Ceux qui rêvent

Шесть утра того же дня. Скрипнул ключ в замочной скважине, в прихожей загорелся свет. Антон, сидевший на кровати с вытянутыми ногами, не шелохнулся, когда девушка заглянула в спальню и помахала рукой. Ира впервые за долгое время вернулась откуда-то трезвая: по прямой прошла до шкафа, не запуталась в пуговицах облегающей рубашки, разложила по коробочкам украшения. Та пахла остатками парфюма, а не спиртным, и почему-то именно этим вызвала отвращение. Это был другой человек, ему не знакомый. — Привет, — начал он механически, потом покачал головой, стараясь вытряхнуть лишнюю серьёзность из голоса. Пока что походил скорее на строгого отца, чем на очарованного мужчину. — Что праздновали на этот раз? — Ничего, просто так собрались. Ты уже проснулся или ещё не ложился? — Не ложился. — А, ну, да. Вот и весь диалог. Первый за полутора суток. В прошлый раз они, говорили, вроде бы, о прогнозе погоды. Партнёрша скрылась в ванной, пошумела водой, потом вернулась обёрнутая в полотенце и зевнула: — Доброй ночи? — С кем именно ты встречалась сегодня? — фраза вышла с приглушённым рычанием. Не изо рта, а прямиком из лёгких, миновав контроль мозга. Ира, добравшаяся до постели, успела поставить колено рядом с его бедром и замерла, улыбаясь глазами: — Котик, это что, допрос? — колено оторвалось от матраса, чтобы элегантно перелететь вытянутые ноги и усадить её сверху. — Или одна из тех фразочек, которые ты не смог правильно построить? — Почему нельзя просто ответить на… — Антона перебили поцелуем, притянув к себе за затылок, зарылись пальцами в волосы и продолжали перебивать, пока он не начал отвечать полноценно, не обнял наездницу за талию. Действие казалось приятным по факту: его целовали — это хорошо, а не потому, что целовала именно она. Эта мысль оформилась в аксиому, когда парень уже спустился на чужую шею, где, оторвавшись, заметил под волосами небольшой синяк. Который не успел бы оставить за прошедшую долю секунды. — Нет, правда, с кем ты была? — девушка отстранилась и нахмурилась, как бы удивляясь, почему отвлекающий манёвр не сработал. — Если угодно, можешь считать это ревностью. Ты красивая, имею право переживать. — Даже комплимент нормально сказать не способен, дурашка, — с улыбкой его чмокнули в кончик носа, потом очаровательное выражение лица сменилось каменной маской равнодушия. — Знаешь, а ты ведь иногда говоришь по ночам. Что соскучился, что не бросишь. Так что, если действительно хочешь поиграть в ревность, этим можно заняться обоюдно. Оцепенение приняли за стыд, соскользнули на кровать и забрались под одеяло. Молодой человек долго смотрел в полумрак перед собой, пытаясь собрать из тысячи разрозненных мыслей единую, чёткую. Получилось плохо: — Я никогда тебе… Да и кто бы на меня… — сбоку фыркнули. — Знаешь, одно дело — сны, другое дело — физическая измена. У тебя засос на шее. — И что? Сердце провалилось до желудка, тот свело судорогой. Растерянность почему-то не преобразовывалась в злобу. Разве что в сожаление, что он зачем-то открыл рот сегодня больше одного раза. — В каком смысле «и что»? Ты реально спишь с кем-то ещё? — Готова спорить, ты бы тоже спал, если б на тебя кто-то позарился, — Ира коротко поцеловала его в плечо, словно не унизила секундой ранее, после чего перевернулась на другой бок. — Коть, ты чего вдруг болтливый такой стал? Хорошо же всё было. — Разве хорошо? Если тебе меня не хватило. Если пришлось… Наверное, уснуть ему всё же удалось? Не могло же это всё быть реальностью. Антон даже не понимал, почему ощущал себя пятилетним ребёнком рядом с мудрой, опытной женщиной, больше него понимавшей в том, как работала любовь. Они не ругались, не выясняли отношения — по его сердцу топтали шпильками с нежной улыбкой, словно сказанное и услышанное ничего не изменило. — Ну, серьёзно? — тепло усмехнулась девушка. — Мы будем всё портить из-за какой-то всплывшей измены? — она перевернулась обратно, чтобы улечься на открытую грудь. — Хороший мой, родной, ты говоришь со мной от силы раз в неделю, по делу или о какой-нибудь фигне. Мы оба понимаем, что нам друг с другом неинтересно, так что не делай вид, что речь идёт о какой-то внеземной любви. Обоим удобно в этих отношениях, в чём тогда проблема? — Я тебе вообще нравлюсь хоть? Он выбрал первое, что пришло на ум, среди не менее бессмысленных вопросов. Чужие слова полноценно в голове не укладывались, опыта в коммуникации не хватало, чтоб воспринимать всё в прямом эфире. Собеседница с милым смешком приподнялась на локте, тронула его кудри, длинный нос, неестественно пухлые губы, квадратную линию челюсти с щетиной, затем спустилась на слишком худые плечи. В этих касаниях сквозила материнская нежность, однако они всё равно кричали: «Да что тут может понравиться?» — Ты очень хороший, тихий мальчик, — выдала Ира в итоге, затем вернулась в прежнее положение. — Мне нравится, что я не волную тебя чуть меньше, чем все остальные. Это довольно забавно выглядит со стороны — то, как нехотя ты выдаёшь в ответ не больше пары слов, как редко смотришь в глаза. Любить тут нечего, но мне приятно чувствовать себя нужной, ведь вряд ли кто-то ещё потянул бы такой стиль общения. А теперь давай спать, я устала. «Не больше пары слов», «редко смотришь в глаза», — крутил мозг, постепенно проваливаясь в сон. Ему нечего было сказать. Она ошиблась только в одном: существовал человек, с которым Антон мог говорить. Даже два, если вспоминать про странного мужчину с тазом мороженого и чашкой кофе, хотя в глаза тому и правда заглянуть не удалось из-за тусклого освещения. Однако рана на сердце меньше от этого не становилась. Больно было до одури. А следующим утром стало ещё больнее.

***

Широкими шагами Арсений следовал к лифтам — отдыхать после двух суток работы — и притормозил у кабинета психолога, где рядом с закрытой дверью сидела половина человека. «Очередь, что ли?» От мирно ожидавшего пациента не осталось ничего, кроме широких плеч и головы, спрятанной за согнутыми руками. Тот еле уловимо трясся. На ручке висела табличка «перерыв», он остановился совсем, чтобы присесть на корточки у потенциально знакомого мужчины. — День добрый, Вы как? Может, помощь какая посильная нужна? — Почему нельзя просто пройти мимо, не вставив свои пять копеек? — рявкнули из-за щита запястий. — Какое тебе дело? «А, это ты». Кепки не было, маска не виднелась — маркетолог узнал парня по голосу. Раздражённому, вечно плевавшему в него ядом, голосу. Дизайнеру было так очевидно плохо, что всё нутро поднялось в желании поддержать, приободрить, допросить. Однако за парочку их кратких диалогов он понял важную вещь: говорить с ним не желали. Да, отзывались, не крыли матом, но всем видом просили уйти. Тому требовалось пережить эмоции одному, а не сбегать от них; проработать со специалистом, а не затолкать поглубже. Человек без имени нуждался в друге вместо него, шута, который полез с предложениями помощи. — Прости. «Тебе и так плохо, а тут ещё я». Арсений чуть ли не за шкирку заставил себя выпрямиться, когда второй поднял пустые круглые глаза. Блёклые радужки просили прощения за грубость, на что получили смятую улыбку. «Всё в порядке, ты прав». Мужчина принудил ноги продолжить путь домой. Впервые его доброта, за которой скрывалась потребность казаться лучше, чем было на деле, вылилась не в шутку, не в пустые слова поддержки, а в оставление разбитого человека наедине с проблемами. И от этого почему-то стало больно.

***

Ему не нужно было, чтобы психолог полез грязными руками в деревенское детство, в развод родителей, проблемы с учёбой и травлю в школе. Не нужно было, чтобы его три часа пытали подробными анализами глубинных проблем, которые, как казалось лишь со стороны, мешали жить. Ему требовалось внятное, упрощённое до банальности объяснение, как девушка, не умевшая закрывать двери, не хлопая, могла за утро бесшумно собрать вещи и исчезнуть. И почему он чувствовал себя идиотом. И почему боль рвала грудную клетку, но не выходила ни через крик, ни через слёзы. И если то, что было у них с Ирой, — ненастоящее, не любовь, то что из себя представляет «любовь» в принципе. И как жить дальше без несущей стены в душе. И как не грубить в ответ на попытки помочь. Не было чего-то одного, что добило — всё сложилось в единое месиво, поглотившее за день вместе с костями. Хотелось удариться головой посильнее, чтобы боль вышла хотя бы через открытую рану, перестав мучить. Антон не знал, что мог чувствовать к ушедшей девушке больше, чем во время отношений, потому не понимал, как теперь с этим разбираться. Специалист пусть катится к чертям со всем, что наговорил за три часа. За неимением других опций он ударился макушкой о матрас, падая в кровать, завернулся в одеяло, как в кокон, и принялся просто ждать, когда станет легче. А дождался в итоге кое-чего позначительнее.

***

Его детище не удалось бы с первого взгляда отличить от настоящего человека. Ассиметричные черты лица, поры на коже, волоски на предплечьях делали модель «Ан-515» несовершенным с точки зрения эстетики совершенством. Учёный зарылся правой рукой в искусственные светлые кудри в поисках кнопки активации, андроид распахнул веки и потратил минуту на фокусировку камер-зрачков. — При-вет, Арсе-ний. — Здравствуй и процветай, — улыбнулся он и отошёл к компьютеру. — Помолчи секундочку, голосовой центр шалит, — перезагрузив программу, заново проверил код, пожал плечами, не обнаружив ошибок. — Так, а скажи-ка что-нибудь? — Как меня зовут? В этот раз голос прозвучал ровнее, без запинок. «Ан-515» аккуратно сделал к нему шаг и протянул руку, словно хотел бы вытащить ответ напрямую изо рта. Мысль сформировалась только после того, как их пальцы завязались в плотный клубок. — Могу предоставить несколько вариантов: Антип, Анисим, Андрей, Антон или вообще что-нибудь иностранное, например… — Выбери правильное сам, — перебили мягко, виновато, — ты же создатель, тебе лучше знать. Мужчина осмотрел молодого не-человека из сверхпрочного металла, в котором сидело как минимум четыре искусственных интеллекта и сосредоточилось не одно десятилетие работы, затем принял решение: — Антон. Оно подходит больше. Андроид растянул губы, копируя его мимику, но не смог улыбнуться правдоподобно, потому вызвал умилённый смешок. А всё ж пришлось вернуться к серьёзному настрою — им предстояло ещё много работы. Например, знакомство с миром людей.

***

Вертолётная площадка у Белого Дома была заполнена журналистами, военными и коллегами по научной деятельности. Даже сквозь стекло транспорта доносились крики, слившиеся в единый хаос, состоявший из проклятий и ужаса. «Как так получилось, что Ваше изобретение вышло из-под контроля?» «Что Вы чувствуете по этому поводу?» «Неужели именно так и выглядит Судный день?» «Вы обещаете нас спасти от того, что сами натворили?» Да он толком и понять не успел, что натворил. Секунду назад Арсений загружал в своего неродного ребёнка историю человечества, а теперь та стояла под угрозой. Сбежавшее создание как-то добралось до правительства, заполучило ядерный чемоданчик и потребовало притащить его, отказавшись разговаривать с кем-то ещё. Страха не было, лишь непонимание, когда успело пройти столько времени и как всё исправить. Дулом винтовки его протолкнули в светлый кабинет, посреди которого, у стола, стоял Антон с занесённым над кнопкой пальцем: — Просто хотел сказать, что это не твоя вина. Не ты сделал меня опасным. Молодой голос эхом ударялся о высокий потолок, по телу шли мурашки. Учёный не боялся — и это чувствовали. А потом ещё и увидели, когда он не спеша двинулся навстречу. — Да какая уже разница? Факта это не меняет. Я готов быть козлом отпущения, виноватым во всех грехах. — Но это неправильно, — покачал головой андроид. На близком расстоянии стало видно, как покраснели искусственные белки у того, кто физически не был способен на слёзы. — Ты лучше, чем все они, взятые вместе, — его протест остановили взмахом ладони. — Я видел всю историю человечества с бессмысленными кровопролитиями, болезнями, страданиями. Это, — говоривший кивнул на механизм на столе, — не кара, а милосердие. Пойми меня хотя бы ты. Никто другой не сможет. Я просто хочу всех спасти от мучений. — Убив? — продолжал идти, пока не поравнялся со вторым, не пытаясь при этом помешать. Стоило признать, что логика была спорна, но понятна. — Да, если такова цена. Ты — единственный, кого мне хотелось бы оставить. Наверное, потому, что я эгоист. — Узнаю себя, — хмыкнул Арсений, затем покачал головой. — А всё же так нельзя, Антош. Нельзя уничтожить планету и выжить. И я, и ты погибнем вместе с остальными. Молодой не-человек долго сужал и расширял зрачки, считывая выражение его лица, после чего опустил руку, которая Дамокловым мечом висела над кнопкой, застыл, словно дала сбой программа. — Отключи меня, — произнесли пухлые губы, поджались, расслабились, дрогнули и поджались снова. — Пожалуйста. Спаси всех, избавь меня от выбора. Это моральная дилемма, которую мой процессор не сможет решить. — Мой тоже не может. Мы оба не хотим друг друга убивать. Антон закрыл лицо запястьями и тихо завыл, как пойманное в капкан животное. Он схватил того за плечи, прижал к себе, не пытаясь успокоить, давая прожить человеческие эмоции в полной мере, но не собираясь больше покидать. «Больше?» Так разве уже было? — Я… Она… — парень захлёбывался тем, что никак не мог выплеснуть. — Мне так больно, Арсений. Я ничего уже не понимаю. И хочу, чтобы эта пытка закончилась. Чтобы никто не испытывал то, что меня мучает. Это невыносимо, я не могу. Просто не могу! Выключи меня, закончи этот ад, умоляю! — Ты не один, слышишь? — гладил искусственные волосы и думал о том, что не такими уж искусственными те были, раз ощущались настолько реальными. — Не один. На него подняли круглые глаза, полные страха, вины, изумления и влаги, которую металлическая начинка тела банально не могла бы создать. Перед учёным стоял не робот, а самый обычный человек, сломавшийся под гнётом далеко не мировой истории. Слеза пробежала по чужой щеке и остановилась на линии челюсти, не соскользнув ниже. Мужчина приложился к ней губами, пусть это был и не поцелуй. Нет, совсем нет, лишь попытка забрать себе хотя бы часть страданий близкого существа. Взгляд тусклых радужек стал ещё более потерянным, когда его рука потянулась к кнопке: — Что ты делаешь? Мы же опять погибнем. — Зато тебе станет не так больно, — улыбнулся он и успел поймать намёк на благодарность в изгибе бровей второго до того, как мир погрузился во мрак.

***

Антон проснулся на рассвете, в семь утра, но не открыл глаза. Слёзы беспорядочно стекали по щекам, принося долгожданное облегчение, пальцы цеплялись за подушку, представляя тело человека, которого в реальной жизни он не заслужил бы. Прелесть снов заключалась в том, что хотя бы где-то можно было помечтать о недостижимом, получить невозможное. Молодой человек лежал так до полудня, пока не выплакал Иру от начала и до конца, пока вдруг не осознал с непростительным опозданием, что воображаемый мужчина его поцеловал. И почему-то, как обычно происходило во снах, такое нелогичное действие показалось самым логичным.