Ceux qui rêvent

Мягкие стены больничной палаты казались по-своему родными. Точно роднее тех, из которых его забрали. Арсений сидел на кровати, подобрав ноги, и задумчиво водил пальцем по недавно зашитым шрамам на левом запястье. Тогда был единственный шанс закончить бессмысленное существование, перестать наконец барахтаться в океане мыслей, утонув. Но кто-то, уже не имевший значения, сделал выбор за него, насильно заставил жить — и теперь внутри не имелось сил завершить начатое. Зря в горло пихали таблетки целыми упаковками, зря переводили на неудавшегося самоубийцу капельницы с успокоительными. Он знал, что не сможет повторить задуманное и довести мечту до конца, что придётся дышать, двигаться, говорить снова и снова. А говорить — это в принципе последнее, чего ему бы хотелось. Любая попытка открыть рот заканчивалась либо анекдотом, либо интересным фактом, вычитанном когда-то давно. Такая вот защитная реакция мозга: болтать о чём угодно, кроме того, что действительно стоило обсуждения. В дверь вставили ручку с щелчком, приоткрыли её, остановились на пороге. Мужчина не стал поднимать глаза — люди, которых подселяли к нему ранее, вызывали лишь отвращение поведением или внешним видом. Санитары проводили незнакомца до койки напротив, что-то тихо сказали, уложили неподалёку набор предметов гигиены и стопку полотенец, после чего скрылись в коридоре. Нарушать тишину новый человек не спешил, хотя явно различил его на полотне мира, просто сидел, вздыхая раз в минуту, пока не прижал колени к груди тоже. — Удивительное дело: здоровье не купишь, зато расплачиваться им можно сколько угодно. Пока не окажешься тут. Незнакомец вздрогнул, услышав его голос, и свернулся ещё плотнее. Арсений с удовольствием ударил бы себя по лбу за очередную сказанную не к месту глупость, использованную, чтобы разрядить обстановку. Однако не шелохнулся, стараясь хотя бы внешне производить впечатление уверенного человека. И выдал ещё одну несмешную шутку: — В Африке принято откладывать деньги на белый день, — молчание было ему ответом. — Ну, знаешь, как у нас — на чёрный… — Да, я понял, — осадили его спокойно. — Нет необходимости объяснять. Тебя за это сюда упекли? — За что? За тупой юмор? Второй покачал головой на краю поля зрения. Они продолжали смотреть куда угодно, лишь бы не друг на друга. — За желание говорить ради того, чтобы просто говорить. Странно выглядит. — Ты вообще не поздоровался даже. Лучше быть странным, чем невежливым, — мужчина поднял взгляд и встретился с бледными глазами, вдруг вцепившимися в него тоже. Они сохраняли молчание, изучая соседа по «камере». — Привет, — аккуратно выдавил человек немногим младше него, после чего протянул ладонь. — Антон. Не пойми неправильно: я не откликаюсь, потому что обязательно ляпну что-то неприятное. Приняв чужую руку, он заметил, как любопытный взгляд обглодал сначала одно его запястье, потом другое, пока не наткнулся на то, что искал. Квадратное, но не лишённое приятности лицо, вытянулось и насилу стянулось обратно. — Арсений, рад знакомству. Здесь можно нести любую чушь, никто не осудит, разве что дозу препаратов могут увеличить, — пухлые губы парня на секунду скривились в подобие улыбки, сгорбленное самодовольство в нём выпрямилось. На третий раз шутка всё же сработала. Вот теперь можно было поговорить по существу. — Сам-то как тут оказался? — Понятия не имею. Я нормальный. В том действительно не нашлось очевидных признаков безумия: ровные интонации, связанная речь, спокойные реакции. Словом, всё как бы кричало «Мне тут не место», тогда как оба понимали, что «нормальный» — не самая подходящая характеристика для человека, опасавшегося разговоров с окружающими. Вернувшись в прежние позы, они снова замолкли, но уже не вынужденно, а мирно, как бы ища тему для беседы, которая бы не скатилась в сеанс терапии. — У тебя есть ещё шутки в запасе? — первым ожил парень, ткнул пальцем в его колено, словно включая бытовой прибор. — Я бы послушал. — Из-за скуки? — Из-за того, что тебе так, кажется, комфортнее. Не диагнозы же обсуждать, а погода и без анализа явно мерзкая. Пациенты синхронно обернулись на окно, которого раньше будто и не было в стене. В уши ворвались стук дождя, весеннее пение птиц и вой ветра. Мысль не удержалась на языке — Арсений поддался чужому принятию: — Весна — самое красивое время года, если не видеть места для выгула собак, — второй коротко выдохнул нечто вроде смеха, затем двинул ладонью, прося продолжить. — Плохие лимоны после смерти попадают в лимонад. — Хотел тебя послать, но, вижу, ты оттуда, — парировали тихо. Антон производил впечатление человека, который боялся ранить собеседников, но невольно всё равно это делал. Потому замер, вглядываясь в его реакцию, и опешил, поймав улыбку. — Быстро учишься, молодец. — Спасибо. Не сложно превзойти учителя, когда у него такой уровень юмора, как у тебя. Тот снова испуганно осёкся и еле заметно двинулся вперёд, словно ещё мог успеть поймать фразу, которая теоретически должна была его обидеть. Только вот парень не учитывал простой факт: пока с мужчиной говорили, даже самая колкая грубость считалась добрым знаком. Что угодно, лишь бы не тишина неловкости. Второй облегчённо выдохнул, когда его губы выразили одобрение. Так они и сидели до обеда, глупо улыбаясь самим себе, как настоящие сумасшедшие, больше не пытаясь друг друга побеспокоить. Молчать с Антоном почему-то было легче, чем даже наедине с собой, словно так уже было, словно его и раньше принимали тихим, не привлекавшим всё возможное внимание. Вероятно, пациенты познакомились до встречи в клинике, просто не помнили об этом. Приём пищи стал не столько полноценным действом, сколько аксиомой — оба не помнили, как и что ели, но точно знали, что отходили из палаты. Вопреки ожиданиям парень не вернулся на место, оставшись на ногах, вот уже битые полчаса нарезал круги вдоль мягких стен и что-то неразборчиво бормотал. Однако желания расспрашивать в нём не нашлось. Он откуда-то взял уверенность, что тот обязательно поделится мыслями, как только закончит думать. — Арсений? — Абонент у аппарата, слушаю Вас, — на всякий случай поднялся, демонстрируя готовность ко всему. — Можно очень странную фразу? — Всё можно, ты только говори. Меня-то не напугаешь точно даже при желании. Молодой человек поднял взгляд, полный искренней нежности. Большей, чем можно было, пожалуй, испытать к постороннему. Или сколько они уже общались? День? Пару недель? Время летело незаметно. Тот постучал по обивке вертикальной поверхности, чем вызвал глухой, едва уловимый звук, и нахмурился: — Тебе не кажется это ненастоящим? — Что именно? Стена? — для верности повторив чужое действие, Арсений кивнул своей убеждённости, что та точно существовала. Собеседник покачал головой и постучал поочередно по тумбочке, стопке нетронутых полотенец, металлическому ободку кровати. — Нет. Вообще всё это. Звуки как бы правильные, но однообразные, словно кому-то было лень париться над правдоподобной озвучкой. — Не уверен, что понимаю, о чём речь, — снова скопировав увиденное, он нахмурился тоже: и металл, и дерево, и поролон звучали одинаково, если вслушаться как следует. — Ты сказал «озвучкой»? Полагаешь, мы в кино? — Скорее в симуляции. В игре. Правда пока не знаю, в чём сюжет. Может, выбраться надо отсюда или… Антон принялся бродить из стороны в сторону мимо него, не замечая, какая дрожь рождалась в теле стоявшего на месте. В попытке остановить, удержать, попросить о помощи, привлечь к себе внимание он тыльной стороной ладони тронул чужую руку: — А я? Также часть игры? — Разумеется, ты настоящий! — воскликнул второй, переплетая их пальцы в слишком знакомой манере для людей, которые впервые друг друга коснулись дольше, чем на пару секунд. На таком расстоянии бледные радужки стали зеленее, всё же оставаясь почти серыми, пока, ещё через пару минут, не скрылись за расширившимися зрачками. Парень тряхнул головой и отступил на шаг, не отпустив его. — Надо выбираться отсюда. Пойдешь со мной? «Ты шизофреник, да? Поэтому попал сюда?» — стучало в висках. Арсений улыбнулся: — Само собой. Какой план?

***

Как они выбрались из палаты, если в двери не было ручки? Как прошли мимо поста охраны и десятка санитаров? Как пробежали семь этажей, не запыхавшись, и вышли на крышу без ключа? Об этом он подумает позже, временно списав провалы в памяти на побочный эффект от таблеток. Антон, остановившийся в метре от него, шаркнул кроссовкой о бетон, вызвав уже знакомый глухой стук, после чего поднял глаза: — У меня есть гипотеза, которая тебе не понравится. — Пока мне не нравится, что ты перед каждой мыслью вывешиваешь предупреждающий баннер, — цокнул мужчина. — Давай ближе к сути. Что мы тут забыли? — Почему ты пытался покончить с собой? — Не хочу жить. — Почему? Друзьям он говорил одно, психологам — другое, себе — третье. А правду сказал только человеку, который не пытался ходить вокруг да около и вёл его к какому-то выводу: — Не «почему». Просто вот тут, — указал на висок, — сидит чёткое понимание, что это надо заканчивать. Врачи называют меня депрессивным, я считаю себя рациональным. — Даже больше тебе скажу: ты умный, — чужой палец указал ему на голову, пухлые губы выдали улыбку, что тут же погасла. — Предлагаю совместить твоё понимание и моё чувство, что всё — игра. Знаешь, к какому выводу мы придём? — Я не очень хорош в этой теме, извини. — К выводу, что смерть здесь — это переход на следующий уровень. Задача неигровых персонажей — удержать тебя, отсюда клиники, таблетки, врачи. Все они — преграда на пути дальше, и ты знаешь, что нужно делать, где-то глубоко внутри. Парень виновато опустил голову, будто коря себя за слишком длинную реплику, потом ссутулил плечи, чтобы занимать меньше пространства, а после, когда Арсений вытянул руку, сделал несколько шагов назад, к краю крыши. Тусклые глаза прожигали бетон, пока его голубые заново изучали собеседника. Они точно были знакомы. Возможно, на предыдущем уровне. Или вообще вне игры. Говорили ранее, поэтому понимали друг друга чуть лучше, чем остальные, поэтому Антон постепенно переставал бояться его, открывался. Или так только казалось? — Знаешь, какой самый доступный морепродукт? — по слогам выдал мужчина, от которого ждали совсем иного отклика. Однако, вместо выражения обиды, второй, улыбаясь, снова отступил и уже пятками свисал с бортика. — Соль. Ты прыгнешь за мной? — Что? — он дёрнулся как раз в момент, когда чужие ноги потеряли опору. Антон исчез где-то внизу. — Стой! — и шагнул следом. Они падали медленно, искусственно, как в кино, драматично, пожалуй, а двигались в воздухе в режиме реального времени: притянув к себе за пойманное запястье, молодой человек обвил его руками, позволив сделать то же. Арсений вспомнил их объятия, случавшиеся когда-то прежде, острые лопатки и рёбра под ладонями, тёплое дыхание в шею. Приземление произошло без боли. Раздался хруст сломанного позвоночника и хлопок чего-то далёкого. Мир погрузился во мрак.

***

Ира разбудила его хлопком входной двери и, заглянув в спальню, виновато улыбнулась. — Привет, — Антон механически растянул губы, заметив, что впервые за долгое время отношений поздоровался с девушкой, — как погуляли? — Ой, отлично, ты зря отказался! Не ответив вежливостью на вежливость, она, покачиваясь, направилась к шкафу и попутно пыталась снять туфли на высоком каблуке. Это была уже, вроде бы, пятая попойка за две недели, с которой возлюбленная возвращалась в состоянии нестояния. Его, конечно, звали с собой, но это казалось вынужденной любезностью, потому что оба понимали: геймдизайнер с большим удовольствием посидит в компьютере, чем поболтает с чужими друзьями. Электронные часы на рабочем столе показывали третий час ночи. Сегодня он лёг пораньше, только какой в этом смысл, если его сон не берегли? Кстати, о сне. Пока Ира раздевалась и пошатывалась в сторону ванной, чтобы смыть поплывший макияж, молодой человек обстукивал окружавшие предметы. Стена, подушка, экран телефона и деревянный каркас спального места звучали по-разному. «Получается, выбрались», — улыбнулся он, потирая нывшие позвонки на загривке. Падение, может, и не случилось на самом деле, но спина точно нуждалась в матрасе подороже. «Выбрались» плавало по мозгу, пока сонное сознание не обратило внимание, что, помимо пары, в квартире больше никого не наблюдалось. Второй человек, снившийся ему уже больше месяца, остался в вымышленном мире, потому что, как и боялся, настоящим не был. А жаль. Все эти пять недель, что Антон просыпался от ненастоящей смерти или будильника, или прихода девушки, воображаемый мужчина не имел ни лица, ни имени. Мозг начисто стирал чужой образ, не оставляя ему шанса отыскать оригинал среди коллег и временных знакомых. Он старался не думать о том, к чему привела бы их реальная встреча, потому что, будем объективны, — ни к чему. Тот же не знал о запутанных сюжетах его снов, об их разговорах, которые заменяли затворнику живые беседы, о прикосновениях. До психолога не помешало бы дойти с такими причудами, тогда как парню хотелось вернуться в недра собственной головы. В непойманный момент девушка оказалась под одеялом и, пьяно дыша в губы, принялась изучать кончиками пальцев его грудь, спускаться к животу, в итоге убедив, что сон мог и подождать часок. А вот Арсений подождать не мог.

***

Треск чужих костей звучал в ушах, пока он не понял, что это были голоса врачей. Те шёпотом переговаривались у его больничной койки, неподалёку от капельницы, и что-то писали в блокнотах. Мужчина оглядел новую локацию, затем гипс на своих руках и ногах. Боли не было. — Антон жив? Один из медиков обернулся, глядя с неприкрытым беспокойством, присел на край постели: — Зачем Вы прыгнули? Мне казалось, — тот сверился с записями, — пошли улучшения, а теперь… — Что с Антоном? Вы меня слышите? — сердце обливалось кровью, голова никак не могла сообразить, как же так вышло, что он не погиб на месте. А потом вспомнил. — …я упал на него, как на подушку безопасности. Придавил собой! Вы смогли спасти Антона? — Препараты, которые… — начал опять собеседник о чем-то своём, когда был схвачен за горло. В районе предплечья гипс треснул с тихим отзвуком. — Отвечайте на грёбанный вопрос! — О каком Антоне Вы спрашиваете? Арсений вдруг заметил, что не различал чужое лицо, не смог бы описать врача даже при желании, как теперь не мог описать и парня, о котором волновался. Уверенность, что «Антон» — в принципе существовавшее сочетание букв, гасла с каждой секундой тишины. — Он мой сосед по палате… — Вы живёте в своей палате один. Мы никого никогда не подселяли. — Но… — образы прошлых сожителей также исчезли. Всё рассыпалось прямо на глазах, паника подступала к горлу. — Я же… Он ведь… Мы разговаривали, шутили, а потом… — А потом Вы, Арсений Сергеевич, осознали, как одиноки, и попробовали снова покончить с собой, верно? — врач похлопал его по бедру, поднялся, кивнул коллегам. — Отдыхайте, навещу Вас завтра, расскажете про свои фантазии. Бессилие обуяло такое, что захотелось выть. Приподнявшись над кроватью, пациент с силой ударился о подушку, стараясь заставить мозг работать качественнее — и тот откликнулся, заметив, что звук удара не изменился. И гипс, и гусиные перья под наволочкой, и тумба в прошлой палате звучали одинаково. Игра продолжалась, только теперь его не спасут, не дадут повод осмелеть. Антон освободился и больше не придёт. Никогда не придёт, если Арсений останется здесь. Вырвав капельницу из вены, он не обратил внимание на отсутствие крови, сосредоточившись на окне, которое опрометчиво оставили незапертым. Во второй раз лететь на асфальт оказалось даже не страшно. Пугала лишь вероятность, что, уже забыв лицо парня, мужчина потеряет и важное имя, которое не впервые от него ускользало. «Тебя зовут Антон. Антон. Антон». Мир снова потемнел.

***

Вздрогнув сквозь сон, Арсений пришёл в себя, проверил время на телефоне и потёр руками лицо. — Господи, да сколько можно уже? Это происходило каждую проклятую ночь. Молодой человек появлялся, они что-то делали, разговаривали или молчали, а потом погибали без боли и страха. Спать удавалось по три-четыре часа, и всякий раз сны выматывали больше, чем деловые будни. Мозг работал с перебоями, галлюцинации становились отчётливее — и через месяц он уже знал, что, оказавшись в кровати раньше положенного времени или попытавшись отключиться в такси, будет слушать одну и ту же музыку. Требовалось срочно дойти то ли до отоларинголога, то ли сразу до психотерапевта. С памятью тоже не помешало бы поработать: тридцать шесть ночей подряд видеть одно лицо, слышать одно имя, но не запомнить их — это позор для человека, наизусть знавшего минимум пять томов плохих шуток и фантомно ощущавшего чужие касания наяву. Реальность продолжала уступать снам в правдоподобии. Арсений в течение одной ночи дважды шагнул в пропасть за тем, кого не узнал бы при личной встрече.