Буря

Bас ожидают медленные муки,

которые страшнее самой смерти.

И вас на этом острове пустынном

от моего проклятья не спасет ничто.

Антон уже давно не считает, сколько раз он слышал, как одетый Ариэлем Арсений повторяет эти слова. Бурю ставят по понедельникам и четвергам с начала сентября, и каждый раз только места на балконах остаются пустыми, а в партере приходится выставлять дополнительные стулья. Добровольский говорит, что пьесу очень полюбили преподаватели вузов — филфак, иностранные языки, история искусств, театральные факультеты, — и поэтому коридоры театра за пять минут до первого звонка пестрят шумной студенческой толпой, а после спектакля в партере до самого утра витает дух дешевого пакетированного вина. Студенты, несмотря на вино и не распродающиеся в день Бури бутерброды с красной рыбой и икрой, у Антона любимые зрители. До выручки буфета ему нет никакого дела; против вина в театре, пусть и самого дешевого, он тоже ничего не имеет — для кого-то же в том же буфете продают шампанское и коньяк, — а вот на то, как люди смотрят спектакль, он обращает внимание всегда. Конечно же, когда ты сам на сцене, следить за зрителями совершенно нет времени, хотя и тогда от них чувствуется настрой. Насколько зыбкой в напряженный момент будет тишина; докуда раскатится смех, который обычно начинается из середины партера и звуковой волной затрагивает остальные кресла; сколько продлится пауза в самом конце спектакля перед тем, как послышатся первые хлопки, — все это, в зависимости от зрителей, всегда будет звучать по-разному. Студенты, которые, скорее всего, в театр не так уж и хотели идти, не читали аннотаций, вряд ли платили за билет и сидят, разбросанные по залу, на самых непродаваемых местах, обычно ничего от спектаклей и актеров не ждут, и поэтому их очень легко театром впечатлить. Они рассаживаются по креслам, не жалуются на скрипящие ножки и слишком твердые спинки, не вчитываются в программки, не прячут далеко телефоны, смотрят на пока еще светлую сцену, глазами взвешивая тяжесть портьер, и не представляют, что, как только эти портьеры раздвинутся, они тут же, с первых отточенных слов, станут податливой глиной в руках актеров. Дело, конечно, еще и в самой постановке. Антон наблюдает за заканчивающейся Бурей и за Арсением, который не добавляет в голос крика, а все равно за шумом ветра слышен отчетливо и ясно, и уже не в первый раз думает, насколько Добровольский со Стасом знают, что делают. Театр для них — это уже давно не просто текст, костюмы и дыммашина на краю авансцены. В их ловких руках даже чуждый всему современному Шекспир, с которым за столетия чего только не делали, превратился в красочное кино с неоновым светом, современной музыкой и звуковыми эффектами. Антону из его продавленного кресла видны только спины актеров и лица зрителей на дальних рядах. Слушая Арсения, он наблюдает, как не ожидавшие ни музыки, ни света, ни того, что им вообще так понравится Шекспир, студенты все два часа не отрываясь следят за актерами на сцене, и почти нащупывает эту сраженную, совершенно очарованную тишину, которой каждый раз проникается и сам. Просперо отпускает Ариэля на волю, свет гаснет, погружая сцену во тьму, и в зале слышатся первые аплодисменты. — Ты ее наизусть не выучил еще? — веселым вихрем с букетом ирисов в руках к Антону подлетает Оксана. — Столько раз уже смотрел. Антон не успевает ответить из-за невесомой руки, которая опускается на плечо и привлекает к себе внимание. Арсений едва заметно сжимает пальцы, указательным упираясь в ключицу. — Кого подсиживаешь, Шастун, признавайся? — заговорщицки шепчет он над самым ухом. — Нацелен на роль Фердинанда, — подыгрывает Антон. — Но если что, сойдет и Ариэль. — Забирай! — восклицает Сережа из-за спины Оксаны. — Все забирай. Я этого Щербакова буквально зарежу… Эй, — шипит он в сторону, и Антон опять крутит головой, замечая крадущегося за спиной Арсения Лешу, — куда намылился? Леша, застуканный с поличным, замирает в комичной позе, и Сережа срывается к нему, чтобы тут же схватить за грудки. — Что он опять сделал? — шепотом спрашивает Антон. Арсений отвлекается от пылкой сцены и отчего-то медлит с ответом. — Ты же смотрел, а не я, — говорит он наконец, едва заметно улыбаясь. — Да все у них как обычно, — закатывает глаза Оксана, присаживаясь на уголок кресла и все еще прижимая к груди ирисы. На ее светлом платье они оставляют едва заметные пятнышки желтой пыльцы. — Леша, когда играет Тринкуло, слишком часто заигрывается, и под руку попадает Сережа. А на сцене кто их одернет? Вы представляете, — говорит она, пока на фоне гневно, а потому неразборчиво бормочет Сережа, — мне уже третий раз один и тот же парень дарит ирисы. — Она отнимает от груди букет и смотрит то на Антона, то на Арсения, словно проверяя, заметили ли они цветы. — Я не сразу даже обратила внимание, что парень один и тот же, но сейчас узнала его. Они же еще мои любимые, но он, наверное, просто угадал. — Кто там что угадал? — подает голос Леша, подходя ближе. Воротник его рубашки сбит набок, волосы взъерошены, но вид, как и всегда, невозмутимый. — Разобрались? — с ухмылкой спрашивает Арсений. — Помирились, — поправляет Щербаков и притягивает к себе упирающегося Матвиенко. Сережа из объятий вырывается и, продолжая рассерженно бормотать, отходит в сторону, но гневом больше не пышет. — Так что угадали? — повторяет Леша, присаживаясь на опасно скрипнувшую ручку кресла. — Цветы, — повторяет Оксана. — Какой-то парень уже третий раз дарит одни и те же. Красивые ведь, правда? Леша забирает букет, вертит его из стороны в сторону и возвращает Оксане. — Симпатичный? — придирчиво спрашивает он. — Букет? — не понимает Оксана. — Парень. — Очень, — улыбается она чуть смущенно. — Значит, надо брать, — деловито сообщает Леша. — Куда? — За что, — поправляет ее Щербаков. Рука на плече мягко сжимается и исчезает. Антон, отвлекаясь от не понимающей намеков Оксаны, смотрит, как Арсений бесшумно скрывается за кулисами, и выбирается из кресла. — Я Пашу пойду искать, — шепчет он Сереже, который, застыв, разглядывает ирисы. — Можешь сесть. Антон доходит до арьерсцены, когда за спиной слышится делано веселый вопрос: — А вам не кажется, что этот парень с цветами ведет себя подозрительно? Леша с Оксаной, перебивая друг друга, начинают с ним спорить, но Антон выходит в коридор и вместе с запахом ирисов оставляет их голоса среди кулис. В гримерке в тусклом свете настольной лампы Арсений стирает остатки грима. Он уже успел переодеться, и костюм Ариэля песчаной змейкой свернулся на ручке дивана за его спиной. — Вот скажи мне, Шастун, — говорит Арсений не поворачиваясь, — у тебя же есть дом. Я его даже видел. Почему ты постоянно тут? — Перед Бурей обсуждали «Идена» со Стасом. — Антон облокачивается на платяной шкаф и вытягивает ноги, которые сразу же занимают половину гримерки. — Потом хотел поговорить с Пашей, но он ушел до спектакля. Арсений смахивает в ведро ворох использованных салфеток и плавно поворачивается на стуле. — «Мартин Иден», значит? — спрашивает он, поправляя манжеты рубашки. — «В тот самый час, когда он перестал бороться, судьба ему улыбнулась» и все остальное? — Почему ты не стал читаться на роль? — Не ассоциирую себя с героем. — Арсений застегивает на запястье ремешок часов. — К тому же где ты видел, чтобы Мартину Идену было за тридцать? Сколько ни гримируй, среди моих коллег все равно останется прямой конкурент. — Там есть и другие роли, — замечает Антон. — Половину придется играть Диме. — И он отлично с ними справится, — рассеянно отвечает Арсений. — Ничего не имею против Лондона, но все-таки «Мартин Иден». — Он морщит нос и снимает невидимую пылинку с рукава. — Столько драмы, а все ради чего. — Чего? — не удерживается Антон от улыбки. — Ради влюбленных в его хрупкий гений студенток, конечно. — Арсений, не вставая со стула, грациозно расчерчивает воздух: — Ах, я такой мускулистый писатель, как я хорош, а как красиво я страдаю. — Он трагично откидывает голову, а потом резво встает. — Но у тебя получится. Если кого-то на его месте представлять, то вот как раз. — Спасибо? — хмыкает Антон. — Хотя, если честно, не похоже на комплимент. — Комплиментом и не было, — убеждает его Арсений. — Просто объективное замечание. — Продолжая дурачиться, он делает из пальцев экранчик, сквозь который смотрит на Антона: — Похож. — То есть «Мастер и Маргарита» тебе больше нравится? — О чем с тобой говорил Пашка? — щурится Арсений. — Он сказал после того, как я сам догадался. — Смышлено, — фыркает Арсений. — Конечно, «Мастер и Маргарита» лучше. — За роль Мастера пришлось бы драться? — усмехается Антон. — Не думаю, — пожимает плечами Арсений. — Потому что есть Мартин Иден. — Он указывает на Антона, а затем принимает утрированно театральную позу: ногу выставляет вперед, приподнимает подбородок и зачем-то выпячивает нижнюю губу: — А есть Мастер! Сценка выходит комичной, и Антон, не удержавшись, смеется. Арсений ему, как благодарному зрителю, кивает. — Так ты ждешь Пашу или уходишь? — Ухожу. — Он сказал, что ты предложил друга на роль, — говорит Арсений, пока они по коридору идут к выходу. — Предложил, — кивает Антон. — Но ему пока не сказал. — Это тот друг, который по пригородам любит путешествовать? — Он самый, — улыбается Антон формулировке. Зрители уже разошлись, и в отсыревшем дворе совсем тихо. Антон предлагает Арсению сигарету. Тот сначала колеблется, но потом соглашается и прикуривает от зажигалки, спрятанной в лодочке ладоней. Запрокинув голову, он выдыхает дым, тут же перехватывая увлекшийся было взгляд Антона, и одними глазами — подняв брови и чуть прищурившись — просит озвучить мысль, с которой на него смотрят. — На самом деле, выдалась пара дурацких дней, — говорит Антон со смешком. — Ты занят сейчас? — Собирался ехать домой. — Может, в бар? Арсений недолго молчит, и по нему не выходит прочитать ничего: раздумывает ли он, решает, что сказать, или уже знает ответ? — Меня ждут, — качает Арсений головой и делает последнюю затяжку. — Увидимся на спектакле? Антон рассеянно кивает и протягивает руку. — Арс, — говорит он, задерживая его ладонь. — Шастун? — вторит ему Арсений. — Я бы хотел видеться не только в театре. От волнения рука потеет. Антон быстро разрывает рукопожатие и прячет ее, липкую, в карман. — А я бы не хотел ничего выносить за его пределы. — По-моему, уже поздно, — вместе со словами у Антона вырывается нервный смешок. — Ничего не произошло, из-за чего могло стать поздно, Шастун. Антон бы предпочел, чтобы Арсений смотрел куда угодно — под ноги, на щербатый асфальт, на каменную девушку или ее собачку, на ветки деревьев или на тлеющий уголек сигареты, — но Арсений смотрит отрешенно и прямо. Смотрит так, как никогда не делает этого на сцене. В расслабленной позе, словах и отсутствии всякой неловкости читается безучастная к Антону прямолинейность. Это даже не отказ, потому что Арсений не говорит «нет». Арсений говорит: — Не ищи в случайных совпадениях больше, чем в них есть, ладно? Антон еще раз кивает, как болванчик на приборной панели, и, заполняя паузу и зыбучее чувство пустоты в желудке затяжкой, смотрит, как Арсений вежливо улыбается и уходит. В единственном горящем во дворе окне мелкими лампочками мигает гирлянда, напоминая, что скоро январь.

⋘﹏﹏⋙

— Будь здоров, — терпеливо говорит Добровольский, когда Антон, заглянув на полку с надписью «Кукольный дом», в третий раз оглушительно чихает. Реквизитор, Татьяна Анатольевна, бойкая женщина с пепельно-седым ежиком волос и шелковым шарфом на шее, которую каждый в театре зовет «Татьяночка», ласково Антону улыбается. — Еще бы не расчихаться. Этот перестали ставить еще до того, как Паша к нам пришел. Антон трет ладонью покрасневший нос и поворачивает фарфоровую собачку мордой к окну. — А почему не выбросите? — А где ты потом все это найдешь, если понадобится? — Татьяночка смотрит на него с добродушным удивлением. — Мы здесь никогда ничего не выбрасываем. — Оно и видно, — смеется Добровольский, поддевая пальцем трость с железной мордой льва вместо ручки. — Это чья была? — Так я тебе и вспомню, — ворчит реквизитор. — Чья-то точно была. Вы зачем пришли? — Шастун? — зовет Паша. Антон, с трудом оторвав взгляд от покрытого слоем пыли роскошного поросенка из папье-маше на узорном блюде, рассеянно поворачивается. — Показывай, что принес, — толкает его Добровольский в плечо. — Ах, да. — Он хлопает себя по карманам и протягивает завернутую в несколько газет металлическую зажигалку. — Не работает. — А почему мокрая вся? — хмурится Татьяночка и отходит с зажигалкой к столу. — Я перестарался с заправкой, — признается Антон. Все втроем склоняются над блестящей позолоченным боком зажигалкой, лежащей на пропитанных бензином газетах, и Антону кажется, что они с Пашей принесли ветеринару приболевшего домашнего кота, а теперь с волнением ждут вердикт врача. — Колесико не дает искры, — говорит наконец реквизитор. — Можно починить? — взволнованно спрашивает Добровольский, и ощущение похода к ветеринару усиливается. — Должно быть запасное. — Татьяночка встает со стула и уходит вглубь реквизиторской. — Из какой пьесы-то? Паша идет за ней, и Антон невольно тянется следом. — Да из новой, — отвечает Добровольский. — Только что на репетиции сломалась, а спектакль через полчаса. Она останавливается у одной из полок, на которой стоят три коробки с именами: Глеб, Костя и Катя. — Чья? — спрашивает Татьяночка, водя рукой между коробками. — Не знаю. — Антон растерянно оглядывается на Пашу. — Мы же оба ею пользуемся. — Кто на сцену ее в кармане выносит? — терпеливо улыбается ему реквизитор. — Арсений, — бодро кивает Антон. — Получается, Глеб. — Она забирает с полки коробку и пропускает вперед Добровольского, который с волнением пытается заглянуть внутрь. — А вы тут что крутитесь, Павел Алексеевич? — ласково, но со стальными нотками спрашивает Татьяночка. — Все и без вас починим. Идите, готовьтесь, — мягко подталкивает она его в спину и кидает на Антона выразительный взгляд. — Точно почините? — с тревогой спрашивает Добровольский. — Мы еще успеваем за новой кого-нибудь послать. — Иди, иди, Пашенька, — добродушно убеждает она. — Выпей кофе. А лучше коньячку. — Татьяночка садится обратно за стол и, убедившись, что Паша, неуверенно оглядываясь, все-таки уходит, обращается к Антону: — Такой он у вас, конечно… Суетный. И как вы с ним справляетесь? Вот что, спрашивается, прибегал? — говорит она, разбирая зажигалку на части и откладывая в сторону вату и фитиль. — Неужели у нас тут другой не найдется. Признавайся, не Арсений же сломал? — Он мне ее во втором акте кидает, а я не поймал, — виновато улыбается Антон. — С тех пор не зажигается. — Ну, ничего, — бормочет реквизитор и достает из коробки бумажный пакет. — Тут все, что может из вещей Глеба когда-то сломаться, — объясняет она Антону. — И запчасти найдутся. Антон кивает и, оставив ее наедине с зажигалкой, отходит к полкам. — Только ничего не переставляй, — встревоженно кричит Татьяночка вслед. Реквизиторская похожа на блошиный рынок, на котором вместо хаоса царит разлинованный порядок. Расставленные вдоль узкого прохода лакированные деревянные полки упираются едва ли не в потолок, заслоняя люстры. Из-за этого свет в комнате тусклый, почти таинственный, и чем дальше Антон заходит, тем сильнее ему кажется, что он не в реквизиторской своего театра, а в кладовой сумасшедшего барахольщика. С полок на него смотрят старинные бронзовые подсвечники в потеках воска, расписные глиняные кувшины, пачки дореволюционных банкнот и даже еще один сундук, совсем как в гримерке, тоже доверху заполненный артиллерией — ружья, пистолеты и кольты, — вот только это оружие начищенно блестит и разве что не подмигивает хромированной сталью всем, кто на него посмотрит, так и призывая вызвать хоть кого-нибудь на дуэль. На одной из верхних полок, почти у самого потолка, Антон замечает целый выводок фарфоровых собачек, похожих на ту, что в одиночестве стоит у входа. Вот только здесь собачки собрались совершенно разные. Антон поочередно рассматривает каждую, вглядываясь в выражения морд, и заключает одно: чем дольше смотришь в глаза фарфоровой собачки, тем менее похожей на собаку она становится. Хотя, опять же, может, и собачки думают об Антоне то же самое. Он неторопливо идет дальше, по пути рассматривая человеческий череп и гадая, Йорик ли это или просто учебное пособие какого-нибудь врача, огибает обитые красным бархатом колченогие стулья, проходит целый ряд с посудой — тарелки, чашки, ложки, супницы и менажницы, — как его взгляд привлекает спрятанный за небольшим кофейным столиком стеллаж, на котором вместо названия спектакля от руки на тетрадном листе написано «Арсений». Антон подбирается ближе и с любопытством рассматривает вазу из хрупкого, прикоснись — разобьется, хрусталя, целую коробку со старомодными очками и пенсне, потертые записные книжки и табачную трубку цвета слоновой кости. Вещей на полках не очень много, но каждая кажется неслучайной и сложенной здесь не просто так. Антон касается расписной деревянной лошадки и вчитывается в этикетку на старомодной бутылке из-под абсента. — Готова твоя зажигалка. — Бодрый голос Татьяночки над самым ухом заставляет вздрогнуть: Антон и забыл, что в реквизиторской не один. Он берет протянутую зажигалку, откидывает крышку и щелкает колесиком — пламя в теплой комнате горит ровно и весело — и искренне благодарит. Татьяночка отмахивается и кивает на стеллаж. — Чем ты там заинтересовался? — Необычный набор предметов. — Антон улыбается немного смущенно, будто его застали за тем, как он подглядывает в замочную скважину. — Это все для Арсения? — Это все Арсения, — мягко поправляет его реквизитор. — Это, и вон коробка еще, — кивает она в сторону рабочего стола. — Вчера притащил. — Он помогает собирать реквизит? — удивляется Антон. — Как сорока, — улыбается Татьяночка. — Мы с девочками не перестаем удивляться, где он все это находит. Вот его, например, — она показывает на кофейный столик из резного красного дерева, — летом притащил из Парижа. Как довез, не знаю, но ни скола, ни царапинки. Ты посмотри какой! — Она ласково оглаживает столик. — И каждый раз по мелочи что-то приносит. Наметанный у него глаз, — говорит Татьяночка, и Антон замечает уже ставшую привычной мечтательную нотку, появляющуюся в голосах у коллег, когда речь заходит об Арсении. — Такими актерами театр и живет. Она цепляет Антона за локоть и медленно ведет вдоль полок, пускаясь в подробный рассказ о каждом предмете и вспоминая, кто из актеров, бывших сотрудников или режиссеров принес ту или иную вещицу и в каком спектакле она служила. Антону неловко ее торопить, но он то и дело смотрит на часы над дверью. До спектакля четверть часа, зажигалка давно в кармане, а ему бы уже стоять за кулисами. — Шастун? — голос, звонко отражаясь от окон и затухая в мягкой обивке, раздается с противоположного конца комнаты. Антон облегченно выдыхает. — Неужели не починили еще? Арсений, с волосами уже приглаженными на советский манер, в шерстяных брюках и подтяжках поверх рубашки, останавливается между печатной машинкой и пыльной искусственной пальмой, достающей ему до плеча. Он прищуривается, острым взглядом наверняка подмечая локоть Антона, цепко захваченный дамской рукой, и присвистывает. — Татьяночка, — в голосе ни отзвука от иронии, только досадное удивление. — А что это вы тут прогуливаетесь? — Да вот, показываю Антону твои же находки. — Реквизитор расплывается в улыбке, но хватки не ослабляет. — То есть вы в святая святых теперь всех подряд пускаете? — Только тебя должны пропускать, Арсюша? — Желательно, — важно кивает Арсений, и Антон маскирует вырвавшийся смешок под весьма неправдоподобный чих. — Будь здоров, Шастун. — Спасибо, — говорит Антон, но Арсений на него и не смотрит. — Так что наша зажигалка? Пациент скорее жив, чем мертв? — Пациент полностью жив, — бойко кивает Татьяночка. — У вас спектакль уже, Арсюш? — Точно. — Арсений хлопает себя по лбу и всматривается в часы на запястье. — С вами, как обычно, теряю счет времени. Но нужно бежать, и Антона с собой придется забрать. — Он расстроенно качает головой, словно говоря: «Я бы оставил, но там куда без него, он вроде тоже играет, сами понимаете». — Отпустите? — Конечно, бегите. — Локоть наконец-то на свободе, и Антон, широким шагом минуя полки, замирает рядом с Арсением. — С богом! — И вас так же, — желает ей Арсений, не скупясь на белозубую улыбку и легко подталкивая Антона в спину, — и вам того же. Я потом еще забегу. Они оставляют разрумянившуюся от этого внезапного появления Татьяночку в реквизиторской и идут к кулисам. Антон посматривает на Арсения краем глаза, отмечая, что, как только за ними закрылась дверь, в нем тут же не осталось ни следа от яркой улыбки и джентльменских повадок, и не удержавшись фыркает. — Ты там сколько бы еще проторчал, Шастун? — живо отзывается на звук Арсений. — Меня Паша чуть вместе с подтяжками не съел. — А что он сам не пришел? — удивляется Антон. — Ах, Арсений, — он морщит нос, передразнивая Добровольского, — «сходи за Антоном, что же он там застрял, а я так занят, так занят». А сам знает, что у Татьяночки перед носом лишний раз лучше не отсвечивать. Она, если занята, может и нарычать, а обруганный перед спектаклем режиссер… Арсений не договаривает, а просто закатывает глаза и подталкивает Антона через дверь к кулисам. — Ты, конечно, смешно этим всем пользуешься, — заключает Антон, и Арсений насмешливо приподнимает бровь. — Ты про что? — Не притворяйся. — Антон от него отмахивается, улыбаясь. — У нее вид был такой, будто в комнату ее первая советская любовь ворвалась. Так еще и не молчаливая же, нет, — тянет он, присаживаясь на ручку кресла. — Ты ведь болтаешь. — Тут Антон добавляет в голос утрированной хрипотцы и патетично кладет руку на сердце, повторяя слова Арсения: — «Татьяночка, я теряю счет времени». — Я так не говорю, — отвечает Арсений басом. — Так и говоришь, — веселится Антон. — И ведь самое дурацкое, что работает же. На всех подряд. — Вообще на всех? — прищуривается вдруг Арсений. — Насколько я замечал, да, — серьезно отвечает Антон. — На всех. — С тобой я так не делал. — Попробуй? Арсений в ответ только молча его разглядывает, большими пальцами уцепившись за подтяжки, а потом подходит ближе, коленом отодвигает ногу Антона в сторону и встает прямо посередине. — Зачем, если с тобой работает совсем другое. — Что, например? — вскидывает голову Антон. Арсений с ответом вновь медлит. Пальцы его правой руки отпускают подтяжку и вдруг касаются подбородка Антона. — У тебя губы красивые, — говорит он, укладывая большой палец точно по центру нижней. — Ты знал? Антон осторожно, чтобы не спугнуть руку, качает головой. — К ним хочется прикасаться. Это хорошая черта. Правильная. — Вообще всем хочется? — спрашивает Антон, и Арсений усмехается, но руку не убирает, сначала очерчивая нижнюю губу, а затем немного ее отгибая. — А еще ты никогда не молчишь, — не отвечает на вопрос Арсений, пока где-то за его голосом, незамеченный, звенит второй звонок. — Может быть, дело в этом. Хочется прикоснуться, чтобы ты наконец-то немного помолчал. — Сам такой же, — бормочет Антон и, осмелев, кончиком языка обводит подушечку пальца. Кожа на вкус как крем для рук из гримерки — химия и пыльная роза, — но Антон не замечает вкуса и видит только, как с Арсения на крошечную долю секунды словно слетает маска: он прикрывает глаза и быстро облизывает губы. В этом жесте Антон читает победу. В нем же он читает и просьбу. Словно Арсений, ни слова не говоря вслух, просит: «Сделай так еще». Антон слушается и касается языком еще раз, на этот раз захватывая не только подушечку, но и всю фалангу. От собственной смелости перед глазами искрит, а язык колется, будто он облизал батарейку. — Шастун. Тон предупреждающий, но Антон, отзываясь на свою же фамилию, как на пароль, отнимает руку Арсения от губ и тут же его к себе притягивает, используя так удачно подставленный локоть как лассо. Антон подлавливает его неожиданно, почти что саечка за испуг, а затем целует. Где-то там, снаружи, в поцелуй пытается прорваться третий звонок, но звук колокольчика проглатывается тяжестью кулис, а Антону совершенно плевать и на спектакль, и на зрителей, и на наверняка нервничающую Иру с другой стороны сцены, и даже на Пашу в зале. Он радуется, что ручка кресла скрадывает восемь сантиметров разницы в росте и поэтому не нужно ни наклоняться, ни тянуться, и за шлевки ремня привлекает Арсения ближе. Арсений, распаленный только ему одному известно чем — быть может, отличной репетицией, близким спектаклем, гулом зала всего за двумя слоями портьер, а может, и самим Антоном, откуда Антону знать, — отвечает на поцелуй так же увлеченно, как и играет любую из своих ролей. Кончиком языка обводит нижнюю губу, тянется ближе и ощутимо себя одергивает, пока его пальцы, которые так и норовят соскользнуть в волосы, оттягивают воротник рубашки, будто помнят, что прическа Антона должна продержаться как минимум полтора часа до антракта. Антон, все еще удерживая на весу его локоть, целует увлеченно и крепко. Он скользит языком глубже и с удивлением не встречает сопротивления. Арсений ему открывается, впускает глубже, и от такого доверия член моментально наливается кровью, и так и подмывает Арсения к себе за лопатки прижать еще ближе, а дальше… Арсений отстраняется, когда в зале слышатся аплодисменты. Тыльной стороной ладони вытирает губы, мельком ловит свое отражение в зеркале и поправляет воротничок рубашки. В темноте кулис о закончившемся поцелуе говорят только влажные губы и едва сбитое дыхание, которое он выравнивает двумя глубокими вдохами, а потом Антону вздернутым носом кивает и улыбается одними глазами. — Вот так это и должно работать, Шастун, — говорит он, прежде чем выйти на сцену. — Поддерживать актерскую страсть. Мы об этом будем помнить до антракта, — он показывает рукой на себя и Антона, — а зритель просто почувствует напряжение. Оно-то нам и нужно. Арсений скрывается за кулисами, звукорежиссер включает музыку, и аплодисменты затихают. Спектакль начался.