Буря

Все начинается с красного пятнышка. Небольшого кровоподтека на шее, выше кадыка, и немного сбоку, чуть ближе к мочке уха. Арсений отворачивается, обращаясь к Ире, и Антон это пятнышко на его шее замечает, отчего рот вдруг наполняется вязкой слюной, а голос лишается четкости. Прямо сейчас Антон еще не знает, что будет дальше. Прямо сейчас, пока Ира с Арсением перебрасываются репликами, а Паша со Стасом их внимательно слушают, на Антона некому посмотреть, чтобы хоть что-то заметить, а сам к себе он прислушиваться не привык и поэтому не чувствует, как глубоко в груди нечто новое, раньше всегда неживое, вдруг встряхивается, оживает, обугливается, в одной точке замирает — и начинается. Красное пятнышко, похожее на осторожный укус. Побледневший за два выходных дня, с расплывшимися краями и яркими, чуть синими всплесками застоявшейся крови. В том самом месте у уха — ни волосами, ни воротником рубашки не скроешь, да и зачем. Разве кто-то будет приглядываться? А если и будут — пусть смотрят. Антон смотрит. Арсений говорит, жилки рябью перекатываются на его шее, и сам он так близко: руку протяни — и подушечкой одного пальца пятнышко можно будет закрыть, почти стереть. А затем взяться удобнее, всей рукой, и вот тогда на него обязательно посмотрят: удивленный прибой во взгляде и нос то ли вздернутый, то ли немного лисий, да и губы очерчены как-то плавно, будто для того, чтобы по ним тоже можно было провести пальцем, заставив раскрыться, и потом уже решить, что там дальше. У Арсения губы мягкие, а нижнюю он любит закусывать, когда думает или чтобы сдержать смех. Антон именно на нее и смотрит, и ему даже кажется, что Арсений этот взгляд перехватывает. Как-то усмехается, смотрит в ответ внимательно, вот так, как обычно делает только Арсений: спокойствие и далекая, на самом дне, хитрость. Все представляется слишком ярко. Рука почти дергается, в глазах вязкий туман — и вот на него действительно смотрят тем самым проницательным взглядом и даже словно бы что-то говорят, вот только ни слова не слышно. — …Проблема, Шаст, — голос становится громче. Арсений к нему наклоняется, пелена спадает, возвращаются звуки. — Ты слова забыл или что? Антон трясет головой, как собака, выходящая из воды, но Арсений не удивляется и даже не думает злиться, а в прикушенной нижней губе будто и вовсе прячет желание рассмеяться. Ира за его плечом цокает языком и закатывает глаза, и вот это уже похоже на заслуженное раздражение. — Строчка вылетела из головы вообще, — говорит Антон Паше, с трудом отвернувшись от Арсения. — Боже мой, Шастун. — Добровольский выразительно и по слогам зачитывает его реплику. — Может, кофе выпьешь? — Да нет, порядок. Давайте сцену заново отыграем. А потом кровоподтек на шее бледнеет и исчезает. Уже во вторник это просто небольшой след, в среду — блеклая тень, в четверг — гладкая кожа, и ничего больше не напоминает о лестничном пролете у бара, кроме въедливой избирательности памяти. Антон помнит и зачем-то не дает себе забыть, слышит близкую хрипотцу в словах, где есть много шипящих. Арсений говорит с «ж», «щ», «ш», «ч», а Антон слышит «еще», «чаще», «тише», «жестче», «сейчас». Арсений смотрит, как репетируют Чехова, тихо смеется, а потом шепотом зовет его — «Шаст», — потому что Паша звонит и пора репетировать, и Антон, это «ш» про себя протягивая, нагоняет Арсения, чтобы плечом к плечу через арьерсцену и кулисы вместе выйти на яркий свет. Антон себе вопросов не задает, как будто так ничего и не замечает, и весь месяц просто продолжает вылавливать в речи все эти плещущиеся, журчащие, чувственные «ж», «щ», «ш», «ч». — Сколько в русском языке вообще таких слов? — спрашивает он у Никиты в начале ноября. На кухне темно и холодно, на плите горит газ. — Считать не будем, — отвечает Никита и, пока они курят в форточку, а потом над плитой греют руки, сочиняет ему стихотворение. В строчках глаголы и существительные, а каждое слово рычит, шипит и потрескивает. Антон про себя стихотворение перед сном повторяет:

Глаза закрывать и чувствовать — плещется. Льется по краю, челюстью держится, Топит потоками, ветром разносится, Тянет, волнует, колется, режется. Ноет и кружится, Просится вырваться, Жжется до пламени — лишь бы смолчать. Не изрекается, не произносится, Томит, воюет, плачется, ломится.

Паша больше не вмешивается в диалоги, Стас и вовсе перестает приходить на репетиции. Антон наконец-то находит нужный взгляд и смотрит им на Арсения. Похожий достается и Ире тоже. У Антона начинают получаться движения: неспешные, но четкие, без плавности, но с решительностью. Он учится отвечать на голос голосом, шум ветра в лесу против переката волны. Низко и глубоко. Гортанно и хрипло, превращая стон в речь. Арсений все чаще задерживается в театре, чтобы обсудить пьесу и драматурга, Пашу и Стаса, костюмы и музыку, декорации и свет. Арсений если проходит мимо, то не огибает, а обязательно касается плечом. Если садится, то всегда рядом. Когда они наконец-то отмечают Бурю, Арсений, увязнув в разговоре с Димой и ни на кого не обращая внимания, все четыре стакана пива подряд прижимается коленом к колену Антона, отчего Антон боится лишний раз пошевелиться и в разговорах участвует вяло и невпопад. У Арсения щеки румянятся, кончик носа краснеет, в глазах блестит алкоголь, руки жестикулируют, язык жонглирует этими его «ж», «щ», «ш», «ч», а потом черный джип моргает два раза фарами в широкое барное окно — и Арсений опять уходит раньше всех. В ту ночь Антон, заплетаясь в ногах и втаптывая мокрые листья в асфальт, возвращается домой, и, на ходу рассматривая огни витрин, светофоров и проезжающих мимо машин, повторяет про себя стихотворение Никиты, и не понимает, почему идти обидно и совершенно не весело, почему неприятно скручивает живот, мысли не выстраиваются в ряд и отчего все черные машины вызывают неимоверное раздражение, а у дома решает, что его предел — это пять стаканов пива, а шестой уже лишний. Антон не замечает. Чувствует радостное волнение у входа в театр — скоро премьера. Он чувствует волнение, уже тяжелое, глубоко в животе — и нет, не голод, Антон не совсем уж дурак, но просто Арсений наклонился к самому виску, а тело на него теперь всегда отзывается только так. Антон думает, что это все напряжение перед премьерой, естественная реакция, ведь он же решил влечение сыграть и вот, получается, премьера пройдет — и все волнение пройдет вместе с ней. Антон умный, способный, излишней наивностью не отличается, но проходит октябрь — уже готовы декорации, выстроен свет и подобрана музыка, которая пьесу оттачивает и шлифует; близится к середине ноябрь — подходят к концу репетиции (пьесу ставят в начале декабря), а у него все еще ничего не складывается. С ним такого никогда не случалось, и оттого не выходит сложить два и два, потому что это не два и два, а цифра два и буква «ю», корабль и облако, похожее на овечку, то есть вещи на первый взгляд совершенно несовместимые — как их сложишь. А то, что Арсений на сцене подходит так близко, что запах кожи и леса щекочет в носу и заставляет забывать целые строчки; то, что в воротнике его рубашки две ключицы и впадинка; то, что слюны постоянно набирается слишком много и приходится часто сглатывать, чтобы голос звучал чище; то, что после репетиций воздух на улице несвежий, но сладкий; то, что каждую постановку Бури Антон смотрит из-за кулис и сны потом яркие, с всполохами песчаника, — это театр. В театре все яркое и всегда много чего происходит. — Вечером Эд на разогреве у крупных ребят. — Макар, прижав к груди бутылку пива, курит в окно. — Я имя твое охране скажу, чтобы пустили. — А потом еще чей-то концерт? — сонно потирает глаза Антон. — Да, но Эд играет полный сет. В приличном клубе, — объясняет Макар. — Можешь и на второй концерт остаться, или в гримерку приходи. Выпьем чего-нибудь. Антон отчаянно зевает, и Макар продолжает: — Начинаем в семь. Я буду рано, сам тебя в зале найду. Клуб элитный, не потеряешься. — У меня репетиция до семи. — Уйди пораньше, — пожимает он плечами. — Без опозданий, Шаст. Первые треки у Эда самые разрывные. Антон, все еще зевая, обещает не опаздывать и оставляет Макара на кухне. Сегодня в театре до обеда примерка костюмов, чай с реквизиторами и очередная отладка музыки и света. На сцене двигают декорации, Ира спорит с Пашей о том, какие нужны цветы, пока реквизиторы показывают им обоим вазы из тонкого стекла, чтобы легко разбились. Все заняты своими делами, так что Антон половину утра проводит на диване в гримерке, изредка улыбаясь появляющемуся в проеме двери Арсению, которому не сидится на месте. Антону тоже хочется поскорее на сцену: репетировать стало частью привычки и безделье кажется невыносимо скучным. — Идем, Шастун, — в который раз заглядывает Арсений в гримерку. — На один прогон время осталось. Начинают как обычно. Антон выходит на сцену, где на окне уже устроился одетый Глебом Арсений с сигаретой — настоящей, но не подожженной. Засидевшийся с утра, он кажется сегодня особенно энергичным и двигается по сцене будто с удвоенной силой, из-за чего Антон чаще на него отвлекается, попадая в реплики только удачей и тем, что за столько репетиций слова сами срываются с языка. За последний месяц пьеса действительно обрела форму, став почти объемной, живой. Они втроем сыгрались, сложились, и вот уже неделю Добровольскому со Стасом не к чему даже придраться. Все идет как всегда, а потом, в начале второго акта, на проигранной тысячу раз сцене и у Антона вдруг все складывается. Резко и отчетливо, как будто бьет локтем его под дых. Цифра два и буква «ю», корабль и облачная овечка вдруг совпадают и соединяются, становясь единым целым, когда после напряженного диалога, где Антон сидит на столе, а Арсений, до этого диким зверем бродивший по сцене, сумасшедше улыбается и берет нож — пластиковый реквизит, покрашенный под сталь. Он толкает Антона в грудь, заставляя почти лечь и упереться локтями в столешницу, зажимает между коленями его бедро — отчего-то особенно крепко, может, для равновесия, — опирается на стол ладонью и подносит нож к горлу. — Чувствуешь? — спрашивает он. Антон вдруг чувствует все: пластик искусственного ножа слева от кадыка, теплое дыхание на щеке, голос и запах. Арсений наклоняется еще ниже, задевая кончиком носа скулу, и, когда шепчет так, чтобы было слышно не только Антону, случайно мажет влажными губами по мочке уха. — Сейчас должно быть страшно. Антону действительно страшно. Костя должен перехватить нож, оттолкнуть Глеба и встать. Антон знает, что Арсений этого ждет, но вдруг не может пошевелиться. В животе кто-то будто играет с выключателем, щелкая вверх и вниз. Вверх — крутой подъем в гору на пассажирском сиденье, а затем краткая невесомость, когда приходит время на полной скорости спускаться вниз. — Шаст, — Арсений шепчет на этот раз очень тихо. Мир движется замедленно, только живот продолжает подниматься и падать с горы. Вверх и вниз. Антон смаргивает, чувствует, как крепко сжато бедро и как наливается кровью член, и думает только о том, чтобы Арсений не заметил. — В чем проблема? — повышает голос Добровольский. — Без понятия, — говорит Арсений нараспев и наконец-то скатывается со стола. — Антон, — зовет Паша. — Ты там отключился, что ли? Кровь шумит в ушах, и голос Добровольского кажется далеким и очень тихим. Антон резко садится и старается не смотреть на Арсения. Щеки горят огнем. — Голова закружилась, — бормочет он. — Дайте мне две минуты. В туалете он умывается, смотрит на себя в зеркало и касается рукой ширинки — член в ответ дергается и становится тяжелее. — Серьезно? — спрашивает он у зеркала. — Не Ира? Не Оксана? Не кто угодно еще? Арсений? Отражение сначала на него смотрит, а потом смеется. — Чертов Никита, — бормочет Антон, упираясь руками в раковину и дожидаясь, пока спадет возбуждение. — С кем поведешься… Он возвращается, и сцену начинают сначала. В этот раз на Арсения он толком не смотрит, стараясь думать только о тексте. Кое-как доведя пьесу до конца, Антон торопливо, ни с кем не попрощавшись, под недовольное Пашино ворчание уходит из зала и, не обращая внимания на заливающий экран телефона дождь, вызывает такси до клуба с концертом.