Провал

***

      «Не нужно», — соврать Петрову в лицо было полегче, чем осознать это потом. Очень уж хотелось отплатить программисту его же монетой. Прекрасно, они сделали друг другу больно и вновь разошлись. Просто великолепно! Сеченов был удручён их разговором: да, он злился из-за того, как Виктор поступил с Михаэлем, да и с ним самим. Врать незачем. Только легче на душе не стало.       Несмотря на всё это, их отношения неожиданно потеплели. Они вновь перешли на «ты» и перестали шарахаться друг от друга. Кто бы мог подумать, что разбитый нос Михаэля так повлияет. Петров всеми силами старался быть ближе, а Дмитрий, хотя и отрицал это, хотел загладить то, что сказал программисту. Штокхаузена очень напрягала эта «оттепель», всё же уступать Виктору учёного он не собирался. Наступила странная стабильность. Михаэль с программистом особо бесед не вели, всё же тот случай их рассорил, но и как таковой вражды не осталось. Они не то чтобы имели что-то против друг друга, точнее, им просто нравился один и тот же человек. Оба невольно вспоминали совместные посиделки и «Баварское», но не признавались в этом. Так время и шло.

***

СССР, территория «Предприятия 3826», кабинет Сеченова Август 1948 года, 11:00

      Виктор знал, что идёт на неоправданный риск. Если кто-либо узнает — ему свернут шею. Идея была глупа и сентиментальна. Будь это ради великой цели… Но он поступал так из-за собственных желаний и расчётов. Программист не был уверен, что из этого выйдет, но попробовать хотел. Всё же без шансов быть с Дмитрием краски мира сходили на нет. Он уверенно постучал в дверь, выпрямившись и перехватив дипломат поудобнее. «Войдите», — обратно дороги сейчас уже не будет. Петров понимал, что вероятно это его последняя возможность получить расположение Сеченова. А он ненавидел упускать возможности. — Я слышал от Серёжи, что на Предприятии всё чаще ловят американских шпионов, — громко заявил Виктор, заходя в кабинет. — Я рад, что ты о многом знаешь, — Сеченов закатил глаза, немного отодвигаясь от стола. — Я думал, ты просил о встрече, чтобы алгоритм обсудить. Лебедев мне говорил, что ты нашёл способ его улучшить. — Это я завтра буду тебе рассказывать, — программист махнул рукой, прикрыв дверь. — Я это не просто так. Есть у меня один подозреваемый. — Господи, только не доносы у меня на Предприятии, — простонал Дмитрий, закрывая глаза руками. — Ну и кто? — Михаэль Штокхаузен, только не перебивай меня… — начал Петров, понимая, что дело обречённое. — Обвинения но почве ревности ужасны, я даже слышать этого не хочу, — учёный помотал головой, недовольно перебирая свои записи. — Я попросил меня послушать. Штокхаузен возник на Предприятии именно тогда, когда американцы запустили свою программу по вербовке наших сотрудников, именно когда США окончательно отшлифовало этот план и их правительство одобрило его. Я знаю это всё ещё от Нечаевых. Подозрительно, что какой-то вирусолог из Берлина знает столько, сколько демонстрирует наш Штокхаузен, — Виктор развёл руками, пытаясь донести свою мысль. — Спасибо, конечно, но опять же, мотивация в виде ревности мне неприятна. Я верю, что ты искренне беспокоишься обо мне и это проявление твоих тёплых чувств, но давай без странных доносов, — взмолился Сеченов, желая закончить обсуждение. — Разве это плохо, что я люблю тебя? — с нескрываемой обидой в голосе на весь кабинет сказал Петров. — Это решать тебе, Виктор, а не мне, — Сеченов устало помассировал виски. — Я ценю беспокойство о моей скромной персоне, но, пожалуйста, не забывай, что у меня есть целый «Аргентум» для защиты. А вот у тебя нет. — «Аргентум» не спасёт вас от крысы под боком, которую вы сами откармливаете, товарищ Сеченов, — Петров мрачно цыкнул, скрестив руки. — Избавь меня от своих драм из театра, — Дмитрий нахмурился, разговор явно не клеился. — Я не хочу слышать необоснованные обвинения. — Неужели ты мне вообще не веришь? Даже не допускаешь возможности подобного? — программист посмотрел на учёного за столом с болью, от чего неприятно кольнуло внутри. — Я допускаю, но я не могу выгонять и сажать сотрудников лишь на одной вере к тебе, нужны вещественные доказательства, — Сеченов прикрыл рот рукой, зевая.       Петров немного помешкал, сделал пару кругов по кабинету, после чего хмыкнул. Он быстрым шагом подошёл к двери, запер её изнутри и вернулся к столу. Прежде чем Сеченов успел поинтересоваться что же происходит, он расстегнул дипломат и вывалил толстенную папку. Виктор быстро пробежался глазами по листам, перевернув несколько, а затем подтолкнул её к Дмитрию. Учёный непонимающе уставился на объект, который требует такой секретности. Петров уселся сбоку на край стола и, пока Сеченов принялся читать, сказал: — Это информация по делу нашего Штока, только вот он Йозеф Гольденцвайг — бывший эсэсовец и учёный в подземных лабораториях Германии. Именно он разрабатывал с другими биологическое оружие против СССР и даже ставил опыты на людях. — Откуда у тебя это? — учёный похолодел, быстро просматривая протоколы, фотографии и записи.       Большинство информации было на немецком, кое-где на английском, но Петров заботливо сделал несколько крупных переводов некоторых текстов. Фотографии лингвистических знаний не требовали. Сеченов в ужасе разглядывал каждую страницу — такого никто не ожидал. В принципе все были уверены, что такая информация сгорела в многочисленных пожарах на территории Германии, когда зверствовала Коричневая чума. Видимо где-то архив уцелел. Дмитрий покачал головой и тихо произнёс: — Мне нужно знать откуда у тебя эти данные, прежде чем предъявлять такое верху… — Это нельзя никому показывать, меня убьют вероятнее всего за разглашение информации расследования, — быстро прервал его Виктор, хмурясь. — Я показал это только тебе, потому что я хочу, чтобы ты отдавал себе отчёт, кто рядом с тобой. — Откуда у тебя информация, Виктор? — Сеченов повторил вопрос, мрачно глядя на того. — Есть знакомый в государственных структурах, который относится непосредственно к расследованию. Они эти документы не скоро обнародуют, дело нашего Штокхаузена так вообще канет в Лету из-за неактуальности. Официально он же мёртв, — Петров пожал плечами, забирая папку. — Ты принёс мне показать секретные материалы, ещё и сделав специально перевод? Я вижу, что это твой почерк, — Дмитрий задумчиво посмотрел на программиста. — Да-да-да, что ещё? Опрометчивый поступок? Вполне, но ты же без доказательств не веришь. Вот они, всё, — вымученно, заломив руки, ответил Петров. — Плохо, что всё так, я поговорю с Михаэлем. Нам стоит учитывать то, что он, может, не был плохим и всего того ужаса не хотел, нельзя винить всех сразу, — Сеченов сглотнул, кивая собеседнику. — Я не смогу его выгнать почти в любом случае, он ценный сотрудник и, я не думаю, что он шпион. Понимаешь, Виктор, он скорее похож на того, кто захотел начать жизнь сначала, да и он больше административными делами занят. Я не хочу его выгонять, он работает хорошо и продуктивно, понимаешь меня? Я постараюсь разобраться в ситуации. — Я и не требую выгонять, Михаэль был моим другом, просто прошу относиться с осторожностью, зная его прошлое, — Петров на удивление не закатывал сцену, а с пониманием посмотрел на Сеченова.       Виктор наконец слез со стола, быстро проверил: не вывалилось ли что-нибудь. После чего направился к дверям, ощущая себя паршиво. Несмотря на дрязги, он действительно считал Штокхаузена раньше товарищем, теперь же он испытывал смешанные эмоции. Он понимал, что в словах Сеченова есть рациональное зерно: надо выяснить всё и у самого немца. В конце концов Дмитрий может оказаться прав и Михаэль просто жертва гитлеровской системы. Тут нельзя сразу всё решать, так что он и не хотел судьбоносных фраз от Сеченова. Ему хватало того, что тот просто всё это знает. Предупреждён — значит вооружён. Когда он отпирал дверь, учёный окликнул его. Петров повернулся, не особо на что-либо рассчитывая. — Спасибо за это, — Дмитрий слабо улыбнулся. — Не подвергай себя лишней опасности, прошу тебя. — Не волнуйся, разберись со своим немцем, а то как я приду на вашу свадьбу, — хмыкнул Виктор, говорил он это небрежно, но учёный видел скрывающуюся за этим боль.       Сеченов громко вздохнул и подошёл к Петрову, который отвёл удручённый взгляд. Программист сосредоточенно смотрел в стену, только бы не пересекаться с Дмитрием. Тот покачал головой, притянул того поближе и поцеловал в макушку. Виктор вздрогнул от этого и перевёл взгляд со злосчастной стены на Сеченова, который отпустил его и спокойно ответил: — До свадьбы дело и раньше бы не дошло, иди уже работать, а то потом возникнут вопросы, где ты был в рабочее время.       Программист слегка кивнул и вышел, по-глупому улыбаясь. Дело шло медленно и со скрипом, но гораздо лучше чем раньше. Он понял, что не всё потеряно. Возможно он поступил грязно, но что поделать. Эта цель стоила всех средств. Шансы есть. Раз есть — надо бороться.

***

      Со Штокхаузеном Сеченов действительно устроил разговор в ближайшие дни. Причём делать это было чертовски больно и неприятно: Михаэль пришёл в прекрасном расположении духа. Немец довольный ввалился в кабинет, чуть ли не накидываясь с объятием, после чего начал щебетать об успехах разных цехов. И ведь всё было бы хорошо, если бы не это одно «но». Штокхаузен остановился, заметив, что учёный всё мрачнее и мрачнее, после чего удивлённо поинтересовался в чём дело. Он ожидал, что Сеченов будет доволен хорошему общему отчёту, а тот выглядел всё печальнее. Дмитрий наконец начал говорить, кусая губы, о том что узнал. Чем больше он озвучивал, тем быстрее улыбка сходила с лица немца. Он грустно и непонимающе посмотрел на учёного, сведя брови к переносице. Конечно, он не строил иллюзий, что у него будет всё замечательно, но он и подумать не мог, что информация о его прошлом может так всплыть. Сеченов сам её нарыл? Вряд ли. Очевидно, что Дмитрий ему до этого доверял. Кто же тогда? Может проклятый «Аргентум»? Тоже вряд ли, они солдаты, а не разведчики. Кто-то определённо хорошо постарался, отыскав столько, да ещё и положив Сеченову на стол! Кто бы это не был — мысленно Михаэль его успел проклясть на русском и на немецком. Делать нечего, от правды не скроешься.       Сейчас он надеялся как-нибудь выкрутиться. Зная учёного, он мог надеяться на помилование. В любом случае, надо уповать на то, что он жертва системы, так делали в принципе все. Виновные и невиновные. — Михаэль, просто скажи мне честно, это ведь правда? — Сеченов сурово смерил того взглядом. — Не знаю откуда у тебя эта информация, но, да, признаю, — Штокхаузен удручённо поглядел на академика, как провинившийся ребёнок. — Господи, Михаэль… То есть Йозеф, это же недопустимо, — Сеченов горько вздохнул. — Моя правая рука — бывший эсэсовец и учёный из лабораторий Рейха! — Во-первых, если бы я это не скрыл, вероятнее всего, сейчас я был бы мёртв, если не в ГУЛАГе, — мрачно заметил Штокхаузен. — Во-вторых, я не смог бы продолжать помогать науке, освещая всем правду. В-третьих, это моё нелицеприятное прошлое, с тобой мне гораздо больше нравится строить совершенно другое настоящее. И наконец в-четвёртых, Дима, ты уж извини, но наивно полагать, что тебя будут окружать нормальные люди, а не гении, когда сам ты вот такой.       Как известно, люди часто цепляются именно к последней мысли. Вероятно, Сеченов заострил внимание на ней из-за желания оттянуть другие тезисы. — Какой такой? — Сеченов немного опешил от тона собеседника. — Ты сам невероятно умный, поэтому, да, твоя правая рука не обычный вирусолог из Берлина, а бывший учёный лабораторий Рейха. Твой лучший друг — другой гениальный профессор-мизантроп с особыми взглядами на жизнь. А про Петрова я вообще молчу, тот самый ненормальный и единственный, кто бросился тебе помогать с роботом, хотя его могли застрелить, — как лекцию зачитал Михаэль и ухмыльнулся.       Дмитрий задумался: Штокхаузен прав. Винить того в том, что он скрыл правду нет смысла, кто бы не скрыл. Никто не хочет умереть или в ГУЛАГ. Учёный поймал себя на мысли, что ему жаль этого человека. Этого Йозефа Гольденцвайга, который жил под давлением определённой идеологии и системы, где за любой шаг в сторону ждало нечто ужасное. И ведь для этого Йозефа нет в мире шанса, этого Йозефа везде осудят и не станут слушать. Нет, многие бывшие преступники живут припеваючи, но в СССР пути Гольденцвайгу бы точно не было. Сеченов покачал головой, тихо замечая: «Я замну твоё это дело, информатор не проговорится». Михаэль улыбнулся: жалость Дмитрия всегда была на руку. Он не сожалел о своём прошлом, он занимался наукой и не видел в этом проблемы. В СС многие состояли ради карьеры, что уж поделать. В любом случае позиция Сеченова радовала Штокхаузена, он попытался поцеловать того, но рука учёного упёрлась ему в грудь. Немного расстроенно немец посмотрел на того. — Извини, но так не может продолжаться… И дело даже не в твоём прошлом, — Сеченов осторожно приостановил его. — Ничего, я всё понимаю, я останусь рядом. И я буду рядом, когда ты разочаруешься в Викторе, — Штокхаузен смотрел исподлобья, медленно усаживаясь обратно на стул, пока учёный остался стоять. — А это обязательно произойдёт и буду готов утешить. Я всегда буду рядом.       Прозвучало это, честно говоря, скорее угрожающе, чем романтично. Дмитрий невольно вздрогнул, но не мог не быть в душе благодарен за спокойную реакцию. В последние дни все внезапно стали проявлять благоразумие. Он даже не догадывался, что Штокхаузен не сомневался, что это не точка. О нет, может запятая, но точно не конец. Йозеф Гольденцвайг умел ждать и он знал, что дождётся. Виктор допустит ошибку, несомненно, допустит и тогда уже он будет действовать. Главное всегда быть тем, кто рядом и помогает, даже когда все исчезнут и тогда уже Сеченов поймёт кому надо было доверять. Когда же это случится — его никто не сможет прогнать или убрать. Михаэль мысленно поаплодировал самому себе. Его план просто требует времени и терпения, а он как никто другой умеет подстраиваться под ситуацию. Когда Дмитрий Сергеевич окончательно отпустит Виктора и останется один на один со всеми сомнениями — птичка будет в клетке.       Только уйти сейчас без красивого жеста нельзя, надо запомниться. Да, нужно обязательно оставить об этом дне какое-то, может и не яркое, но впечатление. Михаэль посмотрел на Сеченова, стоящего рядом и мягко потянул за край жилета, заставляя наклониться ближе. Он улыбнулся, заметив, что учёный не особо противится. — Позволите на прощание почувствовать вас, Дмитрий Сергеевич? — привычное «р» с акцентом успокаивало, будто всё как раньше.       Штокхаузен на этот раз целует сдержанно и с тактом, пожалуй впервые за всё время. Неизвестно почему, вероятно, соблюдает приличия на этот раз. Он чувствует, что учёный запускает руки в его кудрявые волосы, становится грустно от мысли, что больше он этого не ощутит. Точнее, пока что. Немец шумно выдохнул, когда они наконец прервали поцелуй. Перед смертью не надышишься, верно? Этот поцелуй был другим, на этот раз была полная отдача и Дмитрия, что сделало процесс невероятным. К тому же Штокхаузен наконец-то умерил свой пыл.       Однако Сеченов не отстранился, как ожидал Михаэль, наоборот, он усилил напор и прижал того к креслу, выбивая поцелуи. «На прощание», — как же это занятно звучит. Дмитрий не дал Штокхаузену ничего сказать, быстро отстраняясь на секунду, окидывая взглядом растрёпанного сотрудника, а затем начиная расстёгивать чужую рубашку. Михаэль чуть воздухом не подавился от восторга, он быстро перехватил руки учёного и отстранил, показывая, что справиться сам. Во время этого процесса Штокхаузен не отрывал взгляда от Сеченова, который изучающе смотрел на него. Дмитрий не двигался, пока немец не закончил. Михаэль приподнял одну бровь, немного качнув головой. Сеченов отмер и начал целовать чужую шею, спускаясь к ключицам, потом груди, а затем к животу. Михаэль вздрогнул: это что-то новое, обычно от учёного ласк не дождёшься. «Жаль, что это только разовая акция на прощание», — мелькнуло у него в голове. Дмитрий потянул за чужой ремень, Штокхаузен быстро кивнул. Сцена в принципе проходила бы молча, если бы не учащённое дыхание немца из-за восторга. Сеченов тоже решил наконец заняться своей одеждой. Михаэль расплылся в довольной улыбке, услышав бряцание пряжки чужого ремня. Сеченов снимает свои брюки. Ничего такого. Всё это «на прощание». Напоследок.