Провал

***

СССР, территория «Предприятия 3826», кабинет Сеченова Апрель 1948 года, 16:27

      Штокхаузен целовался скучно: слишком быстро, очень активно и чересчур мокро. Нет ничего плохого в поцелуях, но не всегда надо лезть в чужой рот языком, не так ли? В любом случае, часто это было невпопад. Дмитрий неловко отстранился, не зная, как вежливее намекнуть, что ему сейчас этого совершенно не хочется. Уважать желания партнёра важно, но и про свой комфорт не стоит совсем забывать. У Михаэля, пожалуй, было слишком высокое слюноотделение. Сеченов попытался поёрзать на кресле, но это было сложно, когда на тебе кто-то сидит. Немец мило улыбнулся, грубо притягивая учёного к себе и запуская пальцы в чужие волосы. Вообще у Штокхаузена часто возникали резкие движения, которые волей неволей становились из-за скорости грубыми. Сеченов назвал это агрессивной тактильностью. Он не знал, что это связано с тем, что Михаэль привык держать своё мёртвой хваткой. Поэтому он впивался пальцами до боли в чужую кисть. Порой Дмитрию казалось, что останутся синяки: на удивление была огромная сила в таком хилом на вид человеке. Не суди книгу по обложке. — Йозеф, нам надо на совещание, — учёный посмотрел на партнёра, который не собирался останавливаться. — Думаю, они могут подождать, — тот ухмыльнулся, целуя чужой изгиб шеи под подбородком. — Нет, надо идти, — Сеченов отодвинул немца и тот чуть не грохнулся с его колен. — Дима, ты беспощаден, — грустно протянул Михаэль, слезая на пол. — Почему мы не можем зайти дальше?       Учёный закусил губу: он знал, что этот вопрос рано или поздно возникнет. Ответ был банален: нет желания. Только сказать это напрямую язык не поворачивался, ведь Штокхаузен не виноват в этом! Он не должен думать, что это из-за него. Просто Сеченов не хотел. Не хотел с ним. Было отвратительное чувство какой-то подмены. И Дмитрий прекрасно понимал, что это нечестно. Глаза Михаэля часто об этом говорили, что он чувствует эту несправедливость, но молчит и терпит. А ведь он был вполне себе хорошим партнёром: уделял много внимания, всегда был рядом, помогал с новыми проектами, заваливал комплиментами и порой подарками. Не было только одного: искренности. Сеченов не видел ни разу искреннего интереса у того, как будто всё было одной сплошной сценой спектакля. Он часто задумывался о том, что дело, вероятно, в нём самом. Учёный видел искренний огонёк лишь когда-то в глазах Виктора. В 1940 году, когда они стояли у проклятой машины, перед тем как мчать исправлять ситуацию. Дмитрий прекрасно помнил, как незнакомый ему человек после всего этого говорил о том, что он создал нечто гениальное и что его проект хорош. Сеченов не забывал тех, кто его когда-то поддержал. Петров был одним из первых сторонних людей, кто не осудил его за, возможно, слишком высокие амбиции. Михаэль же, который Йозеф, как будто часто относился со снисхождением и наигранным восторгом. Театральные представления Дмитрию не были нужны. Он грустно откладывал новый чертёж, чувствуя чужую руку на своём колене и жаркий шёпот около уха. — Ты же знаешь, Дима, я готов ждать столько, сколько тебе потребуется, — Штокхаузен тепло улыбнулся, заводя руки за спину. — Мои последние проекты настолько скучны? — как будто не услышав его, спросил Дмитрий. — Почему ты так думаешь? — немец широко распахнул глаза, а потом поморщился. — Тебе не интересно, — Сеченов взглянул на того изподлобья с осуждением.       Штокхаузен тяжело вздохнул: всё-таки заметно. После подземных немецких лабораторий масштабами его было сложно удивить. Да, Дмитрий Сергеевич Сеченов был гением, только его возможности можно было бы направить в русло поинтереснее. Роботы — здорово, полимеры — отлично, но вот что-то пострашнее — было бы занимательнее. Иногда он представлял какого было бы, если бы Сеченов работал бы тогда с ним — они бы в два счёта открыли бы такое биологическое оружие, что Советы не просто проиграли войну, нет, их бы не стало! Никого бы не осталось. Как жаль, что Дмитрий слишком беспокоился о людях. С таким моральным кодексом создать что-то подобного масштаба затруднительно. Вот, например, Коричневая чума — прекрасный пример чудовищного творения. Расследование всё ещё велось на территории Германии и Михаэль с неподдельным интересом следил за сводками. Хотелось всё-таки выяснить в какой из их лабораторий создали такое. — Не обижайся, но в последнее время твои идеи теряют масштаб… Они какие-то слишком простые для тебя, — Штокхаузен прошёлся по комнате, а потом резко повернулся. — Ты же гений! Ты наверняка хранишь в своей голове нечто посущественнее, чем всё это.       Сеченов задумался, в словах партнёра был смысл. Действительно, он слишком погрузился во второстепенные проекты, забывая о самом важном и значимом для самого себя. Учёный взвесил все «за» и «против», размышляя, стоит ли говорить тому. «Мы же в отношениях, надо доверять в конце концов друг другу», — наконец решил он. — Я скажу тебе по секрету кое-что… Есть у меня один заветный проект, только не смейся, я мечтаю создать Хомо Футурум. Из названия ты должен догадываться в чём соль. Я хочу создать нечто такое, что позволит существовать коллективному разуму и, Йозеф, о, Йозеф, ты не представляешь что тогда будет! — Дмитрий невольно загорелся из-за мыслей о своей идеей и вскочил на ноги. — Люди осознают преимущество коллективного разума над индивидуальным и всё. Больше не будет войн, несчастий и недопониманий. Человечество станет единым и не будет причин для всех этих конфликтов! Я ещё строю планы, каким образом это осуществить, но обязательно пойму в конце концов!       Сеченов радостно вскинул руки во время речи, а потом повернулся к Михаэлю, который странно смотрел на него. В этот момент он стушевался, подумав, что наговорил лишнего. Всё же не все понимают его задумку, вообще до этого только Харитон был посвящён в его эту идею. Наверное было глупо раскрывать подобное. Штокхаузен подошёл к нему, обхватил лицо руками, притянул и крепко поцеловал. — Дима, ты великолепен! — серьёзно заявил он, глядя на того.       Сеченов не выдержал и искренне тихо счастливо рассмеялся. Давно он не ощущал такого облегчения и удовольствия.

***

СССР, территория «Предприятия 3826», кабинет Сеченова спустя 4 дня, 11:02

      Петров неверяще уставился на пышный букет цветов в кабинете Сеченова, к которому пришёл с одним из своих лучших людей в команде для обсуждения технических вопросов. Нет, это невозможно. Выглядит, как глупая шутка или издевательство. Почему-то это казалось невозможным. Виктор знал, что увидеть такое он точно не хотел. Как нелепо выглядят эти цветы на общем фоне. Не к месту же! Очевидно, Дмитрий Сергеевич так не считал. А ведь это безобразие находилось на заднем фоне, вообще у стены и не особо бросалось в глаза. Не особо бросалось в глаза другим… Виктор увидел это сразу и, мягко говоря, был изумлён. Сеченов сам себе букеты не станет дарить и ставить, значит это кто-то другой. Кто-то другой.       Петров проклинал себя за любопытство и ещё одно чувство, но ничего не мог с собой поделать. Когда его коллега вышел, а он уже был на пороге, программист обернулся. — Дмитрий Сергеевич, у вас цветы в вазе стоят… Букет, — немного удивлённо заметил Петров, замерев в дверях. — Надо же, а я думал полимерные трубы нового типа, — нескрываемый сарказм невольно вылез наружу.       Виктор почесал затылок, кратко кивнул и вышел. Начинало подташнивать: что это значит? Петров, конечно, не желал учёному вечного одиночества, но почему-то и резкого возникновения кого-то тоже не жаловал. Достаточно эгоистично, но он рассчитывал завершить свои задачи и потом вернуться к нормальной жизни. Насколько вообще это возможно… Он планировал вернуться к Дмитрию и поговорить нормально. В конце концов, Виктор прекрасно понимал что он хочет и к чему идёт. Только вот этот букет совершенно в его планы не вписывался. И, какая глупость, это был букет из белоснежных роз. Петров невольно закатил глаза: любимые цветы Сеченова не розы. Дима любит подсолнухи. Виктор это хорошо помнил, потому что однажды при путешествии через всю страну на мероприятие в столице они проезжали поля подсолнухов и тот вскользь об этом упомянул. Петров тоже любил подсолнухи, ведь они напоминали ему о Сеченове. А ещё он любил ромашки. Почему? Когда он лежал в госпитале в 1941 году Дмитрий Сергеевич поставил ему возле койки банку с жухлыми ромашками. Тот был уверен, что Виктор никогда об этом не узнает и даже при посещении соврал, что это была какая-то медсестра. Только вот Петров тогда не спал и всё видел. Он невольно улыбнулся, когда Дмитрий плёл байки о том, кто принёс, махнув рукой, мол, детали не так уж важны. Программист хорошо помнил, что Сеченов устало слегка кивнул и ушёл. Не самые плохие воспоминания.       Только он так и не понял, где Сеченов смог найти ромашки в феврале…

***

СССР, территория «Предприятия 3826», зал для совещаний спустя ещё 5 дней, 12:30

      Петров болтал ногой, хмуро осматривая всех собравшихся. Сеченов проводил плановое совещание, обычно здесь он перечислял успехи и упущения. Раньше программист любил это мероприятие, потому что часто сидел рядом с учёным и ощущал себя на высоте. С Дмитрием Сергеевичем это не трудно. Теперь же его место занял Михаэль, а Петров сидел на другом крае стола. Хотя место рядом с Дмитрием он потерял гораздо раньше… Не то чтобы он был против, Штокхаузен действительно в последние месяца много работал, сам постоянно говорил, что ночами, чтобы добиться расположения учёного. Виктор часто сочувствующе качал головой и соглашался, что Сеченов ещё тот зверь. На что слышал смех и слова о том, что он преувеличивает, просто от всех требуется результат. Нет, Штокхаузен заслужил место рядом с учёным. Программист в последнее время потерял хватку и над чем-либо он не работал — всё шло под откос. Михаэль же теперь правая рука Сеченова и он молодец. Только вот Петров понимал, что не выходит у него искреннее порадоваться. А ведь они даже отмечали это — вместе пили! И он навеселе что-то говорил тому, вероятно, какую-то чушь. Теперь же программист невольно скрежетал зубами при одном взгляде в их сторону.       Штокхаузен смотрел на Сеченова с благоговением, подперев голову одной рукой, вторая же была под столом. Дмитрий же ругал отдел технического обслуживания, потому что руководство страны отправит скоро комиссию и если они допустят вновь те ошибки… Тема с проверками вообще была болезненной для учёного и многие это знали. Тут очень легко оступиться: одна ошибка и проект закроют. Всем понятно, что закрытый проект — это неудача и падение авторитета. Причём не только Сеченова, но и всего Предприятия.       Во время этой длинной речи Петров крутил ручку и в один момент уронил её. Еле слышно цыкая, он наклонился под стол, чтобы достать её и обомлел. Он замер: Сеченов и Штокхаузен держались под столом за руки. Точнее Михаэль держал пальцы Дмитрия. Как загипнотизированный Виктор смотрел на это несколько секунд, пока учёный не погладил большим пальцем чужие костяшки. Тут уже Петров пулей вынырнул из-под стола и сел как ни в чём не бывало. Точнее он бесконечно ёрзал, прожигая взглядом эту парочку. Но Сеченов и Штокхаузен его не замечали. Досидеть до конца совещания было нереально. Как только Сеченов объявил о конце — он первым выскочил в коридор, непонимающе пытаясь понять, что происходит. Очевидное лезло в голову, но он не хотел это принять. Нет-нет, невозможно. Михаэль просто хотел того поддержать, да-да, он точно знает, как Сеченова беспокоят вопросы связанные с комиссией.       Внезапно он врезался в Захарова, который тоже куда-то направлялся. Ему не требовалось присутствовать на этих совещаниях, как и некоторым людям, которые работали под его началом. Он взял за них на себя ответственность и освободил от посещений собраний Сеченова. Виктор не мог сказать, что у них были с профессором хорошие отношения, с Харитоном, очевидно, дружить мог только Дмитрий Сергеевич. Только вот те дни в загрязнённой зоне всё же повлияли и они иногда общались, не особо много, но всё же. Тем более их связывал один человек — Сеченов, точнее, раньше крепко связывал. — Петров, куда ты так несёшься? Аккуратнее! А если бы тут кто-то нёс экспериментальные образцы, — Захаров недовольно бросил это и собирался уже уйти. — Харитон Радеонович, меня очень беспокоит состояние Дмитрия Сергеевича в последние месяца, — внезапно выпалил Виктор, хватая того за рукав халата. — А что не так? — Харитон приподнял одну бровь, не понимая о чём речь. — Он какой-то странный. И постоянно со Штокхаузеном проекты какие-то разрабатывает, а не с вами, — программист решил подойти к вопросу так. — Со мной он тоже разрабатывает, не волнуйся за наши отношения, — язвительно заметил Захаров, а потом усмехнулся. — Тебя беспокоит вопрос с герром Штокхаузеном? — Да, Михаэль мой друг и он перерабатывает, я слышал, он часто ночами не спит… Мне кажется, Сеченов перебарщивает, — программист закивал, проклиная себя, что несёт что-то странное. — Не волнуйся, Виктор, Штокхаузен просто состоит с Димой в близких отношениях, — Харитон невольно расплылся в ухмылке, наблюдая за меняющимся выражением лица собеседника. — Как это? — заплетающимя языком выпалил он. — Очень близких и мы оба понимаем о чём речь, ты же сам когда-то почти был в таких с ним, — профессор Захаров хмыкнул и напавился дальше. — Мне надо спешить, я поручил Филатовой важный анализ и уже опаздываю.       Петров же так и остался стоять в коридоре, чувствуя как всё рушится. Казалось, что время остановилось, а мир потерял краски. Всё-таки он знатно облажался.

***

СССР, территория «Предприятия 3826», кабинет Сеченова Май 1948 года, 9:32

      Засос. Это уже слишком. Наверное вот она — точка кипения. Виктор смотрел на изгиб чужой шеи и не мог поверить. Нет, Сеченов не выставлял это напоказ, наоборот, сегодня у него был высокий ворот. Он не хотел никому сообщать о чём-то. Но предательский краешек покрасневшей кожи всё-таки выглянул в тот момент, когда Дмитрий наклонился к чертежам, которые принёс Петров. Программист пытался найти другое объяснение: расчесал или натёр. Но нет, несомненно, с каждой новой секундой он понимал, пристально и неотрывно рассматривая, что это засос. Виктор не слышал, что ему говорил учёный. А ведь Сеченов широко улыбнулся и хлопнул в ладоши, поворачиваясь. Дмитрий Сергеевич его хвалил. Что он говорил? Вроде бы что-то о «значительном шаге» и о том, что это «хороший вклад». Только Петров не слышал, лишь как-то тускло смотрел на учёного.       Программист вышел и нахмурился: шок постепенно спал и начало зарождаться другое чувство. Профессор Захаров не соврал, так и есть. Виктор до последнего надеялся, что это злая штука и «камень в его огород». Теперь сомнений не осталось.       К своему несчастью Штокхаузен повстречался Петрову в этот самый момент в коридоре. Неизбежное столкновение, так сказать. Виктор не собирался пороть горячку, он глубоко вздохнул, после того как они поздоровались. Шток же его друг, верно? Они же могут обсудить всё спокойно. Так что он решил перейти сразу к делу, нет смысла ходить вокруг да около. — Мы же товарищи, Михаэль, по крайней мере я так считал. Я знаю, что ты… С Дмитрием Сергеевичем. И ты оставил этот засос, верно? — Петров произнёс это всё как скороговорку, про себя надеясь, что тот всё опровергнет. — Ну, надеюсь, что я, иначе бы это походило на измену. Плотские утехи и учёным не чужды, — немец по-доброму рассмеялся, он не собирался ничего отрицать. — Я лишь скромный исполнитель и меня всё устраивает.       Штокхаузен не виноват, он взял то, что захотел. Сеченов был свободен и это факт. Михаэль не чувствует себя вором. Не чувствует. А внутри Виктора закипает одна мысль: «Забрал. Присвоил чужое». Может, он смог бы успокоится, но само присутствие Михаэля сейчас выводило его из себя. С каждой секундой молчания Петрова всё сильнее начинал злить собеседник, на лице которого расцвела мерзкая ухмылка. Программист резко выдохнул, понимая, что больше не может держать себя в руках, его уже колотило. — Ах ты сучёныш, нет, самая настоящая сука! — Петров в бешенстве схватил Штокхаузена за воротник. — Да как ты только посмел? Как ты посмел его тронуть? — Извини, Виктор, ничего личного, — Михаэль усмехнулся. — Ты же хотел близкого знакомства с Филатовой или я ошибаюсь?       Ноздри программиста вздымались, сам он покраснел и тяжело дышал. Виктор чуть ли не прожигал взглядом в прямом смысле этого слова — вот это ярость! Сейчас Штокхаузен верил, что Петров готов его убить. Программист был действительно зол и плохо держал себя в руках. Конфликт был попросту неизбежен. — Я же говорил не лезть, я говорил тебе! — Виктор отпустил того, стараясь взять себя в руки. — Повторюсь, ничего личного, — Михаэль отряхнул плечи пиджака. — Просто Дима невероятен, особенно, когда его целуешь.       Тут уже Виктор не выдержал и со всей силы ударил бывшего товарища по лицу, а потом повалил на пол. Спасибо Сергею за то, что научил бить врагов. Только Нечаев и не догадывался, что точный и сильный удар в итоге будет нанесён немецкой стороне. Всего один точный удар, больше Петров бывшего товарища не бил. Он держал его за грудки и сильно встряхнул, прикрикнув: «Ты оставишь его в покое или нет? Говори». Штокхаузен, несмотря на то, что всё лицо было в крови из-за хлынувшего потока из носа, лишь помотал головой. Он сплюнул часть слюны с кровью, тихо мрачно выпалив: «Даже не надейся. Ты просто мне завидуешь, потому что я смог сделать то, что не смог ты». Петров через силу усмехнулся: «Зависть — это когда хочешь чужое, а мне чужого не надо!» Неизвестно сколько бы Виктор тряс немца, а тот истекал бы кровью, если бы не Сеченов, который выскочил из своего кабинета на странный шум.       В ужасе Дмитрий бросился к этой парочке неразлучных, во всех смыслах, «друзей». Он схватил Петрова за плечи и потянул на себя. Только вот ничего не вышло. — Виктор! Виктор! Прекрати немедленно, — Сеченов постарался оторвать того от несчастного немца, понимая, что тот его не слышит, он крикнул. — Витя, сейчас оставь герра Штокхаузена в покое! Ты ему нос разбил!       Внезапное «Витя» мгновенно отрезвило Петрова, он замер и обернулся через плечо. Программист виновато перевёл взгляд с Сеченова на Михаэля, который сразу же сменил выражение лица с едкой ухмылочки на отчаяние. — Дима… — впервые за долгое время он говорит так и, вскакивая, испуганно смотрит. — Что ты натворил? — Сеченов помогает Штокхаузену подняться, тот страдальчески охает и крепко хватается за учёного. — Я не желаю больше быть свидетелем таких сцен! Ты это понял? Иначе вылетишь отсюда и поедешь в комплекс «Раменки».       Сеченов был суров и недоволен. Он осторожно обхватил руками чужое лицо и покачал головой. Учёный что-то тихо говорил Штокхаузену, который щекой потёрся о его ладони. Кровь осталась на пальцах Дмитрия, теперь и у него руки в крови, как у Виктора. Сеченов, игнорируя этот факт и Петрова, повёл Михаэля в сторону медицинской части. Он лишь бросил один красноречивый взгляд на программиста, в котором читалось разочарование. Петров в отчаянии отправился следом до медицинского пункта. Виктор с отчаянием наблюдал, как Сеченов лично обрабатывает сломанный нос Штокхаузена, тот чертовски доволен. Петрову на вид больнее, чем потерпевшему. Только никому нет до него дела. Дмитрий Сергеевич не смотрит на Виктора и говорит Михаэлю, что ему надо отдохнуть. Штокхаузен кивает и благодарно берётся за чужую руку. Они оба готовы уйти и это критический момент. Петров понимал: нельзя вновь разойтись с молчанием. Нельзя больше так, нельзя. Он не может так, Дима очень важен и дорог ему. Молчанием он ничего не решит, останется лишь тот взгляд полный разочарования. — Дима, пожалуйста, мы можем поговорить? — выпалил Виктор, сдерживая себя, чтобы не сказать лишнего. — Говори, — Дмитрий скрестил руки на груди, Штокхаузен остановился немного позади того. — Наедине, — Петров был непреклонен в этом вопросе сейчас, стальные нотки заметил каждый присутствующий.       Сеченов был удивлён, но попросил Михаэля подождать за дверью. Тот попытался возмутиться, но Дмитрий кратко повторит просьбу, не прерывая зрительный контакт с Петровым. Немец вышел, одарив Виктора испепеляющим взглядом. Каждый знал, что товарищ Петров и Дмитрий Сергеевич Сеченов не остаются один на один. А сейчас они добровольно хотят этого. Подозрительно. Опасения Штокхаузена были понятны и программист в глубине души надеялся, что эти страхи немца оправдаются. Только вот сейчас это маловероятно. — Дима, прости меня, — Виктор был опустошен. — Ты должен извиняться перед Штокхаузеном, а не передо мной, — Сеченов сложил руки на груди, вздыхая. — Я не за это. Он получил по заслугам, — Петров насупился, поглядев на учёного. — Я за то, что сказал тебе тогда. Я соврал.       Сеченов немного помолчал, потом приподнял руку, как бы желая коснуться чужого лица, но почти сразу опустил, будто одумался, и печально усмехнулся: — Я знаю. Только всё немного изменилось. Теперь мне это не нужно.       Не дожидаясь ответа, Дмитрий вышел и Петров практически сразу услышал обеспокоенный голос Михаэля. Вероятно спрашивал, что программист хотел. Виктор же остался один в кабинете. Внутри пустота. Всё произошедшее ощущалось, как какая-то невероятная потеря. Сеченову больше этого не нужно. Диме он не нужен. Петров сглотнул, приложив усилия и понимая, что в глазах стоят слёзы. Только если его спросили бы об этом, он тотчас рассмеялся и сказал, что это просто пыль попала в глаза. Всего лишь пыль.