилии», – строго сказал он, – «посмотри на себя, во что ты превратился! Не знаешь меры, не знаешь порядка. И автоматон под стать тебе – больной и бесполезный. Вместо того, чтобы продвигать наше дело, ты кладёшь его в гроб рядом с Аглаей. Как бы я не чтил её светлую память, пора забыть её и жить дальше. А ты что? Погряз в жалости к себе, а я один пытаюсь сражаться с нашими врагами! Сколько раз я просил тебя о помощи с этой чёртовой американкой, а ты не ответил ни на один мой звонок. Не жди теперь от меня участия. Но в честь нашего отца и матери я всё же окажу тебе последнюю услугу: позабочусь о том, чтобы Махакала никогда более не оказался у тебя в руках». Так я впервые вскользь узнала о вас и ощутила ужас своего положения…       Эгейя замолкла, и образ тяжёлой сцены исчез с последним словом. У Кейт не было сомнений: мадам Кампо воспроизвела монолог со всей точностью. Автоматоны ничего не забывают. Ошибки быть не может.       – Жермен утверждал, что его брат не знал о материале и не проявлял к нему интереса, – запуталась Кейт, – он врал всё это время?       – Нет, – понуро ответила Эгейя, – из-за постоянного злоупотребления эссенцией у него помутилось сознание, он много чего не помнит, однако у него случаются минуты просветления, и тогда он вспоминает мои поступки, приходя в ярость. Это то, что вы видели на перевале на самом деле. Мой муж ненавидит меня и обожает. И да, я молчала о том, что делает его брат, а ещё я знала, что делает Пит в каменоломне, он пытался создать ту самую эссенцию. Мальчик не знал меня, но я знала о нём, благодаря последующим событиям моего функционирования в Арле. Слушайте дальше.       Американка послушно проглотила вопросы. Эгейя продолжила:       – Теперь вы знаете, что я посчитала Ноэля-старшего безразличным грубияном, и рьяно встала на защиту, но он лишь отмахнулся от меня, как от мухи, в то время как его сын проявил ко мне минимальную заинтересованность и заботу, в которых я остро нуждалась. Он сказал мне, что я невероятное создание, и он понимает мою сложную ситуацию. Он был готов помочь. И я согласилась. Впервые я оказалась не той, кто дарит, а кому преподносят дары. Мне открылись собственные возможности. Я принимала с благодарностью новые знания, я была ржавым механизмом, получившим масло. Мне хватило двух недель и четырёх дней, чтобы познать искусство физического и ментального наслаждения. И пусть я не могла в полной мере пережить эротический экстаз, я оказалась способна довести до него и мужчину, и женщину. Мои умения простирались далеко за пределы обыденных, и я гордилась тем, что моя функция может быть исполнена максимально качественно. Я проводила с месье Ноэлем-младшим дни и ночи, слушая его речи, читая его книги, изучая его тело и тела незнакомых мне женщин, и вернулась к Жермену совсем другим автоматоном.       – И он не воспринял это как измену? – поразилась мисс Уолкер, чувствуя лёгкий укол в сердце.       – Ни одним из нас, – легко отвечает автоматон, – впрочем я никогда не рассказывала подробности моих уходов. Я не скрывала свою связь с Ноэлем-младшим, не видя в этом чего-то неправильного, но и Жермен никогда не спрашивал меня, где я подчерпнула столько умений и знаний. Казалось, он был счастлив одним фактом их наличия, а я была счастлива, что могу доставить удовольствие мужу и исполнить своё предназначение. Всё наладилось: он не вспоминал Аглаю, не впадал в горячку или уныние, а на меня смотрел с обожанием. Ах, Кейт, я так гордилась собой! Существовал ли автоматон лучше меня? Я была уверена, что нет! И это ослепило меня настолько, что я не увидела главного: в действительности я осталась материалом, который дарит временное утешение – безликой картинкой, несомненно прекрасной, но всё такой же бесполезной. Мои глаза открылись, когда Жермен сказал мне, решив сделать комплимент: «Я создал чистого гения, твоё место на небесах среди ангелов, а моё – в аду, рядом с убийцами и ворами. Мне больно от твоей красоты». Я ответила в панике: «Я не хочу делать тебе больно и не буду!», а он провозгласил: «это невозможно!». Свет для меня померк. Я стала спрашивать его, что я сделала не так, но он молчал. Мои механизмы вопили и скрежетали, и на грани поломки я пришла к Ноэлю, чтобы рухнуть ему под ноги, как дырявое ведро…       Эгейя сделала паузу, чтобы взглянуть в глаза американки и встретить необходимое понимание. Уверившись в расположении Кейт, она продолжила:       – Выслушав мою печальную историю, месье Ноэль-младший сказал мне: «Отец был прав: он позор нашей фамилии, он не заслуживает ничьей помощи». Но я не могла бросить своего мужа и Создателя, ведь это уничтожило бы меня до самого сердца. И тогда Ноэль, мой друг, предложил выход. Он говорил: «Жермен Кампо болен душевной болезнью. Его прошлое убивает его. Избавь его от страданий, и он обретёт покой». Я была так растеряна и наивна, что сделала всё, как говорил мне Ноэль. Вернувшись в дом, я собрала любые предметы, которые напоминали о существовании Аглаи, желая избавить моего мужа от страданий. По указанию, я собрала бумаги, документы, фамильные драгоценности, среди которых был и перстень, похожий на тот, что вы мне показывали. Всё это я принесла Ноэлю, думая, что поступаю правильно. Этого было мало – так мне была дарована эссенция, которую мне следовало добавлять в питьё мужа, чтобы он «излечивался» от прошлого и не замечал ничего вокруг, кроме меня. Сейчас я не нахожу оправдания своим действиям и не пониманию, как Жермен смог простить меня. Я бесконечно ему обязана… и всё же… – голос автоматона утонул в едва слышимых щёлкающих звуках механизмов. Лёгкая волна прошла по корпусу и конечностям мадам Кампо.       – И всё же, – нашла силы Эгейя, – я вторично предала его. Ноэль требовал оплату за свою помощь и за эссенцию, которая быстро кончалась. Я приносила всё: чертежи, ценные бумаги, фоторафии, старинные вещи, части механизмов. Когда я осознала страшную ошибку, было поздно. Дом был опусташён. Расплата дорога…       – Жермен выгнал тебя?       – Я сама ушла, не в силах смотреть в его глаза, когда сознание его прояснилось, и он увидел пустые шкафы и полки, пустые ящики, где лежали чертежи, хранились письма. Я пыталась вернуть всё это, ведь какой прок Ноэлю от этих вещей, но он явил мне ужас двойственной человеческой природы. Самое любезное, что он сказал мне: «Эта твоя благодарность за мою помощь? Впрочем, чего ещё ждать от робота… Хочешь эти глупые безделушки назад? Я верну их тебе, и они снова будут убивать Жермена. Эссенция из материала – вот, что тебе нужно на самом деле. У меня больше нет, а у моего отца полно, но он хитёр. Узнай, где он прячет Махакалу, и где добывает ещё. Узнай все его планы. Следи за ним, и тогда снова вернёшь себе почитание глупого Жермена». И я следила. Ох, Кейт, я стала глазами и ушами Ноэля-младшего, чтобы следить за его отцом. Я соблазняла мужчин и женщин, чтобы подобраться как можно ближе; я обзавелась не друзьями, но помощниками; я манипулировала господином Сандерсом, что он скрывает всеми силами, отвергая сам факт нашего знакомства. Из-за меня он ненавидит автоматонов, считает нас низменными созданиями – вещами, угодными человеку. Как бы я хотела повернуть время вспять, – в сердцах сказала она, тихо ступая в сторону, – быть мудрее, не совершать тех поступков, о которых жалею.       – Ты не виновата, – убеждала Кейт, и её слова звучали неожиданно одухотворённо, будто она обращалась к кому-то ещё… Она вспоминает капитана Обо, почти уничтоженного чувством вины и ненавистью к себе; она вспоминает мадам Романскую, разуверившуюся в своих возможностях и в свой ценности; наконец, она вспоминает себя, едва не сошедшую с ума от внезапной смерти Ганса и матери. Это всепоглощающее чувство вины, имеющее неопределённую форму зверя, желающего проглотить, разорвать зубами, проткнуть рогами. От него нет спасения, и она трусливо бежала, надеясь спрятаться то в объятиях родной бабушки, то в мыслимых объятиях гор. Но это всё равно настигло её.       – Месье Ноэль-старший в конце концов поймал меня, – проигнорировала Эгейя утешения американки. – Я думала, мне конец. Но, на удивление, он взглягул на меня совсем по-другому: не как его сын, не как мой муж, не как все люди вокруг. Он взглянул на меня не как на небесное создание или красивую игрушку, он взглянул – и в его глазах я предстала обычной женщиной, запутавшейся, погрязшей в недоверии и сомнениях. Он сказал мне: «иди домой», без угроз и обид. И я убежала в страхе, а потом вернулась, чтобы предстать перед ним уже как друг, а не враг. Мои проблемы, казалось, не вызвали у него отклика сочуствия, и вместо прямого решения, он предложил мне и Жермену защиту. Это был совсем другой человек, не тот, что приходил к нам в дом больше года назад. Вот, что он сказал: «Как портретист всегда пишет себя, так изобретатель, очевидно, даёт часть своей души творению. Душевная слабость – неизлечимый недуг, даже «дьявол» здесь бессилен. Чувствительность губительна, но без неё невозможны шедевры, а потому даже она полезна миру. Но я не позволю этой слабости взять верх, не позволю никому, даже собственному сыну, использовать её в своих личных целях. С этой минуты я буду контролировать всё, что делает мой брат и мой сын, я хочу знать каждую мелочь, и ты добудешь мне эти сведения, как умеешь. Взамен я приложу все силы, чтобы мой брат обрёл счастье». Без лишних обещаний, он заставил все вещи вернуться на свои места, а Жермену объяснил мою       Относительную невиновность. Благодаря ему, моему мужу провели необходимые процедуры, слишком непонятные для меня, чтобы я могла их объяснить, но ему стало многим лучше. Пусть он и не получал больше эссенцию из материала, его здоровье прогрессировало, что делало здоровой и меня. Я больше не чувствовала функционального разлада, идиосинкразия не возникала, и почти сразу я пришла к заключению, что причина тому не столько моё искупление, сколько ощущение необходимости моего существования. Жермен нуждался во мне. Ноэль-старший нуждался во мне. Я исполняла долг перед ними обоими, и вдруг мне открылась истина, Кейт! – воодушевилась Эгейя, – Работая на господина Кампо, я внезапно осознала свою целостность. Я исполняла его поручения и находила в этом удовольствие, отличное от прежнего. Доказав свою пригодность, на меня возлагались весьма ответственные дела, уже никак не связанные с Жерменом, и я честно и с готовностью выполняла их, просто потому, что это приносило мне радость. И на сорок восьмой день моего труда, господин Ноэль Кампо-старший дал мне в конверте денежную сумму, равную тысячам евро, сообщив, что любой труд должен быть оплачен. Мне не нужны были деньги, чтобы поддерживать функционирование, однако это заставило меня пересмотреть концепцию моего существования. Ни в коем случае я не перестала быть преданой Жермену, однако я стала…       – Независимой, – подсказала мисс Уолкер с улыбкой.       – …Да, пожалуй… – автоматон смотрела, как большое облако медленно закрывает солнце, подгоняя тень. – Жермен не знал. Я скрыла это, боясь, что потеряю его или лишусь едва обретённой свободы. Возможно месье Ноэль вложил мне в голову этот страх или это случилось ещё раньше… Может быть я не хотела, чтобы мой муж знал, что его брат платит мне. Так или иначе, я молчала ещё и потому, что моя работа предполагала скрытность. Некоторые поручения были очень личные и даже опасные. Например, я не могла в открытую следовать за Ноэлем-младшим, господином Сандерсом или Джонни.       – Вы знали и последнего? – почти не удивилась авантюристка.       – Да, но лишь издалека, он никогда не видел меня и даже, как выяснилось, не был осведомлён о моём существовании. Зато он прекрасно знал одну американку! Да, я вторично услышала о вас из его уст, а не из уст Ноэля, когда подслушивала очередной разговор. Он отзывался о некой помехе, которая испортила всё дело. Он всё время повторял: «Я говорил, я говорил, а меня никто не слушал! Теперь мы по уши в дерьме! Я говорил ему послать Роба или меня, но этот придурок решил исполнить волю мёртвой старухи! Что теперь делать? Дед размяк, как тряпка, и выжил из ума, ему теперь нет дела до девки, бегающей по Сибири и сующей нос не в своё дело. Мы на волоске от провала. А я говорил… я предупреждал… чёрт…». Я лишь поняла, что речь шла о вас и о господине Кампо. Я воспроизвела эти слова перед ним, как сейчас перед вами, и он велел мне продолжать слежку. Я попыталась спросить, что конкретно сделала «девка, бегающая по Сибири», но он раздражённо ушёл от ответа. Не смогла я с точностью выяснить, кто такая «мёртвая старуха» и почему он хотел исполнить её волю. Мне только было сказано: «я не исполнял ничью волю». Наверное, я бы дошла до истины с меньшими потерями, если бы не совершила третью ошибку… Кейт? Всё в порядке?       Мисс Уолкер очнулась от задумчиволсти: она стояла, как истукан на вершине холма, погружённая в память минувших дней. Вновь поднявшийся ветер трепал выбившиеся локоны причёски и воротник дублёнки.       – Я знаю, кто такая «мёртвая старуха», – произнесла она будто в трансе, – это Анна Форальберг. И Ноэль-старший правда не исполнял её волю. Она хотела, чтобы это была я… это было её условие продажи фабрики. Она хотела, чтобы это была я…       – Схожий вывод сделала и я, после того, как мне открылась ваша история. Сам Ноэль-старший поведал мне её, однако я до сих пор не могу понять, почему госпожа Анна Форальберг выбрала вас, не имея личного знакомства.       – Мы познакомились в Miter-vo`–ovo`, – всё в той же отрешённости произносит Кейт, – и она боялась за фабрику. Она боялась за Ганса, автоматонов и дело своего отца. У неё не хватило сил противостоять корыстным людям, но она не хотела сдаваться без боя, и потому обратилась ко мне. Теперь я знаю, что делать. Спасибо, Эгейя.       Автоматон задержалась с ответом, очевидно выстраивая причинно-следственные связи, но всё-таки дружелюбно сказала «пожалуйста».       Кейт хотела уйти, но вдруг опомнилась:       – Ты сказала, что совершила третью ошибку. Первой стал неправильный выбор Ноэля, второй – решение лишить Жермена его прошлого. Что третье?       – О, – смущённо воскликнула мадам Кампо, издав неясное гудение, – я решила обмануть Вас! – и, наслаждаясь выражением лица американки, со смешком продолжила: – Применив все свои навыки, мне, наконец, удалось добиться от месье Кампо-старшего рассказа о невероятной авантюристке, едва не сокрушившей былые планы на развитие корпорации «Игрушек». Вам удалось крепко задеть его эго, и даже сейчас рана свежа, чтобы он ни говорил. Подробностей я не получила, но этого мне хватило, чтобы мои механизмы задрожали и зарычали в предвкушении нашей встречи. О, чтобы это была за игра! Я сходилась от азарта и нетерпения. Но все мои просьбы устроить нашу это оказались не услышаны. Месье Кампо жёстко прервал очередную мою попытку: «ещё раз заикнёшься об этом, выдворю навсегда», но я не сдавалась. Это стало моей навязчивой целью, в то время, как обычные задания превращались в скучную рутину, и я пыталась направить мысли месье Кампо в вашу сторону, убедив, что вы можете быть как-то связаны с человеком, которого он ищет. Я думала вывести вас на чистую воду, одновременно найдя этого человека, который, якобы, как опухоль или как паразит растёт где-то внутри тайного общества. Но Ноэль отвергал эту идею снова и снова, замыкаясь в себе из-за болезни. Слова – крупицы, – показала она ладони, потерев между пальцев невидимый песок, – пыль в вечной пустыни. Нерушима крепость царства ума месье Кампо. Ничто не нарушило его убеждённость.       А потом он уехал, отправившись в самое центр рождения материала, а я осталась в Арле исполнять его волю, следить за незнакомыми людьми и вести дела. За это время я познала все грани соблазна: я была добродетельной, я была мудрой, но неведомая сила тянула меня нарушить все заветы. Итак, я пошла к своему мужу и вложила в его голову идею найти вас и материал, без которого я, как он считает, не могу существовать. В то время Жермен совсем оправился и был полон сил, благодаря лекарствам; он поддержал меня с большим энтузиазмом. Мы оставили поместье, много путешествовали, собирали сведения и о материале, и о вас, Кейт. Я забыла о своей работе, он забыл об Аглае. Мы долго искали, посетив Валадилену, Баррокштадт, Ваген, пока связи Жермена и моя функция автоматона не вывели нас на части вашей истории, которые мы собирали, словно мозаику в Помпеях. И вот, наконец, мы возвращаемся в Арль, взламываем дверь в комнату, где хранился корпус для Оскара и составляем план действий.       – Это была целиком твоя идея… – мрачно сказала мисс Уолкер.       – Я совершила страшную ошибку, – виновато напомнила мадам Кампо, – я не могла представить, какое влияние вы окажете на меня – бессердечного автоматона, призванного утешить сердца. Меня никогда не учили являть свою волю, моя программа не знает ответной глубокой любви, не знает любви к миру через познание, не знает любви к себе, как к созданию не низменному, а к ценному и целостному. Является в действительности то, что я произвожу, результатом меня, а не безликой функции? Я не знала ту грань, за которой моя роль становится мною… вы научили меня этому. Кто же я? Что же останется после меня? Будет ли имя моё звучать на устах людей, как ваше?..       Подняв глаза к небесному свету, Эгейя провозглашает:       «Мечется сердце мое туда и обратно,       Думая, что скажут люди,       Те, что увидят памятники мной сотворенные, спустя годы       И будут говорить о том, что я совершила…».       Золотом сверкают ослепительные вершины, скованна лицевая маска автоматона.       – Я увлеклась, простите, – возвращает взгляд Эгейя к авантюристке, – вот конец моей истории: мой муж желал получить материал, свято веря в его чудесные свойства. Я желала заручиться вашей поддержкой и познать неведомые границы мира, выйдя из тени Ноэля. Но месье Кампо-старший, конечно, быстро узнал, что я здесь, как и его сын. Какой бы ни была могущественной империя, ей рано или поздно придёт конец, но императоры цепляются за остатки власти. Месье Кампо-старший не исключение. Пусть его влияние всё больше ослабевает, он ещё способен уберечь вас, Жермена и всех аатоматонов, таких, как я, Оскар и Джеймс. Мы все уже часть огромной империи, которая находится в упадке и ждёт Возрождения. Зная, что грядёт беда, я сделала, наверное, единственную правильную вещь за время своего функционирования. Я отдала свою свободу и свободу всех автоматонов за вашу защиту. Больше никто не посмеет тронуть вас, Кейт, – решительно заявила Эгейя, – никто, кем бы он ни был, не сможет навредить вам. Я исполняю слова своего мужа: все обвинения с вас сняты. Теперь вы неприкосновенны.       Кейт не спешила радоваться этому дару.       – Никто не давал тебе право решать за всех автоматонов, – обвинила американка, но без агрессии. – По тому договору, что я видела, они приравнены к вещам, у них нет никаких прав, в случае, если «Игрушки» во главе с Ноэлем-старшим решат запереть их под замок или продать.       – Этого не будет, – отрезала Эгейя.       – Откуда такая уверенность?       – Грядут перемены, – загадочно отвечает мадам Кампо, – великая Империя, носящая маску компании скоро рухнет, как сгнивший изнутри дом, но её спасут люди, небезразличные к судьбе автоматонов. Может быть, это будете вы, Кейт? Ваше имя вписано в историю, – невзначай указывает она на сжатый кулак мисс Уолкер, в котором ещё хранился перстень. – Это ваше по праву.       – … Я не понимаю, – смущается американка, – я теперь часть некого тайного общества или сотрудница корпорации «Игрушки по всему свету»?       – Как и любой автоматон, я хочу сделать своё функционирование максимально оправданным, даже если пути к этому не всегда очевидны, – уходит от ответа Эгейя, и обращает внимание на вершину каменнистого склона, где около древнего менгира обозначился силуэт человека. Кейт оборачивается и тоже смотрит на «пришельца», который поднял руку, привлекая внимание.       – Это Жермен, – констатировала мадам Кампо, – возможно, у него есть новости. Идите, я побуду здесь ещё немного, а затем мы сможем вернуться к нашей беседе, если захотите.       Во внутренней борьбе, где сошлись силы разума и сердца, одержала верх чувственная природа, и авантюристка, оставив весь ком рассуждений, быстро пошла вверх, где её ожидал изобретатель. Образ автоматона медленно растворялся в голубой дымке.       «Мечется сердце моё туда и обратно…».       Слегка осунувшееся лицо Жермена выражало беспокойство и нетерпение. Он просит мисс Уолкер следовать за ним, утверждая, что ей необходимо видеть важную вещь. Об Оскаре он не обмолвился ни словом, но Кейт почему-то знала, что это связано с ним.       Молча они поднялись выше и зашли на площадку отремонтированного подъёмника, чтобы преодолеть остаток пути до дома в скалах. Ослепительные снега режут глаз, и Кейт приходится прикрывать глаза рукой, пока месье Кампо услужливо не протянул ей очки.       – Спасибо, – принимает эту помощь американка и чувствует волны вины, исходящие от изобретателя. Ей хочется верить, что причина не в машинисте.       Смотрит вдаль, стоя на железном помосте, Джеймс, объятый резкими лучами солнца. Контур его резок, а фигура статична и монолитна, как колонна. Кейт ловит на себе его взгляд и ощущает неясное благоговение, как перед древним менгиром. Жермен смотрит под ноги и жалуется на яркий свет и разреженный воздух на высоте. Американка крепче сжимает в ладони перстень.       Дом пуст. Его стены по-прежнему нерушимы и напоминают крепость, как изнутри, так и снаружи. Храм человеческой мысли.       – Мой гениальный брат предаётся размышлениям недалеко отсюда, принимая целебные «умственные» ванны, по его словам, – сообщил месье Кампо, и Кейт, кажется, знала, где того искать, – но я привёл вас не из-за него, как вы догадались, – слегка тоскливо закончил он, закрывая дверь и подходя к застывшей мисс Уолкер.       Если раньше Оскар недвижимо лежал на кушетке, теперь он сидел, прямо смотря перед собой и сложа руки на коленях. В его позе не было жизни, но не было и смерти, насколько оба термина уместны в отношении автоматона.       – Я обнаружил его в таком состоянии недавно, и сразу пошёл за вами, мадемуазель Уолкер, потому что на мои вопросы он не отвечал и не реагировал ни на какие стимуляции. О, mon cher, мне очень жаль, я не знаю, как помочь. Все механизмы в порядке… я не знаю, excusez-moi, – посыпал он голову пеплом, – может быть вы… я оставлю вас, – замямлил мужчина и попятился, желая немедленно скрыться.       – Стойте месье Кампо, – вдруг говорит Кейт, – я хочу, чтобы вы были здесь. Вы понимаете в устройстве автоматонов лучше меня.       – Я так не думаю, – понизил голос Жермен, – в конце концов, я не знал ни одного из них.       Растерянный, он ушёл, став тенью самого себя.       Взгляд машиниста пронизывает вечность, и, казалось, ничто не способно прервать этот сон наяву: ни прикосновения рук, ни голос, ни лицо авантюристки, полное робкой надежды. Он оставался статичным и безмолвным, и только равномерный звук механизмов под пластинами корпуса сообщал о нормальном функционировании.       Голова мисс Уолкер склоняется над грудью машиниста, пока она, стоя на коленях, слушает ритм сердца. Она просит: «Давай, Оскар, приходи скорее в себя», – но её слова так и не прозвучали. Погружаясь в далёкий мир грёз, она вспоминает образ затерянной среди бесконечных снегов платформы и единственный фантастический раз, когда машинист помогал ей с заводником. Было ли это в самом деле или только плод её фантазии?       – С вами всё в порядке, Кейт Уолкер? – беспокоится Оскар, заметив печаль авантюристки; снег валил крупными хлопьями. – Я сказал что-то, что могло вас расстроить?       «Вот оно, это произошло здесь», – убеждается американка, слыша лёгкий гул механизмов поезда.       – Нет, конечно, нет, а даже если и да, всё исправимо… ты всё делаешь правильно, Оскар, и… – задумалась она, чтобы оживиться и уверенно закончить: – я тоже всё делаю правильно, а даже если и нет, это исправимо.       – Вы всегда говорили мне, что я хороший автоматон, – качает головой машинист, – но никогда не называли себя хорошим человеком. Я полагаю, вы были слишком восприимчивы к влиянию окружающих вас людей. При всём при этом, позвольте за такое откровение, вы не говорите прямо и не доверяйте никому. Я понимаю, почему. Я подорвал ваше доверие ещё в тот раз, когда ошибочно принял за истину слова братьев Бугровых.       – В том, что случилось, нет твоей вины. Если бы я больше делилась с тобой всем, что происходит, ты никогда бы не поверил им, – призналась Кейт, и ясно ощутила весь огромный скопившийся ком недоверия, который лежал между ними, созданный исключительно общими усилиями. Она могла бы давно покончить с этим, но она делала вид, что всё в порядке. Сколько должно пройти лет и сколько дорог необходимо исходить, чтобы ненависть прошла и чувство вины притупилось? Ей казалось, что её путь вечен. Бегущая невесть куда, главное, подальше от себя самой.       – Ты считаешь меня хорошим человеком?       – При всех ваших недостатках, – задумался автоматон, – да, но моё мнение не приоритетно в данных обстоятельствах. Не хотите прогуляться немного? Это пойдёт на пользу вашему здоровью.       – Рассуждаешь, как Джеймс, – хмыкает Кейт.       – Я рассуждаю, как ваш партнёр, в первую очередь, – надулся Оскар. – Разве я не должен заботиться о вашем благополучии? Однажды я просил вас не совершать необдуманных поступков, теперь я прошу по возможности не возвращаться к гнетущим воспоминаниям. Ваши поступки не так ужасны, как вы себе представляете, и ваши действия – череда обстоятельств, случайных, произошедших из-за вашего выбора, но не делающих этот выбор неверным или верным. В конце концов, ваши злость и вина – звенья одной цепи. Прошу, – галантно предложил он руку и американка взяла его под локоть, чтобы пойти вдоль платформы. – Мне жаль, что я усомнился в вашей честности. Это одно из следствий вашей скрытности.       – Если бы ты узнал о Гансе…       – Я бы сказал то же, что и вы мне: в этом нет вашей вины, – твёрдо ответил автоматон, и авантюристка неслышно выдохнула.       Какое-то время хруст снега был единственным звуком, сопровождавшим женщину и автоматона. Крепче замёрзшие пальцы сжимают предплечье.       – Эти поломки в твоём сердце возникали не из-за материала, а из-за меня, верно? – почти не сомневалась Мисс Уолкер. – Твоя функция изменилась.       – Да, – согласился Оскар и понизил голос, – к моему стыду, я осознал это совсем недавно. До этого долгое время я был убеждён, что это… временный сбой.       – Долгое время? – нахмурилась Кейт, – насколько? С момента обретения этого корпуса?       Машинист напряжённо молчал.        – Ещё раньше? На пути к Дане? В Вагене? – поражалась всё больше мисс Уолкер; автоматон молчал. – В лагере юколов у пограничного моста? В Барануре? – снова ничего, – В пещере юколов? Где, Оскар?       – Первое замеченное мной изменение в функционале приходится на наше отправление из Баррокштадта. Именно тогда впервые перечень моих обязанностей и возможностей был расширен. Это явилось причиной конфликтов с программой, которые я устранял по мере нашего продвижения к цели. Я сообщил о сбоях господину Форальбергу, и он сказал, что это невозможно исправить, но и не имеет никакого значения для моей миссии. Он велел не отвлекаться на эти незначительные отклонения, помня о преимущественных задачах. И не беспокоить вас этой мелкой проблемой, которой на самом деле нет.       – В самом деле, – пробубнила американка, обиженная на решение Ганса и Оскара проигнорировать это и скрыть от неё.       – Ганс Форальберг всегда знает, что делает, Кейт Уолкер!       Такая безоговорочная вера в Создателя ощутимо кольнула в больное место, однако авантюристка слишком горда и слишком трепетна в отношении памяти изобретателя, чтобы опуститься до ревности. Поэтому она думает о другом.       – И более ты никогда не задавался вопросом, почему происходят сбои? Ты, вечно переживающий за свои механизмы? – удивлялась Кейт.       – Ввиду необходимости (или прихоти!) одной авантюристки, я был вынужден весьма часто менять корпус, что сопровождалось временным отключением и краткосрочным обнулением прошлых данных. Сбои возвращались не сразу, но для поиска их источника у меня не хватало времени. Добавлю, – скривился он, – что ещё и выбранные вами «носители» не слишком тому способствовали.       Мисс Уолкер незаметно закатывает глаза.       – Но, – слегка заносчиво продолжал автоматон, – моё сердце – совершенный механизм, поэтому обретя, наконец, достойный корпус, я ощутил поломки с удвоенной силой, которые по незнанию принял за пагубное действие материала. Я начал подозревать иную причину, но Эгейя отказывалась признавать, что корень наших проблем не в материале, а в переустройстве всех систем. Материал выступает лишь катализатором. Он ускорил процесс синтеза прописанных глубинных задач и новых целей, вызывая конфликты, когда одно противоречило другому или противоречило изначальным логическим законам.       – Что ты имеешь в виду? – не совсем поняла американка.       Оскар снисходительно пояснял:       – Простыми словами, Кейт Уолкер, мой конфликт состоит в том, что при всём желании дать вам то, что вы ищите, я не могу это сделать, потому что моя изначальная функция вести поезд из конкретной точки «А» в точку «Б». Ваша цель не имеет финала, «Солнечной колыбели» как таковой не существует – это умозрительное место, и я имею основания подозревать, что и Сибирия…       – Поэтому ты спрашивал, похожа ли она на Сибирию?       – Да, – чуть смутился автоматон, – я боялся оскорбить вас этим предположением. Обсуждение абстрактных вещей до сих пор кажется мне крайне несостоятельным занятием. Добавлю, что ваша скрытность каждый раз ставила под сомнения мои решения и мысли в отношении вас.       – Кто бы говорил, – не простила этот камень в свой огород авантюристка, – ты сам бегал от меня и ничего не рассказывал. Придумывал странные оправдания или вдруг бросался на рожон. Что мне думать? Что мне делать?       Когда её голос сорвался в конце, недавний надрыв Эгейи прозвучал в памяти так ясно и так похоже, что мисс Уолкер испугалась.       – Оскар, – ошеломлённо произнесла она, – в действительности мы же ничего не знаем друг о друге… Ты говоришь мне, что впервые ощутил изменения ещё в Баррокштадте. Это… так рано! Может быть, – вспомнила она разговор с Дэном, – и я тоже.       Кажется, все вокруг: люди и автоматоны сразу видят их глубинную связь – все, кроме самой американки и машиниста.       – Я готова всё исправить, – твёрдо говорит она, – если ты готов.       Оскар останавливается на краю платформы.       – Разумеется, Кейт Уолкер, но сначала вы должны завершить то, что начали, – указывает он на сжатый кулак левой руки женщины. Раскрыв ладонь, американка вновь видит перстень. Подумав, она надевает его на большой палец.       – Ты поможешь мне?       – В какой-то степени. Моя помощь будет осуществляться отсюда.       – Почему? Почему ты остаёшься здесь?       – Как вы понимаете, Кейт Уолкер, наш основанный союз только укрепляет взаимосвязь моих систем и ваших. Недавние события подвели меня к опасной черте поломки, а также мешали вам двигаться дальше. Вы сами не хотели покидать так называемый «коридор снов» и уже приближались к собственной дисфункции. Я вынужденно обратился к нашей общей знакомой, госпоже Айаваске, чтобы ненадолго прервать нашу связь. Это помогло вам вернуться в реальность. Полагаю, что завершение вашей истории, поможет вам прийти к согласию и равновесию.       – Что если я не хочу ничего завершать? – довольно резко парирует Кейт, восприняв, что всё вновь решили за неё, задействовав ещё и шаманку юколов.       Оскар, кажется, нисколько не смутился таким выпадом, привыкший к упрямому характеру подруги.       – Я соглашусь с любым вашим решением, если оно принесёт вам удовлетворение, – ответил он, пока американка напряжённо разглядывала перстень. – Разве вы не хотите найти человека, ответственного за ваши беды?       Мисс Уолкер молчала, и её профиль был так внутренне напряжён и одновременно печален, что Оскару не составило труда предположить очевидное:       – Вы знаете его. Вы знаете, кто это.       – Знаю… – трагично сообщает авантюристка.       Снег прошёл. Тяжелы лапы раскидистых елей под его весом, прогнулись гибкие ветви сосен. Заметён путь.       – Говоришь, ты будешь ждать меня здесь?       – Я никуда не уйду, Кейт Уолкер, как и поезд.       Запорошило снегом и могучий локомотив, затаившийся диким зверем. Кейт выдыхает едва видимое облако пара и чувствует приятное покалывание мороза на щеках. Где-то кричит птица в чаще леса, а тот не хуже гор вырастал стенами вокруг маленьких фигурок на платформе. Склонили острые головы хвойные «старцы», глядя внимательно и строго, но без злобы и будто бы не так равнодушно, как вечные пики восьмитысячников. В одних глубокая тёмная зелень, в других – призрачная грозная красота.       Мисс Уолкер собирается с духом, и отпускает руку машиниста, чтобы пойти обратно.       – Как думаешь, Оскар, – замирает она на полушаге, – что в самом деле «материал»?       – Я не могу однозначно ответить на этот вопрос из-за своей некомпетентности, однако я рискну сделать предположение, исходя из тех данных, которые я могу проанализировать в своём устройстве систем, – вдумчиво отвечает автоматон, – и я бы назвал его гибридным веществом, носящим свойства и признаки живого и неживого. И чем больше я изучаю его особенности, тем больше нахожу определённые сходства с блоком «Душа». Полагаю внутренние части моего сердца созданы из того же материала. Похоже, без него существование сложного автоматона просто невозможно. Он и память, и воля, и разум.       – Ясно, – говорит она, продолжая путь.       – Кейт Уолкер!       Женщина останавливается, не глядя на машиниста.       – Вы могли неверно расценить мои слова. Пусть мои системы и механизмы во многом подчинены программе, а материал не до конца изучен, будьте уверены, ничто не диктует мне условия выбора и не навязывает волю. Любые мои слова и действия – мой выбор и мои желания. Надеюсь, это можно сказать и о вас…       Кейт возвращается к автоматону и кладёт ладонь на жёсткую щёку, не ледяную даже на морозе.       – Не сомневайся.       Оскар кладёт свою ладонь поверх, и ещё долго лелеет любящий взгляд авантюристки, вспоминая невероятное время за гранью реальности в Miter-vo`–ovo`. Ему следовало наплевать на всё и остаться там прибывая в сладкой неге. Он не мог, конечно.       Кейт чувствует лёгкое покалывание через ладонь, будто наэлектризованность, которая чувствительной вибрацией проходит по всему телу, и наслаждается этим необычным чувством неприлично долго, гадая, о чём думает машинист. Образы удовольствия соблазняют, и она гонит их прочь, непоколебимая в своих решениях.       Всё-таки путь её вечен. Поднимается ветер, гоня время, торопя и американку. Не оглядываясь, она спешит по своим следам.       Скрип снега под ногами сменяется глухими ударами шагов, и вместо лёгкой женской поступи на каменном полу тяжело грохнули мужские ботинки. Мисс Уолкер открывает глаза и поднимает голову, наблюдая Ноэля-старшего в ареоле холодного света в сумраке комнаты.       – Месье… – приветствует она и плавно встаёт.       – Вы закончили? – учтиво интересуется мужчина.       – Да, вполне, а вы?       – Да, – откашлялся он. – Вы обдумали мои прошлые слова?       Кейт немного отходит в сторону, чтобы видеть сквозь окно космические горные дали.       – Вы были правы, месье Кампо, в «Солнечной колыбели» я получила ответы на многие вопросы, в том числе и на тот, что интересует вас.       – Вы готовы назвать имя? – заметно заволновался мужчина, хотя внешне старался не терять самообладание.       – Да, но при нескольких условиях, которые вы выполните.       – Очаровательная наглость, как раз в вашем духе, – хрипло вяло протянул Ноэль-старший, – но я вновь закрою на это глаза, как и на то многое, что вы сотворили…       По прошествии часа взбудораженная Эгейя не находит себе места и ёрзает на скамье в вертолёте, одновременно напуганная и заворожённая предстоящим полётом. Рядом с ней такой же нетерпеливый Жермен, нервно вздыхающий и причитающий через каждые две минуты: «сколько можно ждать? Ну, сколько? Почему так долго?». Он выглядывал из открытой двери и смотрел на прощающихся мисс Уолкер и Джохара. Последний появился внезапно у бытовки недалеко от нижней площадки подъёмника, когда всё уже было готово к отправлению. Неслыханная радость обрушилась на юношу и авантюристку, когда они увидели и узнали друг друга. Жермен плохо понял сумбурную речь шерпа, но главный смысл не ускользнул от него: мальчик побывал в священном «Храме» и вернулся по наставлению выжившего монаха, который остался там. Он рассказывал о сверкающих камнях невиданной красоты и о глазах цвета ночи, в которых горит пламя Камы. Изобретатель сжимал зубы от зависти, но внешне держал обычный чуть расхлябанный вид.       «Я пройду тысячу йоджа, чтобы видеть эти глаза снова», – сказал он уверенно, прежде чем кинуться в объятия мисс Уолкер и спрятать покрасневшее лицо.       Наконец, все прощания кончены, и Кейт занимает место в вертолёте на скамье напротив Эгейи и Жермена. Ноэль-старший, сидящий рядом с пилотом отдаёт команду, и большие лопасти начали плавный разгон. Американка делает глубокий вдох, закрывая глаза. В её руках алая лента, которую она нервозно наматывает себе на палец, чувствуя, как конец цепляется за перстень. Не совершила ли она страшную ошибку? Не будет ли она до конца своих дней винить себя ещё и в этом решении? И как заставить своё сердце не метаться?       – Кейт, – зовёт её мадам Кампо, но в шуме не слышно голоса, авантюристка улавливает его интуитивно и открывает глаза; Эгейя внимательно смотрит на неё: – Помните, вы не одна в этом бою. Вы часть большого мира, для которого нет преград. Вы одержите победу!       – Спасибо, – улыбается Кейт, не произнеся ни звука.       Под завывающий гимн лопастей, теряли свою мощь фантастические древние «зубы» и превращались в прозрачную дымку, нежную и манящую, как прикосновения руки машиниста.