Буря

Через пару недель Антон замечает, что наконец-то нашел то, чего так не хватало ему на сцене. Теперь, начиная со второго акта, он больше не смотрит на Арсения, нашептывающего в ухо Кости свои порочные идеи, просто как на соперника. Когда Арсений рядом на сцене — подходит ближе, протягивает зажигалку или с блеском безумия в глазах склоняется через стол, — Антон ведет себя по-другому. Едва уловимо подменяет жесты, добавляет в походку немного волнения, прижимает Иру к стене мягче и говорит с ней голосом точно смятенным; Антон смотрит в насмешливые глаза Арсения доверчиво, не только с ревностью, но и с просьбой, и, будто забывшись, не спешит из цепких пальцев вырывать плечо, а когда Арсений его отпускает сам, место, где была рука, намеренно потирает, словно прикосновение жжется. Антон подстраивается постепенно, шаг за шагом, чтобы не было резко и слишком заметно, пока однажды, в середине октября, Паша не говорит: — Так. Ну лучше же. — Лучше, — соглашается Стас. — Антон, — зовет Паша, — ты молодец. Антон устало кивает. После бесконечного дня не радует даже похвала и хочется одного: скорее уйти со сцены, чтобы впервые за вечер покурить. Он и сам знает, что стало лучше. Все расходятся, и наконец-то удается выйти на улицу. Осень в городе началась неожиданно, будто напала из-за угла, и вот уже неделю по утрам лужи на дороге покрываются тонкой корочкой льда, из-за чего во дворе отключили фонтан, и теперь курить приходится то в непривычной тишине, то под стук мелкого дождя по жестяным подоконникам. Сегодня дождя нет, а утро вообще начиналось солнечно и даже тепло, поэтому поздним вечером, после пяти репетиций, Антон стоит в одной толстовке, в которой, поленившись взять куртку, ушел из дома, и его рука с сигаретой так мелко и настойчиво дрожит от холода, что приходится перехватить ее за предплечье. Из театра, одетый в осеннее пальто, выходит Арсений и вместо того, чтобы, как обычно, попрощаться и пройти мимо, неожиданно просит сигарету. — Я думал, ты не куришь. — Антон протягивает ему открытую пачку и подставляет огонек зажигалки. — Не курю, — подтверждает Арсений, с удовольствием выдыхая дым. — Что думаешь? — О чем? — без интереса уточняет Арсений. — О репетиции. — О тебе, ты хотел сказать, — хмыкает он, а затем пожимает плечами: — Лучше, чем было. — Но все еще не отлично? Арсений собирается ответить, но отвлекается на телефонный звонок. Антон следит за его спиной в черном пальто и неторопливо докуривает, раздумывая, насколько ему нужно впечатлить не Пашу со Стасом или зрителей, а именно Арсения, который сам себе главный актер и, даже если Антон сыграет лучшую роль в его жизни, вряд ли признает, что остался впечатлен. Его натянутое, точно брезентовое равнодушие хочется одолеть так сильно, что Антон не может перестать представлять, как однажды все-таки увидит, как упрямые глаза, вдруг растеряв всю насмешку, широко распахнутся, а их твердолобый хозяин хотя бы секунду не будет знать, что ответить, и только и сможет, что потрясенно и быстро хлопать ресницами. Арсений возвращается уже без сигареты и вдруг предлагает: — Не хочешь выпить? — В баре? — переспрашивает Антон. — В баре. Завтра выходной, и я в любом случае туда собирался. — Отменилась какая-то встреча? — догадывается Антон. — И я назначаю новую, — раздраженно дергает плечом Арсений. — Идешь? Антону хочется только одного — спать. Дойти до дома, упасть лицом в прохладную подушку и заснуть не меньше чем на двенадцать часов. Тело при воспоминании о кровати ноет протяжно и требовательно, догадываясь, что Антон хоть и сделал вид, что задумался, на самом деле про себя уже успел согласиться. Поеживаясь от холодного ветра, он еще раз с сожалением вспоминает теплую кровать, а затем кивает и через пару минут уже второй раз за месяц садится в машину Арсения. Они проезжают всего несколько улиц, а потом дворами и арками идут до неприметной, ничем не отличающейся от соседних двери. — А почему не в тот, что у театра? — спрашивает Антон, когда они поднимаются на третий этаж обычного на вид подъезда. Арсений вместо ответа только закатывает глаза и дважды стучит в дверь с позолоченной львиной головой вместо глазка. Дверь тут же открывается, и их пропускают внутрь. После каменной тишины подъезда в баре, явно переделанном из бывшей коммунальной квартиры, стоит бархатный, почти нежный шум голосов. Из распахнутых дверей слышится негромкая музыка, на полу лежат потертые, глушащие шаг ковры, под которыми поскрипывают старые половицы, а над потолком стелется пелена табачного дыма. Из-за анфилады комнат и освещения — только лампы на столиках и старинные торшеры в особенно темных углах — кажется, что внутри почти нет посетителей, но, пока официант ведет их за собой, Антон заглядывает в приоткрытые двери и ни в одной из комнат не замечает свободных мест. Их подводят к небольшому круглому столу в центре дальнего зала. Арсений, пока Антон смотрел по сторонам, уже успел обсудить с официантом свой заказ и теперь падает в одно из мягких кресел и запрокидывает голову, будто заинтересовавшись плотностью табачной дымки под потолком. — А можно меню? — просит Антон, заметив на себе выжидающий взгляд официанта. — У нас нет меню, — вежливо улыбаются ему в ответ. — Просто скажите, на основе чего вам бы хотелось коктейль. — Что угодно? — Официант терпеливо кивает, и Антон, так и не вспомнив, что вообще ему нравится, говорит: — Любой крепкий алкоголь, кроме водки. На ваш вкус. — Хочется что-то сладкое, терпкое или покислее? — Пусть будет сладкое. Больше официант вопросов не задает и, бесшумно ступая по ковру, скрывается среди столиков. Антон смотрит на Арсения, который оставил пальто у входа и теперь в своей белой рубашке выглядит так, будто уже провел в этом баре половину вечера. Антон щелкает выключателем, и лампа на столе разгорается теплым светом. — Получается, место секретное? — спрашивает он. — Да, — тут же серьезно отвечает Арсений. — Никто не знает, как видишь, — кивает он на людей за столиками вокруг. — Как ты о нем узнал? Арсений, как мотылек, притягивается взглядом к лампе. — Показали. Официант приносит коктейли и тут же исчезает. Арсений поднимает свой стакан, чокаясь одновременно и с воздухом, и с Антоном. — А тост? — Условности, — фыркает Арсений, но стакан до губ не доносит. — Есть что сказать? — Всегда найдется. — Есть что сказать без клише? — иронично поправляется он. Антон пожимает плечами. — Вы Бурю сыграли уже трижды, но так и не отметили. Почему бы не… — Знаешь, Шастун, — перебивает Арсений и садится на край кресла, склоняясь над столом, будто собирается рассказать секрет. — Говорят, что именно тосты за Шекспира вдохновили французов на само слово. Клише, — театрально вздыхает он. — За Шекспира, — улыбается Антон, не обращая внимания на колкость, и добавляет: — За самую простую из всех его пьес. Едва слышно друг о друга стучат стаканы. Коктейль получился сладким, но сразу за глотком — терпким настолько, чтобы напомнить о диком меде. — Я все хотел спросить, — говорит Антон, выпив почти половину. — Автор пьесы. Он же в итоге эмигрировал с этим своим любовником? Арсений пальцем очерчивает стакан, и Антон насчитывает три круга, прежде чем он отвечает. — Нет. Уехал один. — Почему? — Слишком долго решался. — И что, тот, в кого влюбился, его не дождался? — Вроде того, — хмыкает Арсений. — Поспешил умереть. Не знаю от чего. Сам Серов об этом ничего не писал, а подробностей я не стал искать. — А тебе не кажется, что Костя в конце… — В окно шагает именно поэтому? — подхватывает Арсений. — Я почти уверен, что так и есть. Антон трясет головой и даже отодвигает стакан в сторону. — Но я думал, что Костя — это отражение самого писателя, а он же в итоге жив, здоров, переехал… — Там все слишком переплелось, — говорит Арсений, задумчиво всматриваясь в теплый накал лампы. — И Костя, и Глеб, и Катя — они не переписаны с настоящих людей. Серов взял события, все исказил, перетряхнул и сохранил только результат. Костя слишком долго ждал, пока Катя выберет. — Арсений пожимает плечами. — И, как и любовник Серова, получается, что не дождался. Только на середине второго коктейля становится понятно, как искусно за вкусом спрятали крепость. Тело в кресле вдруг обмякает, жесты замедляются, а глаза наверняка пьяно поблескивают. Арсений же, наоборот, оживляется. С него наконец-то спадает пелена тягучего актерства, из-за выверенности жестов которой, как Антон всегда и догадывался, выглядывает вдруг Арсений запальчивый и увлеченный. Почти настоящий. — У тебя никогда не было, что из-за того, что подключаешь много эмоций, сложно потом отделять ненастоящие от своих? — достаточно за ним понаблюдав, спрашивает Антон. — Не было. — Арсений пальцем оглаживает ребристую стенку бокала, снимая с нее капельки влаги. — Есть два типа эмоций, от которых можно играть. Либо ты играешь от воспоминаний, либо, если вспомнить нечего или не хочется, от фантазии. У тебя вот как с фантазией? — Он поднимает на Антона насмешливый взгляд, в котором проблесковым маячком отсвечивает лампа. — Лучше, чем нужно, — улыбается ему Антон. — У меня не очень с воспоминаниями. — Неужели ничего интересного не происходило? — вскидывает брови Арсений. — Видимо, ничего, — подтверждает Антон, допивая уже не коктейль, а воду от подтаявшего льда. — Поэтому приходится фантазировать. — Это тоже метод. — Арсений отвлекается, чтобы подозвать официанта. — По сути, не важно, от чего ты играешь, если работает. — А может, ни один метод не работает? Я не был ни на одном спектакле, чтобы действительно вдруг засомневаться, а не влюблены ли сами актеры. — И я не был. — Может, это просто профессиональное? Когда знаешь, как оно все ставится, уже не можешь ни во что поверить? — А может, почти все актеры плохие? — посмеивается в ответ Арсений. — Но играют-то они неплохо. — Вот именно, что просто неплохо. И вообще, возможно, это твой шанс сыграть так, чтобы зрителям не нужно было стараться во что-то поверить. — Может быть. Или они просто ничего не поймут. — Такие всегда найдутся. Арсений тянется к лампе и выключает свет. В темноте его глаза поблескивают чуть пьяным задором, когда он наклоняется и спрашивает почти шепотом: — Расскажи, Шастун, а как так вышло, что тебе приходится придумывать влюбленность, чтобы ее сыграть? — Вообще-то, до всех этих репетиций я не думал, что мне нужно что-то придумывать, — признается Антон. — То есть ты думал, что любовь — это вот такое лицо? — Арсений резко становится серьезным и смотрит на него со скучающим спокойствием, а затем вновь улыбается. — Я не особо думал, — смеется Антон. — У меня правда такое лицо? — Так ты смотришь на Иру, — подтверждает Арсений. — Смотрел. — Смотрел? — Последнюю неделю было лучше, я же уже сказал. — Неудивительно, что Паша постоянно говорит, что не хватает любви. — Так бывает, когда она вся достается тебе очень легко. Антон хмурится, и Арсений объясняет: — Когда пальцем поманил, улыбнулся, за собой позвал и сразу пошли — пропадает азарт, — говорит он и переводит взгляд на подошедшего официанта, который оставляет еще два стакана и тут же уходит. — И смысл страсти тоже теряется. — Обычно, наоборот, говорят, что страсть и любовь нужно разделять, — замечает Антон. — Пускай разделяют, — кивает Арсений. — Но впечатлений страсть оставляет больше. И со сцены ее лучше видно. Коктейли в баре все-таки очень крепкие. Допив третий, Антон чувствует, как начинает кружиться голова, и кидает взгляд на Арсения: над ним алкоголь тоже взял власть — взбодрил, разогрел щеки и немного растрепал волосы. — Я все хотел спросить, — начинает Антон, придвинув к себе четвертый стакан. — Ты говорил, что пьеса для автора автобиографичная. Ты же и себя имел в виду тоже? Арсений смотрит на него взглядом, по которому невозможно сказать, нашел ли он вопрос бестактным, и Антон фокусируется на его щеках — два румяных пятна на светлой коже. — Ты решил, что я вижу связь между кем-то из героев и собой? — уточняет Арсений. — Вот это про сложность принятия ориентации в уже взрослом возрасте прозвучали так, будто ты знаешь, о чем говоришь, — немного смущенно улыбается Антон. — Нет. Антон хмурится, не понимая, на что именно ему ответили. — Я не столкнулся ни с одной сложностью, — улыбается вдруг Арсений. — Все, наоборот, вдруг стало очень понятным. И интересным, — добавляет он с той же улыбкой. Заговорившись, они неосознанно, чтобы не повышать голос, склонились над столом, и Антон за густым духом сигарет замечает легкий запах парфюма — дерево, мох и влажный асфальт — и даже тепло дыхания на щеке — алкоголь и холод мяты. Близость смущает, и, прячась за глотком, он откидывается на спинку кресла. — Я действительно говорил только о писателе, — как ни в чем не бывало продолжает Арсений. — Поверь мне, в своих записях он бывает... весьма детален. Антон с любопытством прищуривается: — Насколько? — Намного, — с улыбкой отвечает Арсений. — Например, каждую зиму они с женой ходят на «Щелкунчика», после которого он не раз и не два в красках описывает танцора. И восхищается не столько хореографией, сколько узостью его трико. Антон смеется и невольно опять подтягивается ближе, выбираясь из глубокого кресла. Он собирается задать очередной вопрос, как над головой, явно не голосом бесшумного официанта, слышится ясное: — Арсений. Над столом, накрыв его своей тенью, стоит мужчина и не сводит глаз с Арсения, который как сидел — изогнув запястье и прижав к груди стакан, — так и не изменил позы. — Руслан, — вежливо говорит Арсений. — Познакомься, это Антон. Руслан поворачивается лишь на секунду. Быстро смотрит поверх головы Антона, не встречаясь с ним взглядом, и опять обращается к Арсению: — Можем поговорить? Наедине, — добавляет он, предупреждая приглашение сесть. Арсений тянет паузу, и Антон вновь замечает пропавшее было актерство, которое тот надевает на себя, точно очки. Наконец он отставляет тихо звякнувший льдом стакан и встает. Антон рассеянно смотрит на пустое кресло и гадает, нашел ли Руслан их сам, или Арсений ему написал, а затем залпом допивает остатки коктейля и качает головой подошедшему официанту. Пятый точно будет лишним. Одному за столом сидеть скучно. Чтобы потянуть время, Антон решает смыть алкоголь холодной водой, а потом еще долго в темной уборной бара смотрит на свое отражение в зеркале — раскрасневшиеся щеки, растрепанные волосы, двухдневная щетина, которая уже не колется, а начинает становиться мягкой. Когда он возвращается в зал, Арсения все еще нет, только лед продолжает таять в его стакане. Не преследуя никакой особенной цели — просто не хочется одному сидеть за пустым столом, — Антон выходит из бара в подъезд и вдыхает свежий воздух, лишь сейчас замечая, как сильно в баре накурено. На площадке темно, свет горит только этажом ниже. Антон с любопытством заглядывает в пролет этажей и слышит голоса. Арсений с Русланом разговаривают площадкой выше. Антон делает небольшой шаг в сторону и, скрытый углом стены, вдруг видит их очень отчетливо: в темноте ярко белеет рубашка Арсения, а пальцы Руслана подсвечивает огонек сигареты. Затем Антон прислушивается. Руслан говорит слишком несдержанно для гулкого эха подъезда, и его голос звучит будто усиленный микрофоном: — …Мы даже не доиграли последний трек, я к тебе сорвался. Ты почему не отвечал? — Был занят, — Арсений, как обычно, отвечает негромко. — И не просил тебя никуда срываться. — Что за пацан? — Коллега, — поправляет равнодушный голос. — С которым вы пьесу ставите? — Да. — Коллега. — Руслан затягивается и фыркает. — С чего ты вдруг пытаешься со мной в ревность поиграть, Сен? — А ты ревнуешь? — Не прикидывайся, — говорит Руслан раздраженно. — Я перед тем, как к вам подойти, пару минут стоял в дверях. Он от тебя глаза не отвел ни разу. Ты его зачем сюда привел? — Руслан, — в голосе Арсения начинают скользить злые нотки, и Антон уверен, что на этих словах он сердито прищурился, — я не планирую извиняться, что не всегда хочу проводить время один, пока ты в студии, на концерте или в своей Москве. — А что ты планируешь? — Руслан опять затягивается. — Вокруг смазливых актеров тереться, если я не могу взять и прибежать, когда ты захочешь? Смазливых? От возмущения тянет задохнуться, но страшно сделать громкий вдох. «Смазливых». Слово кажется пренебрежительным и надменным. И если на то пошло, возмущенно думает Антон, из них троих смазливый тут точно не он, а тот, кто площадкой выше белой рубашкой прислонился к стене и сердито скрестил на груди руки. Сосредоточившись на дыхании, он пропускает ответ Арсения, который говорит голосом поставленным и достаточно тихим, чтобы слышал только собеседник. — Сен, — Руслан делает последнюю затяжку и отщелкивает сигарету в сторону, — просто признай, ты это назло мне делаешь? — Мы играем в одной постановке, Рус, — отвечает Арсений почти устало. — А ты сказал, что не приедешь. Мне не хотелось проводить вечер одному, вот и все. Руслан кивает и подходит ближе. Антону бы самое время уйти, вернуться за столик, заказать еще один коктейль, закурить и дождаться Арсения. Но вместо этого он следит, как Арсений отнимает от груди руки, расслабляясь; как позволяет пальцам Руслана скользнуть вверх, к волосам; и как Руслан быстро по сторонам оглядывается, будто проверяя, что никто их не видит, а затем приподнимает Арсения за подбородок и наклоняется к его шее. Арсений и не думает протестовать. Он запрокидывает голову, спиной прижимаясь к подъездной стене, пока Руслан носом ведет по его шее и где-то у уха, видимо, целует. О поцелуе Антон догадывается, потому что слышит тихий, перекатывающийся эхом, ничем не заглушенный стон. В этом стоне у Арсения даже голос другой, новый. Антон не слышал такого ни в речи, ни в шепоте, ни во вскриках на сцене. В этом стоне есть и низкость, и легкая хрипотца, и даже чувственность. А еще близость знакомых любовников. Ведь Руслан потянулся не к губам, а сразу к шее, наверняка отлично зная, какой получит ответ. В баре, уже за столом, все еще немного шумит в ушах. Новый коктейль Антон не заказывает, потому что все выпитые до этого вдруг падают на плечи с удвоенной тяжестью и заставляют и ладони, и щеки жарко гореть. Арсений возвращается минут через десять. Спокойно садится напротив и берется за свой стакан, в котором осталась только талая вода. Ничто в его виде не говорит о произошедшем на площадке: волосы в порядке, ворот рубашки все так же расстегнут, а щеки, кажется, даже лишились половины румянца — в подъезде все-таки прохладно. Антон его, не стесняясь, рассматривает и гадает, ждет ли Руслан внизу. — Это та встреча, которая отменилась? — спрашивает он. Арсений невнимательно ему улыбается и оглядывает зал: — Она. — Так, значит, Руслан — это тот, с кем ты… — Антон заминается, но Арсений молчит, не собираясь подсказывать, и приходится договорить: — Встречаешься? Арсений усмехается. — Вроде того. — Он тоже актер? — Музыкант. Что за группа, спрашивать не хочется, а сам Арсений не говорит. Он лишь поспешно допивает свой коктейль, подзывает официанта и просит счет. Они прощаются, пожимая руки, и Антон остается в баре один. До дома он доходит почти на автопилоте. Алкоголь, помноженный на нехватку сна, приглушает все ощущения: в толстовке больше не холодно, а начавшийся мелкий дождь, наоборот, приятно остужает горячие щеки. Ну подумаешь, кто-то Арсения поцеловал, говорит он себе, глотая горячую водопроводную воду в душе. Разве было в этом поцелуе хоть что-то, чего он сам не видел или даже не делал раньше, спрашивает себя Антон и тут же отвечает: да, было. Подсмотренную сцену никак не получается выбросить из головы именно из-за Арсения. Не столько из-за него, сколько из-за того, как он в ней в очередной раз сыграл. Антон вспоминает всех девушек, что были в его постели, и не помнит, чтобы хоть одна откликалась так же, как это сделал Арсений. А ведь Антон губами касался мест более сокровенных, чем просто шея, и все равно ни одна не отвечала ему вот так. Мысли текут быстро, смешиваясь с водой и оставляя за собой образы и картинки. Захмелевший, сонный, уставший, он не успевает себя вовремя останавливать, в какой-то момент задумываясь: а как Арсений ведет себя потом, когда поцелуи — это только начало? Каким он становится под Русланом? Громко ли стонет? Часто ли зовет его по имени? Шепчет ли этим своим голосом «еще, сильнее, глубже» и «да»? Какие из этих слов? Только одно или все сразу? И как они все Руслану? Поэтому он прилетает, бросив репетиции? Потому что Арсений — роли, взгляды, перелив голоса, хриплая музыка стонов — лучше проваленного концерта? Антон выключает воду и, пошатываясь, добирается до постели. Макара опять нет, в комнате тихо и тянет свежестью из окна. С ноющим удовольствием он падает в прохладную постель, закутывается в одеяло и не замечает, как засыпает, позволяя всем впечатлениям дня переплавляться в яркие и бессмысленные сны.